Академия Высших: выпускники (СИ)

Глава 4. Будни разрушителя

Почему деструкторы не убегают от своих хозяев, Мураски точно знал. Им просто некуда бежать. Другой вопрос: почему конструкторы не убегают от своих заказчиков? Они-то могут создать себе подходящий мир и скрыться в нем. Но почему они так не делают? Или все-таки делают? Ведь зачем-то Академия выпускает каждый год десяток создателей. Как и десяток разрушителей, впрочем. И не сказать, что они сидят без дела. Вот он, Мурасаки, точно не сидит. Без дела он мог позволить себе только лежать. Когда уставал. Вот он и лежал, глядя в небо, и думал о разных бесполезных вещах.

Все чаще ему приходила в голову идея, что хотя они бессмертны в понимании обычных людей, на самом деле они не живут вечно. Старение Высшим не грозит, болезни тоже. А что еще значится в причинах смерти? Травмы? Мимо. Хотя, конечно, прямое попадание ядерной боеголовки… С другой стороны, как бы эта боеголовка в него попала? И даже если попадет, Высший сумеет остановить любые реакции, что в ней, что в себе.

Но есть нечто другое. Определенно есть. Какая-то сила, которая заключена в Высших. Ведь не зря в последний день перед выпуском они проходили эту странную процедуру проверки потенциала.

Логично, что-то такое должно быть. Ведь Высшие должны откуда-то брать силы на разрушение или создание. Из ниоткуда не берется ничего. Высшие в буквальном смысле отдавали себя каждому акту творения или разрушения. И наверное, этих сил было довольно много, чтобы продуктивно служить своим хозяевам… веками? Тысячелетиями? Но все силы иссякают, рано или поздно. И рано или поздно силы закончатся и у Мурасаки. И тогда он что? Растает? Исчезнет? Превратится в обычного человека, который состарится и умрет? Скорее всего. Если только он не научится восстанавливать запас этих сил. А где их восстанавливать и как – Мурасаки не знал. Это им не объясняли

Вспоминая учебу, он видел, что им вообще мало что объясняли. Их учили пользоваться собой и относиться к себе как к сложному компьютеру. Вот здесь есть ресурсы на то и на это. Можете сделать это или то. Правильнее будет вот так. Продуктивнее вот так. Повысить производительность можно эдак. И не забывайте протирать пыль на горизонтальных поверхностях. О том, как они устроены внутри, им никто не рассказывал. Только в самых общих чертах, как тогда Констанция Мауриция: «у Высших не может быть детей». И книг на этот счет не было. И обучающих видео. Может быть, потому, что никто толком и не знал, откуда берутся Высшие и как они на самом деле устроены внутри. И за счет чего они могут все то, что могут. Научились отличать конструктора от деструктора, учат каждого заниматься своим делом – и на том спасибо!

Мурасаки закрыл глаза, потом снова открыл. Небо определенно ему нравилось больше, чем пляшущие красные пятна под веками. Можно, конечно, снять напряжение с сетчатки, погасить все эти микроколебания и импульсы, – все в его силах. Но с его силами заниматься такими мелочами – все равно что устраивать извержение вулкана ради яичницы. Поэтому он просто лежал и смотрел на небо и думал о всякой ерунде, чтобы не думать о серьезных вещах. Хотя в его положении – поди разберись, что ерунда, а что серьезные вещи. У Высших нет ни психоаналитиков, ни супервизоров, которые помогли навести порядок в мыслях и чувствах. Даже книг или фильмов про Высших нет, потому что Высшие не пишут книг и не снимают фильмов. А все остальные – некомпетентны и едва ли в состоянии понять, что творится в голове, сердце и остальных частях тела Высших. Мурасаки вздохнул. Наверное, вот для этого и нужны друзья – поговорить. Но друзей у него тоже нет. Не то чтобы Высшим было сложно дружить. Высшим было сложно дружить с одержимым Высшим. А Мурасаки считали именно таким. Одержимым. Свихнувшимся на своей первой любви. И ему было абсолютно, полностью наплевать, что о нем думали.

