700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 3 «Ишопа», один фунт и тринадцать шиллингов

Конец ноября 1938 года. Гавань Сиднея, порт Джэксон, Австралия.

Через две недели, войдя в порт Сиднея на австралийском каботажнике без денег, без сил, совершенно пресытившись морскими пейзажами Австралии, но с твёрдым убеждением, что местное море — изобретение сатаны, Лёха внезапно понял одну простую вещь.

Ему повезло.

Потому что там, в самом дальнем конце порта, куда загоняют самые заштатные пароходы, стоял небольшой пароход с самой родной на свете надписью.

«ИЖОРА».

Русскими буквами. Толстыми. Домашними. Как подпись на домашней посылке в армию от мамы.

Лёха, не веря глазам, соскочил с трапа, перепрыгнуk через леера,чуть не сверзившись, и рванул вперёд. Наверное, он не бегал так быстро никогда в жизни. Или, может быть, и бегал — но три месяца болтания по морям на всяких плавающих помойках сделали из него человека мягкого, пушистого и сильно подорвали атлетические кондиции нашего героя.

Он рвал вперёд, спотыкался, задыхался. Сердце колотилось где-то в боку, пот заливал глаза, лёгкие просились на посмертный покой.

В одном месте его попытались остановить какие-то доброжелательные службы порта, но Лёха пролетел мимо, отчаянно проревев по-русски что-то нечленораздельное, но крайне патриотичное, и ткнув рукой в сторону уходящего судна.

— Стьюпид рашен, — глубокомысленно пожал плечами один из умных и дисциплинированных австралийцев, всего-то с семьдесят лет как отползших от популяции каторжников и связанных с этим различных глупостей. Он важно махнул ему рукой, мол, беги уж, коль так надо.

Лёха влетел на причал — и замер.

Пароход отходил.

Метров десять воды. Может… пятнадцать. Целая пропасть между ним и спасением.

Из трубы клубился дым, винт взбивал воду. Судно медленно отваливало от причала.

Лёха, как одержимый, снова рванул вперёд — на этот раз уже просто по инерции надежды.

' Схвачусь за канат, услышат, вытащат! '

Увы.

Добежав до конца пирса, он понял, что до корабля теперь метров тридцать. Или сорок. Или вся вечность.

Он согнулся пополам, втянул воздух, потом распрямил и сложив ладони рупором и заорал так, что чайки разом взлетели с соседних тумб.

— Я капитан Хренов! Лётчик из Китая! Герой Союза! Мне надо на борт!!

На «Ижоре» как раз на корму вышел старпом.

— Чё он там орёт? — спросил он у старшего палубной команды.

— Да белогвардеец, из Китая! Капитан! Херами кроет!

Старпом прищурился и едко усмехнулся.

— Дай-ка рупор. Щас мы ему ответим!

Матрос протянул ему железную трубу — и тут же сделал шаг назад, потому что знал: сейчас будет красиво.

И оно стало.

Над гладью гавани разнёсся такой залихватский морской жаргон, что океан вздрогнул, волны распрямились, а чайки, кажется, заслушались и перестали кружить.

С переливами, с образными сравнениями, с направлениями путешествий в самых изобретательных позам — старпом объяснил сбежавшему «контрику», куда идут предатели Родины, каким макаром их там встречают и что именно сделает с ним первая в мире страна свободных рабочих и колхозников, даже если он рискнёт догнать пароход вплавь.

Ораторская мощь была такой, что уходящее судно будто прибавило ходу — лишь бы не слушать продолжения.

Матросы замерли в восторге.

— Ну вы сильны, Макар Трофимыч… — прошептал старший палубной команды. — Так на место контрика поставить!

Трофимыч гордо расправил усы, покачал рупор, будто примеряясь, а не усилить им словестное воздействие, и едко улыбаясь спросил:

— А чё все встали? Я ведь и повторить могу!

