700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 8 Марсельский кастинг

Середина июля 1939 года, набережная Марселя около старого порта.

Замечтавшись, вспоминая случившиеся тут приключения с Кузьмичом трёх — трёх! — летней давности, Лёха дошёл до старой части набережной, где променад упирался в древний порт, пахнущий солью, рыбой и непрекаянными человеческими судьбами. Тут, словно материализовавшись из тени между двух фонарей, перед ним возникли три фигуры крайне сомнительного, если не сказать преступного, вида.

Первый был рыжим, как ржавчина на якорной цепи, и сиял единственным железным зубом, будто маяком, которым он подавал сигналы всем честным людям держаться подальше. Второй — длинный, как жердь, с татуировкой якоря на руках и, наоборот, отсутствующим передним зубом, заменённым, кажется, обидой на весь мир. Третий — мелкий, жилистый, с таким лицом, будто на него всю жизнь роняли что-то тяжёлое.

Редкие прохожие, увидев троицу, начали рассасываться с такой скоростью, будто сама судьба им шепнула: лучше здесь не задерживаться.

— Мусью! Помогите бедным французским пролетариям, несчастным труженикам порта! Подайте свой кошелёк на пропитание! — провозгласил рыжий, широко оскалившись железякой. Остальные заржали так, словно эта шутка была у них семейной традицией.

— Пролетарии всех стран, пролетайте! — выдал наш герой, приготовившись развить и проагрументировать высказанный марксистский тезис.

— А! Мусье желает поделиться с нами своим прекрасным костюмом, — пропел мелкий гадёныш, выглядывая из-за широкой спины главаря, как крыса из-за печки.

Лёха остановился и мрачно наблюдал, как троица надувает щёки, накачивая в себя смелость перед нападением. Будь он дома — бил бы первым, без долгих разговоров, но здесь… здесь любой удар мог обернуться статьёй и превращением туриста в заключённого.

Решение за него принял мелкий: подскочив вплотную, он обнаглевши схватил Лёху за руку и попытался дотянуться до кармана.

Дальше всё произошло быстрее, чем главарь успел выдохнуть очередную угрозу. Захват. Рывок. Залом. И хруст, от которого у мелкого рот раскрылся настолько широко, что, казалось, туда могла влететь чайка. Вслед за хрустом последовал вопль, достойный оперной сцены, только куда менее музыкальный и плавно переходящий в визг.

Главарь взревел, как бык при неудачной кастрации, и бросился вперёд, размахивая руками. Но вес ржавчины не заменяет ума. Двигаясь вместе с мелким уродом, Лёха нарушил равновесие и попал под кулак, который вскользь прошёл по его щеке, как пивная кружка встречает воскресного посетителя — добросовестно и от души. Вскользь, но до крови и больно.

Лёха крутанул только что купленную им трость, и в следующую секунду её наконечник въехал главарю точно в солнечное сплетение. Рыжий резко прервал свой разбег, видимо вспомнил очень важное дело, сложился пополам и внезапно заинтересовался своими ботинками.

Лёха отпрыгнул, ударил снова, на этот раз промахнувшись — и получил скользящий удар по рёбрам. То ли судьба решила выдать аванс, то ли третий подельник оказался ловок.

Он напрыгнул на Лёху сзади, обвив шею мускулистыми руками. Лёха ухнул вниз, перекинул его через себя и почувствовал, как совершенно случайно под коленом хрустнул нос бедолаги, превращаясь в некое художественное произведение без симметрии. Главарь отдышался и снова рванул к Лёхе, сбивая его с ног. Кувыркнувшись, больно приложившись о мостовую, он врезал таки главарю в ногу — раздался хруст и истеричный вопль.

И именно в этот момент торжества высокой советской культуры над западным низкопоклонничеством, над набережной раздались полицейские свистки. Один, два… ещё трое. Бегущие к нему полицейские свистели так, словно просили по-доброму закончить драку и выйти из тени.

— Эх… не успеть свалить, — подумал Лёха и поднял руки. Пиджак висел лохмотьями, рукав оторван, но вид был достойный человека, который сделал всё, что мог и почти победил.

Первый полицейский подбежал и, не разбирая, кто тут кого бил, шлёпнул Лёху дубинкой по рёбрам — привычно и с чувством профессиональной ловкости. Лёха еле успел увернуться, чтобы не получить болезненный перелом.