Он развернул сеть ловушек на Сигму по всем уголкам всех мыслимых и немыслимых реальностей. Он тратил на это все свободное время, пока сеть не опутала все, где был хоть какой-то намек на возможность физического существования. Но все оказалось впустую. Сигмы не было нигде. Совсем нигде. Мурасаки ждал и надеялся, что какая-нибудь ловушка сработает раньше, чем он исчезнет. Но пока ловушки молчат – только и остается, что смотреть в небо, лениво лепя из облаков прекрасные воздушные замки и отпуская их в вольное плавание по волнам ветра.

– Прохлаждаешься? – голос прозвучал едва ли не раньше, чем рядом с Мурасаки появилась его обладательница.

– Скорее, отлеживаюсь, – ответил Мурасаки и с неохотой сел.

Констанция Мауриция совсем не изменилась. То же легкое презрение в голосе, тот же взгляд свысока. Те же тяжелые черные волосы. То же глубокое декольте. А платье у нее все равно каждый раз было новое.

– Чем обязан, Констанция Мауриция?

– Ты ушел, не попрощавшись. Решила узнать, как у тебя дела.

Мурасаки пожал плечами. Красная бабочка вспорхнула с лилового кружевного цветка на одном из рукавов и неохотно перелетела на настоящий кустик неподалеку.

– Мне кажется, я как раз попрощался, – улыбнулся Мурасаки. – А еще мне кажется, что для светского визита прошло слишком много времени.

– Умный мальчик.

Мурасаки покачал головой, но ничего не сказал. Он так и не простил ее за то, что она сделала с Сигмой. Но он больше не был мальчиком. Хотя, наверное, кураторам тяжело поверить, что позавчерашние дети превзошли их. Вот они и не верят. Но от их веры или неверия ничего не меняется.

– Так зачем я вам нужен?

Констанция рассмеялась.

– Ты раньше умел вести светские беседы, Мурасаки.

Мурасаки снова пожал плечами и снова с рукава вспорхнула бабочка – на этот раз другая, мелкий голубенький мотылек. Когда только успел присесть?

– С некоторых пор, Констанция Мауриция, я разрешаю себе не соблюдать правила этикета.

– Почему же?

– Слишком много миров, слишком много правил.

Констанция улыбнулась так, словно его ответ ее позабавил.

– Кстати, а почему ты не сменил имя? После Академии все меняют имена.

– Если я не сменил, значит, не все. Вас подвела формальная логика.

Констанция рассмеялась.

– Что ж, шутить ты себе все еще разрешаешь.

Мурасаки смотрел на Констанцию Маурицию и молчал. Если она так долго не переходит к делу, значит, опасается, что он может отказать. Знает ли она, что он сорвался с ментального поводка? Скорее всего, еще нет. А если не знает, то чего она опасается? Или она подозревает, что ее дело несколько превосходит возможности ее управления? А вот это уже интересно.

– Так почему? – повторила вопрос Констанция, и Мурасаки понял, что она спрашивала всерьез.

Он посмотрел, нет ли на его рукаве бабочек, и только потом пожал плечами.

– А какая разница, как меня зовут? Кому я нужен, тот меня найдет.

– Вот, значит, в чем дело. Надеешься, что Сигма жива и будет тебя искать. Я не ошиблась?

Мурасаки холодно смотрел на Констанцию. Она угадала. Но дело было не в этом. А в том, что он не собирался обсуждать с ней Сигму. Хватит, однажды он уже допустил эту ошибку. А расплачиваться пришлось Сигме.

– Давайте перейдем к делу, Констанция Мауриция. Что вам от меня нужно?

– Участие в одном проекте. И скажу сразу, что твои хозяева дали согласие.

– Я проверю, – ответил Мурасаки.

Констанция коротко усмехнулась.

– Разумеется, – она махнула рукой и перед глазами Мурасаки развернулась запись Совета. Не вся, конечно, а там, где они получили разрешение на использование Мурасаки. – Устраивает?

