700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 5 Джин-тоник, смокинг и перец из Обливалла

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Получасом позже раскрасневшаяся темноволосая молодая женщина, со взглядом сытой кошки, едва заметно поморщившись и придерживая рукой вуаль, осторожно присела на стул.

Ловко щёлкнув пальцами с достоинством хозяйки плантации, она велела дежурному Санта-Клаусу:

— Джин-тоник со льдом! Быстро.

Санта кивнул с выражением полного понимания — мол, гала-пати!

А в зал казино в этот самый момент вошёл сияющий, до неприличия довольный мистер О. Джаррит — человек, судя по его лицу, которому судьба аплодировала в догонку и стоя.

Он уверенно протянул распорядителю аккуратную карточку с золотым тиснением: Oliver Jarrett, Esquire.

С красивыми завитушками, как обычно сообщают о выигрыше в золотой лихорадке.

— Вы же откроете мне кредит! — произнёс он не вопросом, а непреложным фактом жизни.

— Несомненно, мистер Джаррет! — распорядитель расцвёл улыбкой. — Желаете отдельный счёт или привяжем к вашему текущему?

— Привяжите, — любезно согласился Лёха.

Через секунду перед ним оказалась стопка золотистых жетонов — таких ослепительных, что казалось, будто кто-то на миг включил в казино маленькое личное солнце специально для долго страдавшего мистера О. Джаррита.

Конец декабря 1938 года. Граница приличных кварталов Сиднея, Австралия.

Ранним утром один странного вида джентльмен в смокинге, слишком устало выглядящий для богача, огляделся подозрительно по сторонам — будто проверял, не следят ли за ним совесть, жена, полиция или местные бомжи, — и тихо растворился за мусорным двором, рядом с оцинкованными мусорными баками, что стояли на границе респектабельного Сиднея и того, куда приличные люди отправляли только свои грехи.

Вообще само по себе появление джентльмена в смокинге и пешком, в пять утра, в этом месте уже наводило на глубокие философские размышления. Но место привыкло и не такое видеть. Поэтому и на этот раз оно просто промолчало.

Минутой позже из-за мусорки показалось совсем другое лицо — в кепке, в помятом пиджаке, с приличных размеров пакетом в руках. Было видно: это ещё не нищета, но уже уверенная, достойная борьба с ней. Взгляд твёрдый, походка осторожная, а содержание пакета — явно компромат про вчерашнюю ночь.

Добравшись до своей съёмной норы, Лёха осторожно захлопнул дверь, сбросил одежду, упал на шаткую койку и, уткнувшись лицом в подушку, выдохнул:

— Извращенки озабоченные… Ваши мужики что, совсем на коров и овец перешли?.. Недо… от Луны до Солнца…

Он поёрзал, устроился удобнее, вспомнил акробатические подъёмы, перевороты, па и изгибы в чёрной и белой вариациях, что так усердно демонстрировались ему минувшей ночью… И счастливо, почти детски улыбнулся.

Через минуту Лёха спал богатырским, заслуженным сном честного человека.

Конец декабря 1938 года. Центральный телеграф Сиднея, Австралия.

Став богаче на двенадцать фунтов и три шиллинга — меньше, чем на рулетке в порту, хотя нашему герою почему-то грезились сразу сотни и сотни фунтов, — Лёха всё же решил считать себя человеком, который поднялся. Ну ладно… можно было записать в профит и прекрасный смокинг, и шикарные ботинки, и костюм Деда Мороза. Правда, куда всё это носить — загадка, достойная отдельной научной конференции.

Он снова облачился в свой поношенный костюм, который после смокинга казался формой дворника после бального платья, и важной поступью посетил центральную телеграфную контору. Телеграмма в Париж от скотовода в кепке вызвала оторопь за столом приёма. Но всё же ему оформили требуемый текст, взяли деньги, съев больше половины Лёхиных финансовых резервов.

— Приходите за ответом завтра или лучше послезавтра, — мрачно сообщила служащая усталым певучим голосом. — Сейчас в Париже ночь.

