700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 13 Переводчик по особым поручениям

Октябрь 1939 года, Аэродром эскадрильи «Ла Файет» около Сюиппа.

К началу октября война, если уж называть её этим громким словом, вошла в устойчивый и весьма умеренный ритм. Назначалось дежурное звено, и оно парами ползало вдоль линии «Мажино», как дрессированный сторожевой пёс, который всё видит, но гавкает только по команде.

Приказа как такового не было, но на построении объявили — границу без повода не пересекать и немцев не провоцировать. Чуть что — немедленно докладывать. Атаковать — только после разрешения.

Обычно в их звене Поль летал с четвёртым пилотом, с Жюлем, а Лёха — с Роже. Однако в тот день звёзды встали как-то криво, и Лёха оказался ведомым у капитана де Монгольфье.

Они взлетели, спокойно набрали три тысячи метров и неторопливо вышли к люксембургскому участку границы. Потом заложили вираж вправо и вальяжно поплыли вдоль неё. Внизу тянулась линия «Мажино» — с высоты трёх километров были видны ниточки траншей, различимые лишь по геометрии и нарушению рельефа. Чуть дальше влево, уже по ту сторону, угадывались полосы линии Зигфрида — две линии закопанных миллиардов выстроились друг напротив друга.

— Командир, слева сорок, — спокойно сказал Лёха. — Вижу противника. Пара… или четвёрка.

Точки быстро росли.

— Внимание, Сюипп, — доложил Поль на землю. — Видим противника со стороны Германии. Пара или четвёрка.

Пауза была такой длинной, что за неё можно было выкурить половину сигары, а если пыхнуть посильнее, то и всю.

— Внимание, патруль. Наблюдать. Границу не пересекать, об изменениях докладывать немедленно, — наконец отозвался контрольный пункт.

Подошедшие самолёты оказались парой двухмоторных машин с длинными хвостами и разнесёнными рулями.

— Вижу пару «сто десятых», — уточнил Лёха.

«Сто десятые» заложили ленивый, почти вежливый вираж и легли параллельным курсом, километрах в трёх–четырёх, над своими траншеями. Так они и летели параллельными курсами, внимательно наблюдая за действиями противника, как соседи, которые давно друг друга терпеть не могут, но воспитание не позволяет перекинуть гранату через забор.

— Собьём бюргеров? — с надеждой предложил Лёха. — Это же «сто десятые». Затянем их в виражи и уконтропупим. Главное — им в лоб не попадаться! — адреналин ширял Лёху так, что хотелось искусать кислородную маску.

— Командир, да ты посмотри, они же явно хотят напасть! Вон передний тебе какие жесты показывает!..

— Второй! — оборвал его Поль. — Прекрати разговоры. Соблюдать место в строю.

Так они и шли минут десять — параллельными курсами, молча, напряжённо, каждый делая вид, что ему совершенно всё равно. Потом немцы издевательски качнули им крыльями и ушли к себе в глубь территории.

Лёха мысленно сгрыз себе руки по локоть и ещё немного сверху — хотелось догнать проклятых бюргеров и закатать их в землю.

Октябрь 1939 года, Аэродром под Реймсом.

La drôle de guerre — смешная война, странная война или нелепая война, если это вообще можно было назвать войной, шла размеренно и неспешно. Полеты до линии «Мажино», осмотр с высоты линии «Зигфрида» с той стороны и бесконечные патрули.

Лёху дёрнули поехать вместе с командиром их группы, в состав которой входила и третья эскадрилья «Ла Файет» вместе со вторым звеном, включая самого Лёху. Командовал группой командер Марсель Юг — легенда Первой Мровой, фамилия которого, тут Лёха в очередной раз оценил за красоту французского языка: писалось Hugues, а читалось просто Юг. Наш герой, как водится, пропустил не ту букву, начал с многообещающего «Ху…уес», тут же получил молчаливый втык от Поля и решил дальше не экспериментировать с фонетикой. В итоге он пару часов тихо трясся в разбитом «Ситроене» куда-то под Реймс в роли единственного человека в округе, способного говорить на этом странном языке зануд и педантов.

Лёха посмотрел на надменные физиономии англичан, только что прибывших на французский фронт, которые смотрели с превосходством на окружающую действительность. Лица лучились уверенностью, что война — это разновидность спортивного состязания и сейчас они всем покажут, как надо выигрывать. И да, не забывать об обязательном гольфе, рэгби и чаепитии в перерывах.