– Нет, – ответил Мурасаки, – я проверю сам. Если решу участвовать в вашем… проекте.

– Тебя никто не спрашивает.

Мурасаки рассмеялся. Нет, она правда думает, что держит его на поводке? Они все так думают? Что он им подчиняется, что у них есть способы им управлять и командовать? Он просто заперт в ловушке своей силы и своих возможностей, ему некуда деваться, некуда бежать. И все, что он делает по их заказу, он делает только потому, что больше ему нечего делать. А если ничего не делать, он сойдет с ума. Но это не значит, что он будет выполнять все их команды.

– А теперь, когда ты перестал веселиться, давай поговорим о деле.

Мурасаки молчал. Он почти решил, что откажется. Хотя бы ради удовольствия посмотреть на разочарование Констанции. Если бы она не упомянула Сигму, он подумал бы над ее предложением. А теперь ему все равно, каким оно будет. Но Констанция восприняла его молчание за продолжение разговора.

– Ты когда-нибудь слышал про могильник?

– Нет.

– Так и должно быть, – с удовлетворением кивнула Констанция. – Никто не должен был слышать про этот мир. Это место, где заключены древние силы. Или просто – Древние. Их остаточные эманации – те самые силы, которыми мы до сих пор пользуемся. Ты тоже. Ты можешь представить их мощь, если тебе хватает крошечной тени от них, чтобы разрушать миры.

– Пожалуй, я не буду представлять их мощь.

Констанция кивнула.

– Они не персонифицированы.

– Я слышал.

– Скорее всего все, что ты про них слышал, правда.

Мурасаки задумался, вспоминая.

– Я почти ничего не знаю про Древних. Думал, это что-то вроде легенды. Каждая цивилизация на заре существования сочиняет мифы о происхождении мира. Кто-то великий что-то сделал. Ничего не было, потом появилось слово. Была темнота и в ней носился дух.

– Это все они. Древние силы. Те, что и были этим самым ничего. С огромным потенциалом. Который они проявляли самыми разными способами. Пока не появился разум. И этот разум не хотел умирать. Поэтому он придумал способ усмирить Древние силы. Мы усыпили Древних и воплотили в могильник. Но сейчас Древние начали просыпаться. И у нас есть только один способ с ними справиться.

– Уничтожить могильник? Я вам нужен для этого?

Констанция покачала головой.

– Нет. Могильник уничтожать нельзя. Тогда Древние окажутся на свободе. Могильник – это особый мир. В особенной реальности. Но она – часть нашей реальности. Такая же… как… – Констанция задумчиво осматривалась в поисках подходящей аналогии. – Как обратная сторона кожи. Ты не сможешь ее удалить, не навредив всему организму.

Мурасаки думал. И никак не мог понять, чего от него хочет Констанция. Придумать способ уничтожить Древних? Едва ли. У них там есть… кому думать.

– И какую роль вы отводите в этой игре мне?

– Связного, – улыбнулась Констанция.

Мурасаки поднял брови.

– Связного? С кем? Зачем?

– В этом мире есть наш эмиссар. С ним надо поддерживать связь. И контролировать его действия.

– И почему вы выбрали меня?

– Потому что это Сигма, – просто ответила Констанция, и в ее глазах вспыхнул огонек удовлетворения.

Мурасаки молчал. Ради этой фразы она пришла сюда, к нему, завела весь этот разговор, задела Сигму – чтобы проверить, не забыл ли он ее до сих пор. А он так ждал этого момента! Не разговора с Констанцией, а момента, когда он узнает, где Сигма. И что? Он вот-вот узнает, а его сердце молчит. Он даже не волнуется, не говоря уже о радости. Да, он не хотел бы узнать о Сигме от Констанции, но не все ли ему равно? Он отвел глаза от Констанции и посмотрел на дерево, и под его взглядом оно начало дряхлеть – отпали молодые ветки, пожухли листья, блестящая молодая кора взбугрилась и пошла трещинами. Мурасаки повернулся к Констанции.