Лёха кивнул, как человек, который привык, что мир постоянно спит тогда, когда ему нужно.

На следующий день сияющая, подозрительно бодрая телеграфистка вручила ему длинную, чуть влажную от свежести бумажку.

На ней значилось на французском:

Destinataire parti. Veuillez indiquer l’adresse exacte.

(Получатель выбыл. Пожалуйста, укажите точный адрес.)

— Адресат выбыл, — вслух прочитал Лёха. — Ну да… конечно. Сам же инструктировал Гонсалеса перебираться в Лондон, а не сидеть под немцами. И адрес он должен был на центральном почтамте оставить в Париже…

Он замолчал, грустно глядя на телеграмму.

— Вот только как этого самого Парижа добраться, непонятно… — тихо добавил он, немного грустно размышляя и считая в уме свои оставшиеся шесть фунтов четыре шиллинга, которые таяли в перспективе быстрее, чем лёд в джин-тонике той симпатичной брюнетки.

Конец декабря 1938 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.

Следующая ночь пришлась на двадцать третье декабря — пятницу перед Рождественским сочельником. Лёха доиграл в кабаке до самого последнего клиента, основательно перекусил остатками чужих ужинов и вышел в ночь, где пахло морем, углём и деньгами, которые гуляют без правильных хозяев. Недалеко от портового казино он ещё днём присмотрел место, идеально подходящее для его в высшей степени противоправных и сомнительных планов.

Он бы не стал заниматься этой ерундой, но его планам недоставало сущей мелочи — при наличных четырёх фунтах ему нужно было пятьдесят.

— Четыре фунта не спасут отца русской демократии, — ему вспомнился Остап.

— Я бы взял частями, но мне надо сразу, — тут же отозвался внутренний голос.

— Что-то вы, товарищ Бендер, подозрительно активно лезете в мой мозг в этот вечер! Нехорошее это предзнаменование! — думал Лёха, молча обматывая черенок от лопаты полосой тёмной ткани, аккуратно, но крепко.

Потом он уверенно направил свои потрёпанные ботинки стиля «гавнодавы» в сторону порта. Пошлявшись по улицам, наш герой окончательно выбрал точку. Краса и гордость морской авиации Союза воровато оглянулся по сторонам, нырнул в тень мусорных баков, ящиков и какой-то ржавой дряни — и стал ждать. Ждать он умел.

Через час показалась колоритная парочка. Впереди гордо вышагивал долговязый парень в брезентовой куртке, слегка перекосившись под тяжестью сумки на плече. Следом пыхтела здоровенная горилла человеческого вида и возмущалась на весь переулок:

— Понабрали слабосильных идиотов. Ну и что, что ты двоюродный племянник самого хозяина. Сам до конторы дойти не можешь. Третий раз за ночь с тобой прусь.

Минут через пятнадцать парочка на рысях продефилировала обратно, быстро и без спеси.

Лёха посмотрел на звёзды. Они начали бледнеть, ночь осторожно сдавала позиции утру.

Через тридцать минут Лёха стоял в тени, прислонившись к кирпичной стене, раздумывая, не закончить ли ему охоту и не пойти купить ли к утру булку.

Курьер подпольного казино — долговязый парень с лицом, будто созданным для вечных извинений, — выскользнул в переулок, оглядываясь и прижимая к груди тканевую сумку. Судя по походке, там лежало не состояние — в прошлый раз он тащил её куда тяжелее.

Когда курьер поравнялся, Лёха мягко шагнул ему за спину и с короткого замаха аккуратно треснул тяжёлой палкой точно по центру кепки. Не ударил — внёс ясность в происходящее.

Парень осел на колени скорее от неожиданности, чем от боли, выдохнул что-то бесформенное и завалился на брусчатку. Лёха подхватил его за ноги, оттащил в темень между ящиками, проверил пульс — жив. Вытащив содержимое сумки и распихав его по карманам, он аккуратно сложил сумку и сунул её курьеру под голову, как подушку для временно выбывших.

