700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 4 Стальной характер в дырявом кармане

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Сунув руку в оказавшийся дырявым карман штанов, Лёха нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Катается аж в двух штуках!

Через парадный вход отеля «Австралия» — на минуту, самый шикарный отель Сиднея — идти конечно, было нельзя. Зато у каждого уважающего себя роскошного заведения всегда есть вход для тех, кто эту роскошь поддерживает на плаву.

Туда Лёха и направил свои ботинки «прощай молодость» — как человек, которому помимо выбора двери приходится угадывать, что судьба придумала спрятать за ними.

— Ну что, — весело продекларировал Лёха, с театральной широтой распахивая дверь, — покажем всяким самозванным Бендерам и Балагановым, чего на самом деле стоят настоящие самозванные Коксы!

Он шагнул вперёд с таким лихим блеском в глазах, будто входил не в тёмный коридор, а прямо на подмостки собственной авантюры, где аплодисменты всегда звучат либо оглушительно, либо посмертно — но обещают быть громкими в любом случае.

Первым после кивнувшего деловому Лёхе охранника, его встретил долговязый парень в жилетке и с карандашом за ухом — тот самый младший помощник старшего распорядителя, который жил уже третий день на кофе, страхе перед начальством и расписании, меняющемся быстрее погоды.

— Эй ты! Стой! Ты кто? — строго спросил он.

Лёха даже не сбился с шага.

— Музыка. Меня ждут. Где этот мудак, руководитель оркестра?

Тон был таким уверенным, будто он действительно опоздал всего на десять минут и имел полное право быть недовольным.

— Музыка⁈ А! Так ты от Джека? Сейчас проведу тебя!

— А от кого же ещё, — недовольно отмахнулся Лёха. — Не знаешь, ваши сраные костюмы готовы? И да, куда идти я знаю, был уже как-то.

Эти слова парализовали собеседника. Если человек так уверенно говорит, что «был уже», значит не смотря на его затрапезный вид, лучше не проверять его на храбрость.

— Господи… хоть один нормальный музыкант! И вовремя! Пошли! Там уже орут, что трубы нет, кларнет пьяный, что репетиция сорвана и что американцы платят не за молчание!

Он прихватил Лёху под локоть — и вот уже коридор втянул их внутрь, в шум, запах жареной рыбы, крахмала и доведённой до отчаяния предрождественской суеты.

Сопровождающий говорил быстро, сбиваясь:

— Давай сразу в костюмерную! Оркестр в малом зале репетирует, но сначала костюм.

— Только не исчезни, слышишь? У нас уже один корнетист, кларнетист, тьфу, нажрался и пропал! Американцы в бешенстве — у них сегодня ГАЛА!

— А чего ты так коротко стрижен? — вдруг спросил долговязый в жилетке.

— Да вы что, издеваетесь? Ваши сраные пендосы потребовали бритого аккордиониста! Извращенцы поганые! Мне лишнюю пятёрку пообещали, лишь бы я постригся!

— Во-во! Слышал! — оживился парень. — Они официантов нарядили в Санта-Клаусов! Нет! Представляешь, а всех гостей оденут в его рождественские шапочки! А девчонкам нашим дали пышные юбки и рожки на голову! Они олени теперь, понимаешь? Как нагнётся — так взгляд от оленихи не оторвать! Ладно, удачи, я побежал!

И на этом разговоре Лёха окончательно понял — он внутри! И начал планомерное исследование закулисья отеля.

Нос, руководимый желудком, уже несколько дней живущим на усиленной воздушной диете, принюхался и, уловив завлекательные ароматы, неконтролируемо потянул нашего героя в сторону. Будучи пойманным сознанием в последний момент, он снова перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

В коридоре для прислуги Лёха довольно быстро присмотрел себе донора, подходящего по комплекции — худого официанта с уверенной походкой и лицом человека, у которого в жизни всё давно разложено по правильным подносам.

— Эй ты! Босс приказал принести какое-то барахло из той дальней каморки!

— Какое барахло из какой каморки? — проблеял Санта Клаус с сильным акцентом.

— А я знаю⁈ Тебе приказали! Ну ладно, пошли, покажу! — и процессия двинулась в нужном нашему герою направлении.

Зайдя в каморку Лёха аккуратно, без лишнего шума, приложил его к черепу подвернувшейся под руку короткой палкой, подхватил сползающее тело и за пять минут организовал ему персональный отдых в дальней кладовке среди пустых ящиков, старой рухляди и прочего барахла.