А Лёха стоял на краю пирса, смотрел на удаляющийся силуэт родного языка — и медленно оседал на грязноватый причал, понимая, что жизнь снова подмигнула ему одним глазом…

— Зато как бежал! — пришла в мозг очередная умная мысль, почти как у Винни-Пуха.

На обратной дороге уныло бредущего Хренова снова тормознули охранники и сочувственно спросили:

— Что, совсем пропил свой пароход? Да! Ваша «ИШОПА» тут долго стояла. Теперь летом только от вас будут.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танция телеграфа, город Сидней, Австралия.

Лёха, как мог, привёл в порядок свою жуткую, обработанную в каратинных застенках одежду. Он отряхнул рубаху, погладил руками складки, которые категорически отказывались исчезать, и сделал шаг навстречу цивилизации — то есть в центральную телеграфную контору.

Внутри пахло нагретым бакелитом, бумагой и тем лёгким озоном, который появляется всякий раз, когда человек и электричество пытаются договориться без свидетелей. Несколько клерков щёлкали реле так быстро, будто передавали новости о конце света, и только одна скучающая служащая за окном приёма услуг смотрела на Лёху с неподдельным интересом — интересом человека, привыкшего видеть в день сотню бедолаг, но столь странного бедолагу — впервые.

За стойкой сидела женщина в очках, взглядом которой можно было подпалить уголь — скорее всего дома она экономила на спичках.

Лёха вежливо улыбнулся и сунул заполненный бланк.

— За счёт получателя, — сказал он бодро, словно это открывало все двери мира.

— За счёт получателя отправляем только судебные повестки, налоговые требования и правительственные законы, — ответила она с таким достоинством, будто лично представляла все три пункта. — Всё остальное — оплачивается отправителем.

Он обречённо спросил:

— А сколько? Мне в Париж.

Она фыркнула и взлетела бровями, затем заглянула в бланк, быстро пощелкала костяшками счётов и протянула:

— Четыре фунта пятьдесят. Самый дешёвый тариф. Если хотите быстрее — будет ещё дороже.

— Тут всего-то семь слов. — грустно протянул Хренов, понимая, что и одного слова он не может сократить.

Четыре фунта пятьдесят.

Для Лёхи это была сумма из мира фантастики — того самого, где люди летают по воздуху, а он не знает, как оплатить ужин. Завтраки и обеды недавно отменились в его жизни сами собой.

Он посмотрел на свои монетки, потом на бланк, потом снова на монеты. Они не прибавились.

Жизнь, как всегда, подмигнула ему теперь обоими глазами сразу.

— Понятно, — вздохнул он. — Телеграмму отменяем. Старина Кокс сам как-нибудь выкрутится.

Клерк сурово кивнула, как командир, одобривший капитуляцию.

Лёха вышел на солнце и глубоко вдохнул тёплый воздух Сиднея.

Если жизнь решила устроить ему ещё один крюк, он хотя бы посмотрит на него на сытый желудок, принял гениальное решение Лёха.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танция телеграфа, город Сидней, Австралия.

Музыкальный магазин Лёха обнаружил случайно. Просто шел по Сиднею, как человек, который ищет то, чего купить не может, и всё равно надеется, что судьба устанет смеяться и даст скидку.

Витрина сияла так, будто внутри продавали кусочки рая по розничной цене. На бархатной подстилке лежал аккордеон — красно-чёрный, лакированный, будто только что сошёл с корабля в порт Сиднея и сразу поступил на службу ангелам.

Табличка под ним невозмутимо сообщала

4 фунта 10 шиллингов.

Лёха посмотрел на табличку.

— Телеграмма в Париж из семи слов. — Он решил округлить сорок пенсов в пользу аккордеона. — Зато инструмент производственной деятельности.

Табличка посмотрела на Лёху.

Они оба многое поняли друг о друге.

Он вошёл внутрь — просто посмотреть.