После чего исчез за углом, как исчезают тени, которым пообещали яркое солнце.

Однако, пройдя буквально два квартала, наш прохиндей был остановлен резким, как выстрел, свистком. Справа к нему спешил типичный местный страж порядка — высокий, округлый в плечах и животе, весь как бы собранный из служебного усердия и прекрасного обеда. На голове сияла — нелепая шишкообразная каска, словно доставшаяся ему в качестве циркового реквизита от лондонских коллег. В его руке вертелась дубинка, которой он размахивал так, будто собирался дирижировать симфонию под названием «Куда, паршивец?».

Лёха, не сомневаясь ни секунды, развернулся и припустил что было сил. Гавнодавы на ногах тянули его назад, как два здоровенных якоря, и прибавить скорости никак не выходило. За спиной росли разъярённые вопли и периодически слышался звенящий свист, от которого казалось, в воздухе разливается азарт погони.

«Придурок! Так он сейчас весь квартал перебудит, — подумал Лёха, — и тогда меня толпой заловят».

Он резко свернул за угол — так резко, что собственная тень проскользила вперед и только потом, опомнившись, соединилась с хозяином. И когда разъярённый полисмен, с открытым ртом и свистком наперевес, пролетел мимо него, Лёха, собрав в кулак честную злобу трудящихся, отоварил своей палкой стража по шишкообразному шлему. А потом, для надёжности и из уважения к ремеслу, ещё разочек. И ещё разочек.

Полицейский закачался и рухнул на землю. Изо рта торчал шнурок от свистка, предательски темнеющий на утреннем воздухе.

— Проглотил, придурок! — заметил Лёха деловито. — Будем надеяться, не подавится.

Полисмен заворочался, что-то глухо и крайне нечленораздельно бормоча.

— Что-то у тебя, товарищ Кокс, входит в дурную привычку бить людей палкой по голове, — заметил внутренний голос, что обычно появляется после отвратительного развития очередного блудняка и никогда — до.

Лёха вздохнул, будто соглашаясь с упрёком небесной канцелярии.

— Ничего не поделаешь, — ответил он ей мысленно. — Вино, карты и бабы, а теперь ещё и полисмэны — неприменно доведут до цугундера!

И Лёха, не испытывая педагогического интереса к дальнейшей фонетике местного стража порядка, вновь рванул вперёд, прижимаясь к тени домов и мысленно призывая удачу:

«Только не сегодня — без свидетелей и стимуляции палками по ребрам сочинения на тему — как я провел эту ночь».

В своей норе он пересчитал добычу и обескураженно хмыкнул. Двенадцать фунтов десять шиллингов. Очень прилично, но небогато. К Союзу ближе он не стал.

Если и была в этой авантюре мораль, то самая простая: экспроприация бывает тихой, быстрой и аккуратной, но удача — существо капризное и крайне несговорчивое.

Конец января 1939 года. Каморка «Папы Крало» в дешевом районе Сиднея, Австралия.

Вооружившись огрызком карандаша, обрывком бумаги и крайне приблизительными данными, Лёха сел подсчитывать примерную стоимость доставки собственной тушки в столь нежно любимый и желанный им Союз. Цифры выходили кривые, но понимание их порядка было ясным, как стакан мутной воды в австралийской пустыне.

Первый путь вёл во Владивосток. В целом Лёха даже склонялся именно к нему. Третьим классом до Гонконга, а там — шляться по пристаням, выглядывая прямой пароход до Владивостока. Говорили, что такие ходят — и советские, что было хуже. В ушах до сих пор всплывали замечательные перлы от «Ишопы». Или проклятых буржуев — что было лучше, но ходило реже.