Официант пришёл в себя быстро. Глаза у него стали большими и крайне недоверчивыми к миру, хотя и аккуратно завязанными Лёхой.

— Да ты не волнуйся, — добродушно сказал Лёха, аккуратно проверяя узлы. — Верёвка мягкая, узлы хорошие. Я их у японцев научился вязать. Отдохнёшь, сил наберёшься. Завтра снова к сервировке вернёшься, со свежими песнями.

— Лёд тронулся! Господа присяжные заседатели! — Лёху сегодня что-то прям вдохновлял товарищ Бендер.

Так в зале появился ещё один официант — довольно бестолковый, чуть неуклюжий, зато чрезвычайно деятельный. Он носился между столами, иногда задевал стулья, пролил соус, а в те редкие секунды, когда никто на него не смотрел, честно отправлял себе в рот закуски с чужих тарелок, что придавало ему вид человека, искренне любящего свою работу.

Музыка заиграла, джентльмены в дурацких шапочках Санта-Клауса распрямили спины, дамы встряхнули набриолиненными кудрями, бокалы зазвенели. Лёха уже прикинул, где стоят самые разговорчивые компании и где лучше всего не попадаться на глаза лишний раз, когда заметил симпатичного молодого джентльмена, направляющегося в сторону туалета с надписью Male — да, именно так, по-английски, без всяких затей. Самец.

Один из Санта Клаусов вдруг вырулил следом за ним с большой тележкой и с самым несчастным видом в жизни въехал вместе с ней прямо в указанное помещение помещение. Спустя минуту на двери появилась аккуратная табличка Under cleaning.

Бум! Бум! Разнеслось по помещению.

Из одной из кабинок послышалась странная возня. Впрочем, мало ли какие потребности могут настигнуть настоящего джентльмена вдали от общества. Звуки были не слишком аппетитные, но вполне укладывались в рамки приличий, если приличия случайно поскользнулись.

Через несколько минут из кабинки осторожно выглянул знакомый нам пока ещё Санта Клаус, на пути превращения в нового джентльмена, слегка похожего на прежнего. Он деловито осмотрелся так, как люди обычно осматривают только что завоёванную крепость, убедился, что табличка по-прежнему охраняет его спокойствие, и спокойно вышел.

Вновь обретённый джентльмен пока ещё в костюме Санты, посмотрелся в шикарное зеркало, почесал короткий ёжик чуть отросших волос.

— Хорошо, что побрился вчера, и не изрезали меня вусмерть, — мельком подумал Лёха.

Он щедро пшикнул себя приятно пахнущей водой из здоровенного сифона, распахнул курточку и особо старательно прошёлся по подмышкам. Воздух вокруг него на секунду стал похож на праздник.

— Да, руки, конечно, так себе.

Вчера он только собрался философски махнуть на них рукой, но старик парикмахер, прищурившись, покачал головой. Так нельзя!

За отдельную, почти издевательскую для его пустого желудка плату Лёху усадили к умывальнику, сунули руки в тёплую ванночку с какими-то химикатами и долго вымачивали угольное прошлое. Потом грубой щёткой выскребли всю машинную географию из-под ногтей, срезали заусенцы, натёрли пальцы чем-то маслянистым и пахучим. Кожа стала почти человеческого цвета. Через полчаса угольная чернь исчезла, ногти приобрели пристойный вид, а Лёха, вытирая руки о свежий носовой платок, мысленно похоронил ещё одну порцию будущего ужина.

Лёха посмотрел на свои руки с осторожным уважением: такими уже можно было держать не только ключи и ломы, но и бокал и… если свезёт женскую часть произведения.

А уже совсем скоро в той самой кладовке стало теснее. Теперь там сидели двое близнецов-братьев по несчастью, в исподнем, связанные и с кляпами во рту, с завязанными глазами, дружно думая, что мир повернулся решительно неправильной стороной.

Лёха в новом смокинге слегка одёрнул лацканы, с чисто профессиональным любопытством глядя на прежнего владельца наряда.

— Безумно далеки вы от народа! — произнёс он с лёгкой укоризной, — безумно! Ближе надо быть, к страданиям населения, господин хороший.

Потом наклонился, потрепал по щеке официанта и произнес:

— А ты и не стесняйся. Поделитесь своими насекомыми с благородным сообществом.

Новоявленный джентельмен расправил плечи, вдохнул запах дорогого табака, парфюма и чужих денег и уверенно шагнул обратно в зал, где жизнь уже давно шла своим праздничным чередом, даже не подозревая, что одного джентльмена в ней только что незаметно подменили.