Человек имеет право смотреть на чудо, даже если чудо имеет право не продаваться нищебродам.

Продавец был гладким, как новая обувная щётка, и смотрел на Лёху с тем участием, с каким врач смотрит на пациента, который просит пересадку сердца за три пенса.

— Интересует инструмент, сэр?

— Интересует, — честно ответил Лёха. — Но, видимо, не меня.

Продавец вежливо улыбнулся, как умеют улыбаться только люди, которым зарплату платят за то, что они видят бедность ежедневно и всё ещё сохраняют оптимизм.

— Играете?

— Иногда. Когда есть на чём.

Лёха осторожно коснулся клавиш — будто трогал женщину, с которой знаком только по фотографии.

Аккордеон ответил ему тихим, тёплым аккордом.

И мир на мгновение стал чуть менее австралийским.

Слишком аккуратно для человека, у которого в кармане звенел всего один несчастный фунт.

— Может быть, позже, — сказал Лёха.

— Хотите, изобразите что-то. Недолго только, пока хозяин на ланче. — Судьба вдруг расщедрилась и повернулась тылом от него.

Лёха нажал первую клавишу — и будто открыл дверь в комнату, где давно не был. Звук вышел осторожный, будто проверял, можно ли здесь жить. Пошла забытая мелодия, затем другая, потом ещё одна — пальцы вспоминали сами, без размышлений. Немного позже музыка свернула в сторону и пошла импровизация, смутная, но удивительно уверенная.

Закончил он «Рио-Ритой» — резво, с оттенком озорства.

Продавец стоял неподвижно, точно магазин на пару секунд перестал существовать.

Потом спохватился, споро забрал инструмент, достал из ящика маленький листок и протянул Лёхе.

— Сходите к Джеку. Бар на углу около рынка. По пятницам и выходным у него любят музыку. Он вам даст инструмент на первое время.

Продавец критически оглядел Лёхины штаны.

— И… наденьте что-нибудь поприличнее.

— Спасибо, — сказал Лёха, убирая бумажку в карман.

На улице он вздохнул. Неделя только начиналась, а пятница была где-то далеко на горизонте — желудок согласно возмутился такой трехразовой диете — пятница, суббота и воскресенье! Он, поганец есть хотел, к сожалению каждый день!

— Я же ещё и прилично и в карты играю. Сходить что ли в покер-клуб? Но тоже костюм нужен! И не с лысым же черепом.

Следующий день был полностью посвящен поиску честных способов отъема денег у населения.

Начало декабря 1938 года. Порт Джексон, окраина Сиднея, Австралия.

К вечеру Лёха был настолько уработался, что даже мышцы, о существовании которых он и не подозревал, жаловались и плакали. Вообще как-то на удивление много в такой поджаром теле оказалось мышц. Он разгружал мешки в порту, носился вместе с местными грузчиками и моряками и уже собрался было доползти в свою конуру упасть в койку, когда его бодро подхватили и совратили.

— Пойдём, Кокс! Сегодня покажем тебе настоящий Сидней! Тебе пустят в казино!

— Казино? Вы смеётесь? Они же запрещены! Да и денег у меня нет даже на грёбаный сэндвич!

— Да ладно тебе! Первый жетон бесплатный! Целый шиллинг! Платишь только за вход — всего пять пенсов. И один первый дринк — тоже за счёт заведения!

Лёха, вздохнул как человек, которого заманили в авантюру аргументом «это же бесплатно», и пошёл.

Казино оказалось убогим подвалом, раскрашенным так, будто художнику платили не за красоту, а за яркость мазков. Воздух стоял тяжёлый — смесь табачного дыма, паров алкоголя, прошедших через лужёные глотки и громких голосов, которые спорили друг с другом, судьбой и арифметикой одновременно.

Толпа гудела, кричала, ругалась и время от времени пыталась перейти к рукоприкладству — скорее для разрядки, чем со зла.