Часом позже он сидел в железной клетке участка, нюхал застарелый запах предыдущих посетителей и уже, наверное, пятый раз подряд рассказывал полицейскому протоколисту, как именно он гулял по набережной и как именно на него наскочила местная культурная программа.

И каждый раз полицейский поглядывал на него так, будто Лёха лично украл у него пенсию.

Середина июля 1939 года, Отель Труа Пердю, третья линия от набережной Марселя.

Это июльское утро хозяйки небольшого марсельского отеля началось не с булочек и не с яичницы для постояльцев. Булочки — это обыденность, яичница — уже сорок лет как яичница, скука смертная. Настоящие приключения, как позже неоднократно вспоминала мадам Трамбон, всегда приходят внезапно и никогда не стучат.

И это приключение тоже не постучало.

Сначала под дверью раздался дикий вопль «Откройте! Полиция!»

— В шесть утра! А у меня, между прочим, приличное заведение! — возмущалась позже мадам.

Следом дверь слетела с петель, и за ней на коврик, прямо под ноги мадам, приземлился здоровенный кабан в полицейской форме.

Мадам не растерялась и самоотверженно вылила ему в штаны полный кофейник, только что снятый с плиты.

Затем, не дав двери успокоиться, в отель ворвался десяток полицейских — огромных, толстых и вонючих. Предводительствовал ими невысокий человек в штатском, маленький, нервный и явно имеющий проблемы с желудком.

Их интерес вызвала комната «молодого и весьма симпатичного австралийца», — вздыхала мадам Трамбон, — который поселился у неё два дня назад, заплатил вперёд за неделю, не курил, много улыбался и всегда говорил «мерси» так, что мадам Трамбон вспоминала свою молодость.

Полицейские, не смущаясь присутствия хозяйки, рылись в его вещах, будто искали утерянную честь республики.

Перевернули матрас, заглянули под ковёр, под кровать, вытрясли все его немногочисленные вещи.

Потом настал черёд сейфа.

— Ключ! — рявкнул человек в штатском.

— Так он же у постояльца… — попыталась отмазаться хозяйка.

— Это мы сейчас спросим у сейфа, — сказал тот, и полицейские достали лом, грозясь во имя демократии взломать дверцу. Ломик, по мнению хозяйки, был оскорблением для цивилизованного общества, она завопила и была вынуждена сдать запасной. «Для просмотра незаконного содержимого вещей постояльцев», — написала мадам позже прокурору.

Из сейфа извлекли паспорт, несколько бумаг, и дальше началась странная и исключительно громкая ссора между полицейскими. Они говорили быстро, зло и много. Бдительная мадам Трамбон уловила главное: деньги украли — и очень много, а контракт сорвали.

На следующий день мадам Трамбон, надев очки для самых важных случаев, сидела вместе с очень внимательным и приятно молодым помощником господина прокурора и писала им заявление:

ПОЛИЦЕЙСКИЕ УКРАЛИ ПОЛМИЛЛИОНА ФРАНКОВ!

А ещё сорвали важный «инвестиционный» контракт с Египтом!

Слово «инвестиционный» ей очень понравилось, и она даже произнесла его вслух три раза. Чтобы блеснуть.

А ещё они сломали сейф, приписала она снизу. (Ключ куда-то дели, а новый замок стоит денег.)

Она честно указала, что австралиец был милейшим человеком, аккуратным постояльцем, лётчиком и прибыл, чтобы защищать её милую Францию от бошей!

А продажная полиция Марселя хочет поссорить их прекрасную страну с Англией и со всем миром!

Если бы она знала, на какую благодатную почву упадёт её творение, она могла бы гордиться собой до конца жизни.

Середина июля 1939 года, Полицейский участок около набережной Марселя.

Лёхе объявили, что он задержан за нападение на трёх граждан Марселя и причинение им увечий. Его протесты, что он был один, а их трое, не сомневаясь проигнорировали. Зато подчеркнули — напал с особой жестокостью!

Его впихнули в мрачную, узкую камеру. Глаза несколько секунд привыкали к полутьме, и когда привыкли — Лёха громко высказался:

— О! Пресс-хата… — выплыло, видимо, откуда-то из фильмов будущего.