Большой начальник Марсель Юг, захватив начальника поменьше в лице Поля, ушёл общаться с высоким британским начальством, свалив на Лёху обязанность ввести англичан в курс дела.

Наш герой встал перед разболтанным, разговаривающим вслух строем, который скалил на него зубы и спрашивал друг у друга, что это за хрен и нахрена он тут стоит.

Лёха поправил свою мятую широкополую австралийскую шляпу — слауч-хэт и сунул руки в карманы. Начальство пробовало запретить ему носить память о далекой стране, но Лёхе нравился вид и он всё равно периодически пристраивал её вместо пилотки.

Лёха оглядел выражения лиц и, вытащив пару пластинок Wrigley’s Spearmint, запихал их в рот. Медленно, с наслаждением, Лёха начал жевать, будто пережёвывал не резинку, а саму британскую самоуверенность. Через пару минут она стала уже не первой молодости, безвкусной и упрямой, но именно это сейчас и требовалось. Затем, не меняя ленивой полуулыбки, он перешёл на мАсковский диалект — Чиста-а — Ка-а-анкретно, по иронии судьбы в этом времени на английском именуемый «оззи». Воспоминание было тёплое и почему-то очень уместное. Лёха улыбнулся своему прошлому.

В его исполнении «оззи» звучал с растянутыми гласными, согласными, что поленились собраться в кучку, а вся речь текла так медленно, словно плавилась под австралийским солнцем.

— Вы опытные пилоты, офицеры и, хочется верить, некоторые даже джентльмены, — по строю прокатился слегка возмущённый шёпот. — Учить вас мне решительно нечему. Разве что напомнить, что если кто-то из вас разобьётся, его ближайшие родственники будут проданы вашим правительством к нам в рабство — на плантации в Австралию, чтобы возместить стоимость самолёта. Но это пустяки, дело житейское. Зато есть три вещи, которые вам необходимо знать о Франции.

Он сделал паузу, неторопливо перекатил жвачку на другую сторону и продолжил.

— Первое. Французы — нация страшных алкоголиков. Если вам предлагают выпить, соглашайтесь немедленно. Этим вы оказываете человеку услугу. Отказ воспринимается как личное оскорбление, почти как плевок в душу. Пейте смело — они всё равно выпьют больше вас. Вашего прокисшего пива, которое вы гордо называете элем, тут нет.

Строй возмущённо заворчал, готовый взбунтоваться.

— Пиво есть, но так себе, на любителя. Хотя если вы любите эль, то местная ослиная моча может вам и зайдёт… — Лёха сделал паузу, будто всерьёз обдумывал этот вопрос.

— По секрету скажу: Реймс — столица Шампани! Мой вам совет — переходите на местную кислятину с пузырьками. Пошлите делегатов на любую винодельню — сэкономите втрое. Главное, чтобы они вернулись живыми, про трезвыми я не говорю.

Строй сначала напрягся, возмущённо зашумел, однако ближе к концу речи стала пробиваться заинтересованность.

Лёха перешёл ко второму пункту.

— Второе. Француженки, если смотреть трезво, вообще страшные. Даже очень страшные. Но через три недели пребывания в суровой мужской компании они становятся ошеломительно красивы. Особенно после бара и пары стаканов местной кислятины с пузырьками.

Если вас зовут в постель, сначала снимите фуражку. Если всё понравилось — снимите и сапоги. Опять же, конфиденциально! Убегать без фуражки гораздо удобнее, чем без сапог.

Да! В Реймсе, в аптеке на углу центральной площади, есть прекрасное отделение вашей родной английской фирмы «Дюрекс». Цены, конечно, у них тут конские, но экономить не советую. В противном случае вас ждёт либо церковь и алтарь, либо французский госпиталь. Говорят, что они лечат подобные излишества калёным железом. Не знаю, врут небось.

Так что, командируете кого-то купить на всю эскадрилью. И средство от тошноты не забудьте, вам же ещё смотреть на француженок!

Лёха вспомнил свою первую поездку в Реймс, город этот запомнился ему не собором и не шампанским, а той самой аптекой на углу — и он заржал, удивив строй англичан.

Его звено заказало аж штук тридцать дорогих презервативов. Богатый «австралиец» периодически выступал спонсором маленьких радостей в жизни звена. И надо же было такому случиться, что именно в этот день Жюль, четвёртый пилот их звена, что-то сожрал. Что именно, Жюль объяснить не мог, но цвет лица и характерные звуки убеждали лучше любых слов. Командир звена, капитан Поль де Монгольфье, посмотрел на него внимательно, как техник смотрит на неисправный мотор, и велел Лёхе заодно купить порошка от рвоты.