– Вы лгали мне про Сигму тогда, можете соврать и сейчас.

– Бессмысленно, Мурасаки. Тебе придется с ней общаться. Зачем мне лгать сейчас?

– Откуда мне знать? Я ведь не знаю, зачем вы лгали тогда.

– Ради инициации. Ваше расставание весьма продвинуло обучение вперед. Не только твое обучение, а сразу двух потоков. Студентам нужны потрясения, и кураторы их устраивают.

– Потрясения, – повторил Мурасаки. – С ума сойти. А теперь вы приходите ко мне и рассказываете какую-то байку про Древние силы, потому что снова кому-то нужны потрясения?

– Это не байка, – оборвала его Констанция. – Ты думаешь, что после того, как мы расстались, я бы пришла к тебе без крайней нужды?

– Я не думал о вас, Констанция, – ответил Мурасаки.

Она покачала головой, совсем как в студенческие времена, когда он позволял себе лишнее.

– Я предлагаю тебе выгодную сделку. Ты обеспечиваешь контроль над Сигмой, а в обмен получаешь сведения о том, где она находится. И возможность с ней общаться. Ты же этого хотел – найти ее.

Мурасаки поднял глаза и осмотрелся, будто не понимал, где он. И все, куда падал его взгляд, рассыпалось в пыль: старое дерево, трава под ним, бабочки и мотыльки. Мгновенье – и они с Констанцией оказались сидящими на красной потрескавшейся глине.

– Нет, – сказал Мурасаки, – убирайтесь.

Констанция нахмурилась.

– Нет?

– Вы не расслышали? Нет. Убирайтесь.

Она явно этого не ожидала, откинула волосы за плечи и подалась вперед.

– Почему, Мурасаки?

Он закрыл глаза, чувствуя, что теряет контроль над собой. Он не хотел уничтожать Констанцию. Он разрушитель, а не убийца. Это разные вещи. Хотя бабочек, конечно, жаль. И всех тех жучков, червячков и грызунов, которые жили в почве, выжженной им за долю секунды. Они ни в чем не виноваты. Мурасаки вздохнул и открыл глаза.

– Потому что я слишком люблю Сигму, – холодно сказал он, – чтобы обменять ее свободу на собственные желания.

– Любишь? Ты веришь в любовь? – Констанция насмешливо приподняла брови. – Я думала, все эти глупости остались в том времени, когда ты еще не прошел инициацию.

– Если бы вы на самом деле так думали, вы не стали бы покупать меня на Сигму. У вас страдает формальная логика, Констанция Мауриция, второй раз за наш разговор.

Он знал, что она оскорбится, даже если не покажет вида. Она и не показала. Но Мурасаки это не волновало.

Констанция покачала головой.

– Ладно. Возможно, «контролировать» – не самое подходящее слово. Расскажу подробности. Сигма может остановить катастрофу. Но она не знает, как это сделать. Ей кто-то должен объяснить ситуацию и ее возможности. И ты – единственный, кто сможет к ней достучаться, держать с ней связь. То, что ей придется делать, – нельзя сделать в одиночку, ей понадобятся наши подсказки, наши знания. Сигма не закончила обучение. Да даже если бы и закончила… В Академии мы не обучаем умению связывать и успокаивать Древние силы, потому что мы их связали сами и думали, что это больше никогда не потребуется. Мы думали, они уснули навсегда.

– И кто же их разбудил?

– Вы, – просто сказала Констация. – Ты и Сигма. Когда восстановили печати.

Мурасаки сразу понял, о чем она. Те странные песочные часы, которые не были часами, а чем были – он так и не узнал. Но при чем здесь Сигма?!

– Представь, что есть единственная нить, связывающая нас с могильником. Поток реальности, который пронизывает их насквозь, как нитка бусину. Этот поток проходит через мир-могильник и привязан к двум полюсам: где есть все и нет ничего. Мы их запечатали. Но вы сорвали печати. Ты у нас, а Сигма – в первом филиале. Поток энергии хлынул в могильник.