Перед ним, на манер диковинного петуха, уже разорялся какой-то мелкий гадёныш, прыгая и размахивая руками. На нарах, за грязным столом, сидела пара уродов покрупнее и радостно скалила зубы, которые в иных обстоятельствах могли бы послужить прекрасными пособиями в стоматологической академии.

Лёха тронул мелкого за плечо, чтобы убрать с дороги. Тот заверещал, как хорёк, и схватил Лёху за рукав. Лёха просто ткнул ему пальцем в глаз — аккуратно, но сильно и доходчиво.

— Настроение у меня сегодня ни к чёрту, — улыбнулся он мудакам за столом. — По-мирному у нас с вами, пацаны, видимо, не получится.

Двое крупных уродов оживились. Один рванул из-за стола, но не успел. Лёха схватил первого за голову и вдолбил его носом о стол так, что раздался треск. Урод дернулся и завыл. Второй же ударил Лёху под рёбра — как раз туда, куда час назад прилетела полицейская дубинка. Мир взорвался сверхновой звездой в голове Лёхи, и он, то было сил, въехал локтем в лицо второму уроду.

Он бил руками, ногами, бил всё, что шевелилось, бил всё, что не пыталось уже шевелиться, и остановился только тогда, когда в камеру влетели полицейские и снова навели порядок дубинками.

Следующие часы он провёл в карцере — тесном каменном гробу, где сидеть невозможно, стоять больно, а оставалось только упереться коленями в стену и повиснуть, пока сознание само не начинало экономить энергию и уходить в забытьё.

Начало июля 1939 года, Ювелирный дом в центре Александрии.

Тайна Лёхиной честности решилась проще простого — как обычно и бывает, когда судьба решает дать человеку неожиданный подарок.

В одной ювелирной лавке хозяин добродушно сказал:

— Шалом!

— Азохен вей… — автоматически вырвалось у Лёхи.

Хозяин застыл, расплылся в улыбке, обнял Лёху, словно родного, и представился Изей Шниперсоном из Одессы.

— Таки помогу тебе обменять всё! — заявил он. — Всего десять процентов. Ну шо ви таки смотрите, молодой человек, всего три, а! Только для тебя дорогой! Ладно, всего только небольшой гешефт! Иначе Одесса мне этого не простит.

А ещё через полтора часа Лёха сидел у лучшего нотариуса Александрии — уважаемого Соломона Тона. С Дерибасовской. Усы, печать и внушающий доверие бархатный голос — всё было при нём.

За двадцать фунтов и двадцать минут Лёха потряс сознание и Соломона, и Изи, и те, проникшись, помогли создать маленькое чудо.

Лёха, человек из совершенно другого мира — со своими электронными базами, налоговыми кабинетами, регистрами и налоговой полицией — слепил схему отмыва не чуть не хуже борцов за демократию из его будущего.

— Схематоз! — порадовал Лёха своих новоявленных партнёров новоявленным словом.

Он стал младшим партнёром новоиспечённой палестинской фирмы Wash Brothers International ( Братья Отмываловы, партнёров известнейшего ювелирного дома SchnipperSons Intellect Limited) и получил от неё кредитную линию — полторы тысячи фунтов — на открытие их представительства во Франции. Нотариально заверенную, с письмами на открытие, с номинальным директором Изей Шниперсоном, чего только честный человек не сделает, чтобы помочь земляку, а вовсе не ради каких-то жалких десяти фунтов! — с доверенностями и кучей шикарно выглядящей нотариально заверенной бумаги. То, что сама фирма родилась ровно десять минут назад и принадлежала самому Лёхе, — документ благоразумно не упоминал.

Соломон Тон поставил очередную печать, поднял глаза и торжественно произнёс:

— Господин Кокс, теперь теперь я вижу — вы серьёзный предприниматель. Если когда-то решите заняться банковским бизнесом — моё сердце всегда открыто. За недорого. Уверен, Франция полюбит смышлёного русского мальчика из хорошей еврейской семьи!

11 июля 1939 года — цепочка звонков, раздавшихся за три дня до дня независимости в Марселе.

Если бы Лёха узнал, сколько людей и сколько кабинетов за последние несколько часов кричали, звонили, скандалили и спихивали ответственность — он бы не поверил.