Аптекарь оказался сухой, аккуратный человек с лицом, на котором никогда в жизни не отражалось ни удивление, ни радость.

— Тридцать презервативов и средство от рвоты.

Аптекарь молча кивнул, аккуратно выставил на прилавок коробочки, потом баночку с порошком, посмотрел на всё это хозяйство, затем на Лёху и, впервые за весь разговор, удивлённо поднял бровь.

— Если вас от неё так тошнит, зачем вы её так много тра***ете?

Лёха, улыбаясь, вынырнул из воспоминаний.

— А вы как справляетесь? — выкрикнул кто-то из строя, хотя ему уже более соответствовало слово толпа.

Лёха снял свою замечательную австралийскую шляпу, ловко крутанул её на пальце и сделал движение, как будто надевает этот предмет на голову объекта страсти.

— Даже вашим английским лошадям не удавалось прокусить! — двусмысленно заявил наш герой.

В строю уже откровенно смеялись, но Лёха продолжил, не сбавляя серьёзности. Его «оззи» тянул слова, жвачка мерно работала, и всё это вместе действовало на спесивых англичан сильнее любой строевой команды.

— И третье. Французы страдают странной иллюзией, будто весь мир должен понимать их чириканье. На английском почти никто не говорит не потому, что не может, а потому что им просто лень быть нормальными. В общем, у них у всех немного едет крыша. Говорите медленно! Как я! — строй начал кататься от смеха. — И осваивайте язык жестов! Показываю первый и самый нужный жест!

Лёха ткнул себя пальцем в грудь, потом показал два пальца и звонко щёлкнул себя по кадыку.

Строй англичан наконец то сбросил свою спесь и радостно ржал, обсуждая его советы.

— Вопросы есть?

— А вы откуда с такой манерой говорить?

— Это хорошо, что всё ясно и вопросов нет.

— И да, я лейтенант Кокс из Австралии! Из Коннунурры, если кто-то знает эту филейную часть земного шара. Я, например, уже не помню точно, где находится эта задняя стенка глобуса, — добавил Лёха.

Он замолчал, посмотрел на строй и с тем же ленивым австралийским взглядом и добавил про себя, что теперь эти надменные физиономии выглядят куда как живее.

Дальше разговор пошёл уже живой, без спеси и напряжения. Англичане оказались вполне нормальными молодыми парнями, волнующимися и оттого говорившими чуть больше, чем нужно. Они смеялись, перебивали друг друга и задавали вопросы с таким видом, будто война была экзаменом, к которому готовились, но никто толком не знал правильных ответов.

Под конец Лёха посоветовал появившемуся английскому полковнику, командиру семьдесят третьей эскадрильи:

— Я вам очень советую съездить или даже лучше слетать по соседним аэродромам. Ваши «Харрикейны» в небе вполне похожи на 109-е.

Чем ввёл того в состояние прострации.

Октябрь 1939 года, Центральная площадь Реймса.

Вернувшееся начальство немедленно запрягло Лёху поработать переводчиком на авиашоу в Реймсе, устроенном в честь прибытия туманных союзников.

Он стоял рядом с мэром города, командиром их французской группы Марселем Югом, а также с плотной толпой англичан во главе с командующим экспедиционными силами Британии, аж целым вице-маршалом авиации Патриком Плейфэром.

Капитана Поля де Монгольфье, разумеется, отжали к самому краю трибуны — там, где офицеры тихо делятся мнениями, грустно глядя в спины начальству.

Лёху же убивали громкие названия и весь сопутствующий пафос происходящего.

Выяснилось, что под Реймс прибыло сразу аж две эскадрильи «Харрикейнов» — первая и семьдесят третья, по целых шестнадцать самолётов в каждой! Под командованием целого вице-маршала авиации! Тридцать две машины — сила, которую Британия смогла послать для бескомпромиссной борьбы с нацизмом, спрятавшись за линией «Мажино».

Ничего не изменилось, Лёха пожал плечами. Странно, что вообще что-то послали, а не отделались бескомпромиссной нотой протеста о безоговорочной поддержке Польши с требованием незамедлительно вывести войска и добровольно и с песнями заплатить репарации, — посмеялся про себя наш герой.

Вице-маршал Sir Patrick Playfair — фамилия, которую при желании можно было перевести и как «Честная игра», и как «Ярмарочное шоу». Лёха машинально прокрутил в голове оба варианта и, глядя на трибуны, флаги и ликование вокруг, выбрал второй.