– Два полюса как два филиала Академии, – задумчиво сказал Мурасаки. – Значит, Сигма все это время была в другом филиале.

Он разом вспомнил свою боль, свое отчаяние, свое горе, затапливавшее его в те годы. Неужели то же самое чувствовала и Сигма? Может быть, ей было легче, потому что она не оплакивала его смерть? А может быть, наоборот, тяжелее – потому что она знала, что он живой, но не может быть рядом с ней? За что их заставили проходить через это испытание?

– Не совсем так. Большую часть этого времени она провела в могильнике. В тот момент, когда ты реконструировал печать в нашем филиале, Сигма сделала то же самое в своем. Я не знаю, как это у вас получилось, мы так и не смогли понять причину вашей синхронности.

Мурасаки вспомнил лицо Сигмы, которое он увидел в черноте диска спустя несколько дней после реконструкции. И свой испуг. Вот же трусливый дурак!

– Мы снова сломали печати, – продолжила рассказ Констанция. – С той стороны мы использовали для этого Сигму.

– Почему же с нашей вы не использовали меня?

– На тебя были другие планы.

– И тот, второй, кем вы закрыли печать у нас, он тоже в могильнике?

– Нет. Его нет в живых. А Сигма смогла ускользнуть от нас и провалилась в тот мир. Это было неожиданностью для нас. Никто не думал, что она сбежит туда.

– И теперь вы хотите, чтобы она поработала ради вас?

– Ради всех нас. Ради всего, что есть. Ты не понимаешь масштаба беды, Мурасаки. Если Древние окончательно проснутся, они уничтожат все. Даже то, чего нет.

– И создадут что-то новое, – продолжил Мурасаки.

– Нет. Они будут уничтожать и разрушать одновременно. Это будет хаос, сплошной хаос.

– Не вижу в этом ничего плохого. Я не держусь за свою жизнь.

– Мурасаки, – грустно сказала Констанция. – Подумай с другой стороны. Ты можешь увидеть Сигму. Поговорить с ней. Взамен тебе надо будет только рассказать ей, что происходит и что она может сделать в этой ситуации. Ты же понимаешь, что заставить ее невозможно. Она всегда была упрямой. В том филиале она была… она совершенно вышла из-под контроля. Ни кураторы, ни декан – никто не мог с ней справиться. Она творила, что хотела. Ей невозможно было управлять. Я даже не прошу тебя просить ее что-то сделать, потому что ей сложно будет отказать тебе в просьбе. Просто поговори с ней и пусть решает она.

Мурасаки смотрел на Констанцию. Что сказать ей? Да? Нет? Отказал бы он в этой просьбе кому-то другому? Скорее всего, нет. Если быть честным с самим собой, а ничего другого тебе не остается, если ты одинок так, как может быть одинок лишь Высший, то увидеть Сигму было его единственным желанием. Его мечты не простирались так далеко, чтобы поговорить с ней. Просто узнать, где она, и увидеть ее. Так почему нет? Он ведь даже не обязан ей ничего говорить. Ему никто ничего не сделает. И у Констанции нет власти над ним. Настоящей власти.

– Хорошо, – сказал Мурасаки после вечности молчания. – Но если я все правильно понял, контакт будет только ментальный?

– Возможно, визуальный или голосовой, это уж как у тебя получится. Физического доступа в могильник нет.

– Я не очень представляю, как организовать ментальный контакт, – признался Мурасаки. – У вас есть идеи?

– У нас есть… некоторые информационные потоки. По изменению которых мы судим о том, что происходит в мире-могильнике. На них можно воздействовать… для передачи информации. Это будут слабые импульсы, сам понимаешь. Достаточно для разговора и все. Ничего больше, – Констанция вздохнула. – И лишь в том случае, если эмиссар на той стороне может улавливать эти импульсы. Обычный человек не сможет. Но Сигма научилась выходить в информационное поле. Так что голос она услышит. Но ни с кем из нас Сигма говорить не захочет.

– Кроме меня.

– Кроме тебя.