** Прокурор Марселя → Финансовая полиция (Direction des Finances Publiques, Marseille) **

— Алло! Это ты? Убери трубку от уха — сейчас будет громко. Твои… мудаки вскрыли сейф в гостинице! Что значит «был сигнал с таможни»? На этой таможне самой клейма негде ставить — каждый второй наживается на чём может, а каждый первый ждёт, когда ему занесут!

Вы украли полмиллиона франков! Что значит, НЕ БРАЛИ⁈ А кто взял⁈ Это ты будешь объяснять репортёрам!

У гражданина Британской империи! За три дня до Дня Республики!

Ты понимаешь, что британцы за меньшее войны объявляли?

Ладно, проверим. Мне рапорт на стол. НЕМЕДЛЕННО.

** Прокурор Марселя → Префект полиции (Préfecture de Police des Bouches-du-Rhône) **

— Месье Префект? Как я не рад вас слышать! Да что вы! Нет, я не кричу — это у меня голос праздничный… заранее.

Сколько? Сколько человек избил этот австралиец?

Шесть⁈ Вам самому то не смешно? Адвокаты будут драться за право его защищать, а вашу голову наша свободная пресса потребует преподнести на прекрасном блюде на следующий день!

Минус рука, две ноги, три носа и один глаз??? Ну не много, не находите⁈

Да мне всё равно, что он козопас из Австралии. Для этих зануд с той стороны канала он — гражданин. И это уже проблема. Вам ещё не звонили из Парижа? А! Ну готовьтесь!

И теперь внимание: ЗАЧЕМ вы сунули его в камеру к уголовникам?

Какие признания? Хотели, чтобы он доказал своё превосходство над местной фауной? Доказал⁈

Да, согласен, тяжкие повреждения, это очень плохо. Но самооборону там рассмотрит любой судья, даже наш!

Да, Буду думать, как закрывать дело.

Если вы хотите дальше работать, эти ваши искалеченные должны срочно вспомнить, что сами упали… толпой и по очереди, на ручку от швабры или не прошли в проем двери. Да мне все равно какой двери!

Перевести австралийца в отдельную камеру. И пусть никто к нему не подходит ближе, чем на расстояние плевка. И медика к нему отправьте.

Сегодня же пришлю своего человека. Да, решим, как оформить бумаги.

Боюсь что только хорошим рестораном вы не отделаетесь! Решим позже.

** Прокурор Марселя → Департамент национальной безопасности (Sûreté Nationale, Section de Marseille) **

— Месье Комиссар? Да, слышали уже? Скандал с австралийцем.

Что думаете? Откуда средства, спрашиваете? А я что — бухгалтер из Каира? Вообще-то это я хотел вам задать этот вопрос.

Ха-ха-ха… Вы не будете отправлять запрос в крупнейший ювелирный дом Египта откуда у них средства? Я не сомневаюсь и тоже бы не стал.

Да, вроде лётчик… документы чистые…

Сами позвоните во Второе бюро Генштаба? Буду благодарен.

И да — обед в следующий раз за мной.

** Департамент национальной безопасности → Военная контрразведка (Deuxième Bureau) **

— Алло, мой дорогой полковник Дюваль? Рад слышать. Всё отлично.

Да, тут у меня есть для вас «интересный материал».

Лётчики вам нужны? Ха-ха-ха… Нужны шпионы? Щас я тоже посмеюсь.

У нас тут заваривается история, от которой префект уже пьёт коньяк прямо из графина, а прокурор вырывает последние волосинки на своей лысине.

Трое наших уголовников решили побить лётчика, представляете! Но лётчик победил. Да, а потом ещё троих. А, нет, это уже других, в камере, куда его сунула наша полиция.

И теперь внимание: лётчик — австралиец!

Прокурор орёт, британское консульство может взорваться, а префект полиции ищет швабру, на которую наши придурки «упали всей толпой».

Да. Подданный их проклятого Британского Величества.

Ого? Даже лучше⁈ Ах, у вас как раз были планы по пополнению наших ВВС?

Отправляйте кого-нибудь, буду счастлив организовать им радушный прием.

Отлично. Тогда как в следующий раз буду в Париже, сразу и посетим в тот ресторанчик на углу.

Одного вашего… и, может, одного от ВВС — проверить, вдруг всё таки самозванец.

Жду!

А в это время наш герой…