Оркестр играл не переставая, будто боялся упустить хоть минуту веселья. По залу сновали официанты-Санта Клаусы, разнося напитки и крошечные закуски. Мужчины то и дело растворялись в курительной комнате, а дамы, щебеча стайками, плавно кружили по залу, словно сами были частью рождественской декорации.

Вечер катился по залу, как блестящий золотой соверен по гладкому прилавку: сверкая, шумя, обещая удачу каждому, кто рискнёт его подхватить. Хрусталь звенел, смех перебегал от компании к компании, оркестр играл так уверенно, будто Америка уже выиграла все свои войны и теперь просто праздновала из щедрости.

Дамы были ослепительны — каждая в своём небольшом искусстве делать вид, что она вовсе не горит любопытством.

Они пришли в полный восторг от блистательного, молодого и непростительно остроумного мистера О. Джарритта — знаменитого путешественника, охотника и натуралиста, чьи подвиги, по слухам, начинались там, где у других людей кончалась решимость.

Глаза делались удивлённо круглыми — настолько круглыми, что в них легко помещались и джунгли Борнео, и ночные степи, и все прочие места, где этот «известнейший путешественник, охотник и натуралист» будто бы побывал.

Иногда, правда, миссисы и мисс слегка вспоминали своё благородное происхождение и морщили носики в ответ на его двусмысленные словечки. Морщили… но медленно, с удовольствием и исключительно для порядка. Глаза же — ах, глаза — распахивались куда охотнее, чем закрывались.

— Что вы хотите, дамы, — успел подумать Лёха. — С моим-то опытом общения с отбросами вашего общества, я, пожалуй, и поопаснее вашего мистера отжаривателя…

Ну как же иначе! Это мистер О. Джаррит! Тот самый! О котором газеты пишут с придыханием: великий американский путешественник, охотник и натуралист. Дамы шептали это друг другу с трепетом, как школьницы, пойманные на чтении запретного романа.

— Энтимолоджист! — уточнял Лёха, ослепительно улыбаясь так, будто это слово знали все, кроме присутствующих.

И тут происходило чудо.

Дамы одновременно замирали, выгибали шеи, прижимали веера к губам и смотрели на него так, будто он только что объявил себя наследником таинственного острова с сокровищами.

Внутри их голов мягко шуршали мысли:

«Мы современные и продвинутые женщины… и, конечно, совсем не против экспериментов… но энимолоджист — это куда?»

Ни одна не решалась спросить вслух — мало ли вдруг это часть какого-нибудь древнего ритуала или особая мужская наука, о которой в приличных домах говорят шёпотом.

И именно в этот момент, когда коллективное женское воображение уже просилось на поводок и тянуло вперёд, их позвали на праздничный ужин.

За ужином Лёха оказался аккуратно зажат между двумя совершенно разными, но одинаково голодными в социальном и эмоциональном смысле дамами. Слева сидела симпатичная блондинистая королевишна лет двадцати восьми — глаза сияют, веер дрожит, взгляд горит так, будто он именно тот мужчина, которого ей предсказала судьба. Справа — высокая брюнетка с лошадиным лицом, нервным узким ртом и таким плотоядным выражением лица, что казалось, что она не может съесть его только из-за свидетелей.

Обе — как фарфоровые статуэтки, ожившие при виде диковинных зверей далёких континентов. Мужчины вокруг степенно наливали себе вино, интересуясь скотом, товарами, поставками и притворяясь, что их благоверные интересуются исключительно салфеточным этикетом, а не какими-то экзотическими охотниками.

А Лёха? Лёха наслаждался процессом питания. Он смотрел, как очередной джентльмен демонстрирует блондинке танец кулинарного ухаживания, и тут же сам что-то шепнул брюнетке — а потом наоборот. Суп, мясо, комплименты, легенды — всё шло параллельно и бесперебойно. И, между прочим, довольно гармонично.

— Оливер! Можно я буду вас так называть? — томно и тихо пропела блондинка, едва не уронив вилку. — Расскажите, про этого, вашего… из Африки… лунного кракозябра?

Лёха даже не моргнул. Хрен его знает, кто там в этой Африке живёт — но звучит внушительно.

— О, мадам, — произнёс он тоном человека, который видел вещи, лучше о которых молчать. — Они там не то что водятся… они ещё и летают и нападают на беззащитных дам. По ночам! Когда тени отрываются от хозяев и идут гулять — сами по себе.