Выходило фунтов пятьдесят, а то и все пятьдесят пять. Можно было попробовать наняться матросом на попутный пароход, но расписания у местных трампов отродясь не было и вместо Владивостока вполне можно было оказаться в каком-нибудь Шанхае, чего Лёхе категорически не хотелось. Схема была дикая, рискованная и откровенно не для слабонервных, зато дешёвая. Но во Владивостоке его ждали не только родная речь и флот. Там ещё сидел бдительный НКВД, точивший зубы на предателей Родины и просто тех, кто слишком долго смотрел не на ту сторону границы. Лёха вполне допускал, что сначала у него отобьют все лучшие органы, а уже потом невежливо поинтересуются: «Как, собственно, ты говоришь, тебя зовут, белогвардеец проклятый?».

А дальше отправят запрос в Москву. А скорее, и не отправят, если не поверят. Кто будет беспокоить Москву по поводу какого-то самозванца. С другой стороны, во Владивостоке был Кузнецов… а это слегка меняло баланс вероятностей в пользу выживания. В Лёхиных мечтах значилось ночью перелезть через борт, ловко миновать патрули НКВД и добраться до управления флота.

Второй путь вёл через Европу. Выбор был большой — Англия, Франция, Швеция, Норвегия, Прибалтика, Польша, Финляндия — любое советское посольство, куда занесёт его маршрут.

Как себе представлялось Лёхе, сильно пи***ть в посольстве его вряд-ли станут, а телеграммы по линиям НКВД, обороны и иностранных дел, должны были уйти в Москву одновременно и встретиться и где-то на одном и том же большом столе. А вот что решит вождь — это уже как в старом анекдоте про блондинку и миллион: вероятность найти его на улице ровно пятьдесят процентов. Либо расстреляют, либо выслушают необыкновенные приключения капитана Хренова. «А потом снова расстреляют!», — влезло излишне бдительное сознание.

Да, европейский путь был спокойнее и размереннее, но и раза в два дороже.

Лёха сложил бумажку, сунул её в карман и некоторое время смотрел в никуда, прикидывая. Пока денег не хватало даже на Владивосток.

И он пошёл заниматься тем, что умел делать лучше всего, — летать.

Начало февраля 1939 года. Частное лётное поле недалеко от Сиднея, Австралия.

Надо сказать, попытка поступить в школу военных лётчиков провалилась настолько звонко, что эхо ещё долго бегало по коридорам приёмной комиссии. За столом сидел меланхоличный военный с фуражкой величиной с аэродром и усами, которые будто бы сами просили занести их в бюджет обороны. Рассматривая Лёхины документы, не поднимая глаз, он произнёс:

— Паспорт есть, свидетельства гражданского пилота нет.

— Я умею летать, направьте на проверку! — влез обрадованный Хренов.

— Свидетельства гражданского пилота нет, — чуть более раздражённо продолжил перечислять чиновник от авиации. — Рекомендаций от мэрии нет, от церкви нет, попечителей нет. Ваш номер тысяча двести тридцать пятый в списке на сто двадцать мест. Мой вам совет один: получите лицензию гражданского пилота и приходите потом записываться в лётный резерв.

Но… курсы стоили те же сорок фунтов, которых у Лёхи не было. И он устроился рабочим на маленький учебный аэродром.

Рассмотрев развешанные по стене офиса фото, где молодой парень стоял рядом с разными этажерками Первой Мировой, он поинтересовался, кто это, и выслушал рассказ на сорок минут про весь боевой путь Сэма Таккера, грозы германских цеппелинов и фоккеров. Четверо сбитых! И получил работу.

Деньги выходили не то чтобы совсем смешные, но он подружился с Сэмом Таккером, владельцем авиашколы, и строил планы, как получить свидетельство гражданского пилота безвозмездно. То есть даром.

С утра Лёха разгружал бочки с бензином, таскал подкатные тележки, ящики с инструментами, заправлял самолёты, чинил порванный перкаль, которого хватало — всё то, что на маленьких аэродромах называют одним словом: «работа».