«Ну что ж, значит, ждём цирк с клоунами», — подумал Лёха.

И маршал его не разочаровал.

С юго-запада появились «Харрикейны». Все пятнадцать самолётов шли на высоте двухсот метров, собранные в плотные тройки. В каждой — ведущий впереди, два ведомых сзади, слева и справа, на расстоянии трёх–пяти метров. Задние тройки держались вплотную к передним, и вся эскадрилья выглядела как единое целое, управляемое одной мыслью и единой задачей.

Самолёты красиво прошли над городом, плавно развернулись и повторили проход с рёвом уже над центральной площадью Реймса. К этому времени грохот моторов сделал своё дело, и площадь пестрела людьми. Ведущий качнул крыльями. Задние тройки прибавили высоту и выстроились с превышением в несколько метров. Строй превратился в красивую треугольную этажерку. Удержав его несколько секунд, последовал следующий сигнал. Самолёты перестроились в диагональную линию вправо от ведущего. Машины держались очень плотно, линия вытянулась, плотная и аккуратная, словно стрела, нацеленная прямо в трибуну.

Новый сигнал — и строй разделился на две параллельные колонны. Тройками они разошлись наружу, вправо и влево, заложили красивые развороты, за ведущими одно за другим пошли остальные звенья, пока эскадрилья не собралась в линию, уходящую обратно. После этого ведущие троек начали плавный круг, и самолёты, разделившись по звеньям, образовали общий хоровод, похожий на огромную воронку.

— Вот это да! — воскликнул мэр города. Он фотографировал так быстро, как только успевал протягивать плёнку в фотоаппарате. Внизу, на площади, было слышно, как люди хлопают, свистят и кричат.

Показ продолжался ещё несколько минут.

Закончили «Харрикейны» выступление тем, что эскадрилья поднялась на километр, снова собралась в плотный строй троек, словно огромный матрас и пронеслась в пологом пикировании над Реймсом.

— Великолепно! — крикнул вице-маршал, обернулся и, поймав на себе взгляды публики, тут же пояснил. — Всё это давно описано в английском наставлении по воздушной тактике. В нашем Авиационном министерстве, уверяю вас, сидят не полные идиоты. Уже подсчитано, с какой стороны браться за немецкие ВВС. А ключ к успеху прост и красив, — он махнул рукой вслед удаляющимся самолётам. — Плотный, точный и выверенный строй и единый удар!

Посмотрев на переводившего Кокса, он снизошёл, спросив: — А что скажет наш австралийский друг?

— Прекрасно! Отличные мишени для немецких зениток или новые крестики на бортах их «мессершмиттов».

Вице-маршал открыл рот, постоял, будто хвастаясь работой своего стоматолога, закрыл его, и только со второй попытки сумел извлечь членораздельные звуки.

— Что вы имели ввиду? — все ещё не веря в услышанное переспросил герой Первой Мировой.

— Я сказал, что более идиотского построения для войны и придумать невозможно. Как воевать, когда лётчики связаны таким плотным строем! Главная задача задних — не отрубить хвосты передним, какое наблюдение за обстановкой, какое маневрирование, куда стрелять! Мы, отсталые французы, и то летаем парами или разомкнутыми четверками, к слову, как и немцы.

Свита затихла. Вице-маршал побледнел, затем покраснел, и наконец его прорвало с тихим свистом:

— А вы вообще кто? Переводчик во французской форме?

— Пилот Армэ де л’Эр, лейтенант Алекс Кокс. Уроженец Австралии, — Лёха щегольски отдал приветствие тем самым двупалым жестом, который французы почему-то считали английским, а англичане — просто французским нахальством. — По-вашему, пайлот-офицер. Второе звено эскадрильи «Ла Файет».

— Да мои летчики разорвут вас на части! Вы, потомок скотоводов…

— О! Прекрасно! Пари⁈ Моя пара побьет вашу тройку! Ящик лучшего шампанского против ящика вашего самогона, в смысле виски!

Окружающие в ужасе замерли. Какой-то наглый лейтенант только что предложил пари самому вице-маршалу авиации.

— Отличная идея! Устроим совместные тренировки и показательные бои! — почти вплотную к вице-маршалу вовремя вклинился командир французской группы Марсель Юг, и с чисто французским темпераментом умудрился превратить объявление Англией войны ещё и Франции в спортивное состязание. А всё по вине одного особенно разговорчивого раздолбая!