Дама ахнула, как хор монашек в балетной школе, увидев достоинство преподавателя.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

С другого края брюнетка тянулась, выпадая из приличного корсета, лишь бы услышать остатки здравого смысла, но Лёху уже было не остановить.

— А однажды, — Лёхе повернувшись к темноволосой пассии, он продолжил, посмотрев на лошадиное лицо так, будто собирался вручить ей орден за храбрость, — я наблюдал брачный танец северобразильского абизяна.

Тут уже обе дамы замерли. Мужчины тоже, хотя делали вид, что режут мясо.

— Это помесь тигра и крокодила, — равнодушно добавил Лёха, — только свирепее. И умнее. И быстрее.

Он театрально откинулся на спинку стула.

— Ночь. Тропики. Луна. И я — один. Он вышел из кустов… вот так… — Лёха показал лапу размером с рояль. — Я выхватил свой верный мачете и прыгнул ему на спину, он — на меня. Мы катались по земле, как два черта, которых забыли впустить обратно в ад…

Брюнетка чуть не лишилась сознания от восторга. Блондинка неосознанно сжала грудь.

— Мы австралийки… смелые и выносливые женщины… тоже справились бы с ним… наверное, — выдохнула блондинка, — но скажите… что вы сделали потом?

Лёха наклонился ближе, понизил голос и сказал очень серьёзно:

— Съел, мадам. Без соли и без лука! — Наш герой уже наелся и усиленное внимание женской половины стало давать себя знать, — Печень этого редкого зверя исключительно полезна для мужчин в некоторых особенно чувствительных моментах активной жизни.

Где-то в углу подавился официант.

За десертом Лёха уже работал по полной: вертелся от одной дамы к другой, шептал на ухо словечки на грани и за гранью приличия, и обе смеялись так, что даже морская пехота его величества покраснела бы.

— Это вы ещё не видели, мадам, как трахаются слоны, — доверительно сообщил он брюнетке.

Брюнетка не в силах пропустить такое неизведанное пока тут действие слонов нырнула в омут с головой.

— Господи… — прошептала та ему на самое ухо, — муж мой с коньяком исчез в игровой комнате… Боюсь это надолго. Мне что-то не хорошо, проводите меня, мы сняли небольшой трехкомнатный номер наверху… Подождите меня у лифта.

— Уже иду, мадам!

Блондинка, подозревая, хотя и не представляя полностью размер фиаско, тут же самоотверженно пошла в атаку:

— Мой дорогой Оливер! — прошептала она ему в другое ухо, — Мой муж укатил на наши пастбища под Аделаидой и пропустил такое пати… Ужасно обидно! Не осмотрите ли вы мою коллекцию китайского фарфора? Сегодня ночью? Мне нужно заключение хорошего специалиста! Я вас умоляю!

— Непременно, мадам! — галантно пообещал Лёха. — Был вынужден обещать партнерам несколько партий в покер, но я откажусь от танцев, и сохраню время — такую коллекцию я просто обязан осмотреть как следует.

— Вот мой адрес, там есть калитка с задней стороны. Не могу пригласить вас в свой Ролс-ройс — люди такие завистливые! К двум ночи!

— Разумеется, мадам! Мы, американские путешественники, не можем компрометировать благородных австралийских дам. Буду непременно!

Брюнетка с блондинкой торжествующе оглядели друг друга. А Лёха сделал ещё один маленький глоток шампанского, встал и произнёс:

— Дамы. Прошу меня извинить.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Когда лифт звякнул на шестом этаже и дверь номера мягко подалась, брюнетка метнулась к Лёхе с той стремительностью, с какой голодная тигрица бросается на первые за сутки мясные калории. Лёха поймал её уверенно — так, будто всю жизнь занимался ловлей внезапно нападающих женщин, — захлопнул ногой дверь, не гладя провернул ключ и одним движением поднял лёгкую вуаль, подарив хозяйке номера поцелуй такой силы, что на секунду даже электрический свет смутился и притих.

Раздевать это многослойное произведение портных он благоразумно не стал. Недрогнувшей рукой он выдвинул ящичек туалетного столика, где уютно лежали изделия фирмы «Дюрекс», и быстрым жестом ссыпал большую часть этого сокровища в свой карман. В следующий миг он развернул нетерпеливо изнывающую хозяйку, нагнул её и, уперев ладошками с красивым тёмно-синим маникюром в столик, ловко взмахнул завесой её юбок, как парусом на попутном ветру, ей на голову.

— На вас напал самый дикий в мире абизян, мадам! Держитесь крепче! — прорычал Лёха голосом того самого страшного абизяна.