Однажды к обеду на аэродроме появился автомобиль таких размеров, будто задумывался как сельскохозяйственный амбар на колёсах, а в итоге стал чем-то средним между крейсером и бродячим цирком. Завидев чудовище, всё аэродромное начальство забегало, заулыбалось и даже стало слегка подпрыгивать — будто их внезапно назначили наследниками богатой тётушки.

Из монструозного кузова выбрался поджарый дед невысокого роста. Крепкий, обветренный, слегка пыльный, со шляпой, которую могли носить только люди, уверенные, что земля вращается вокруг них.

Начальство в тот же миг рассыпалось в поздравлениях, поклонах и прочих телодвижениях, которыми обычно приветствуют людей, имеющих власть или деньги. Делегация торжественно увела гостя в офис.

— Баба с возу — кобыле легче, — подумал Лёха, стоя с канистрой над верхним крылом Avro 504 и продолжая заправлять самолёт.

— Откуда ты, сынок? — внезапно раздалось у него прямо под задницей.

— Из Куннунурры… — повторил Лёха, уже думая, что надо бы помолчать.

Утренний босс, прибывший на мастодонте, похожий на фермера, только слезшего с лошади, застыл с поднятым вверх лицом.

И вдруг издал звук, одновременно выражающий радость, изумление и неверие в свершившееся.

В общем — крик пнутого в задницу ишака.

— Куннунурра⁈ Сынок, родной, да что ж ты сразу не сказал⁈

И, подлетев к спрыгнувшему Лёхе, он обхватил его своими крепкими руками вместе с канистрой и полез целоваться — как человек, встретивший брата по крови в пустыне.

— И эти туда же, — в ужасе подумал Лёха, стараясь увернуться и не пролить бензин.

Фермер хлопнул по плечу так, что Лёху аж обдало бензинчиком из канистры, и вся сонливость резко стала испаряться.

— Я же из-под Облевалла! — гаркнул он прямо в лицо Лёхе. — Всего-то двести километров от Куннунурры! Вы ж к нам на ярмарку ездили! Конечно ездили! Кто ж к нам не ездил! У нас весь Север лучших быков показывает! Лучших во всем округе!

Затем он говорил про тамошний скот, который не слушается всяких мудаков; про засуху, которая слушается ещё хуже; про вздорожавшие корма, отсутствие дорог, прошлогодний урожай, соседей-идиотов, дождевые тучи, которые «сами приходят на мои земли по дуге, прикинь!», и про то, что и в Куннунурре «люди хоть честные! А вот здесь…»

Он говорил, не ожидая ответа. Собственно, Лёха и не пытался что-то вставить.

Потом фермер наконец перевёл дух, грохнул ладонью по плечу Лёхи снова, так что у того внутри переставились органы, и спросил:

— Что ты тут? Учишься на этого, которые летают!

— Нет пока. Работаю. Денег зарабатываю на учёбу, — устало сказал Лёха. — Пока не до полётов.

Фермер замер. Потом злобно оглядел собравшихся. И над полем разнёсся рёв. Казалось, откуда в таком некрупном и поджаром теле берутся такие децибелы!

— Мистер Таккер! Я, как член попечительского совета города, спонсирую вашу школу! Третий год подряд! А моему родственнику не нашлось стипендии! Это как понимать⁈ С этого момента, немедленно! Я говорю всем: немедленно зачислить этого…

— Кокса! — ловко подсказал ему владелец лётной школы.

— Точно! Кокс! Я сразу вижу — наше лицо! Сын старика Хэнка! Хороший был ковбой, жаль, пьяный упал в навоз и отъехал в свой лучший лошадиный мир. Кокса зачислить на персональную стипендию! Немедленно!

И тут до Лёхи дошло простое местное правило: для австралийца двести километров — это не расстояние. Это как ему в булочную за хлебом сбегать с утра.

Через полчаса он уже был вписан в список учеников школы лётчиков, и рядом красовалась крупная надпись:

Scholarship Provided by Coltman Sons — For a Fellow Northerner.

(Стипендия предоставлена «Кольтман и сыновья» — для северянина, нашего земляка.)