У стойки Лёхе выдали круглый, с гравировкой, медный жетон — в двенадцать пенсов или один шиллинг номиналом. Нормально. На улице такие деньги шли за хороший ужин, а здесь — на эксперимент.

— Ну-ка, зелёные человечки, напрягитесь и поработайте, а то жрать очень хочется! — тихо пошептал он.

Рука сама потянулась к рулетке и поставила на красное — и он выиграл, удвоив свою ставку. К хорошо прожаренному стейку в видении нашего героя радостно присоединился бокал пенного напитка на заднем плане.

Он поставил половину выигранного — целый жетон, а чёрное. Бокал неодобрительно покачал пеной от такого запредельного риска. Лёха снова выиграл. Уже три жетона оказались зажатыми в руке.

Рука сама хотела третьего подхода — но кто-то толкнул его в спину, Лёха обернулся и машинально бросил половину на чётное. Выпало не чётное. Минус жетон.

Оставшиеся два жетона он сжал в кулаке, как два аргумента судьбы.

— Ладно… РИскнем пивом, — сказал он и положил один шиллинг на номер 23.

Стол притих на миг, словно умел чувствовать драму.

Дилер крутанул колесо и ловко запустил шарик в другую сторону, колесо бешено завертелось, шарик радостно запрыгал навстречу несущимся номера, скакнул — и номер 23 показался, как маленькое чудо.

Зал взорвался криками и улюлюканьем.

Крупье пододвинул к нему 36 таких же прекрасных и красивых жетонов.

В фунте двадцать шиллингов значит это один фунт и семнадцать шиллингов… Без трех шиллингов почти два фунта!

Извращенцы английские или австралийские, с такой арифметикой! Хотя какой он фунт, он тут произносится как паунд! А quid — квид⁈ Это сколько⁈ А это просто фунт, но по модному. А соверн⁈ Тоже фунт? А вот хрен вам по все роже! Это 21 шиллинг! Сука! Двадцать один! А чего стоят одни ваши футы и дюймы⁈ Нация математических извращенцев!

Лёха аккуратно сгреб своё богатство и направился к кассе. Зал разочарованно загудел за его спиной. Двое охранников встали рядом — тепло улыбаясь так, что сразу хотелось проверить, все ли свои зубы на месте.

— Ну что, чемпион… сыграешь ещё?

— Спасибо ребята! Нет. На сегодня хватит, — сжав ягодицы, что бы улыбнуться произнёс Лёха.

Он высыпал фишки на лоточек кассы и они посыпались красиво — как мелкий, но денежный дождь.

Кассир щёлкнул счётами, подвинул монетки и торжественно сообщил:

— Вот ваши один фунт и тринадцать шиллингов, сэр! Прекрасный выигрыш!

Лёха моргнул. Сука, посчитал он что-ли не верно⁈

— Подождите… Было тридцать семь шиллингов, минул двадцать на один фунт должно быть — один фунт и семнадцать шиллингов.

Кассир посмотрел добрым сожалением на него с выражением «ещё один, ковбой, с трудом слез со своего лошади и не понимает в математике».

— О, сэр… всего четыре шиллинга идут на комиссию. За пересчёт фишек, место у стола, за вашу безопастность и обслуживание. Это же очевидно!

«Обслуживание» прозвучало как-то особенно дорого и насмешливо.

Толпа за спиной дружно заржала.

— Смотри-ка, наш умник из деревни думал, что тут всё бесплатно!

— Эй, Кокс, ты свой бесплатный дринк просрал! Мы его выпьем за тебя!

Один фунт и тринадцать шиллингов. Это прекрасно, но легли в ладонь как-то особенно холодно.

Вроде и выиграл — но ощущение было такое, будто весь мир только что ловко подменил тебе карты в колоде.

Начало декабря 1938 года. Где-то в самом центре Сиднея, Австралия.

Виновником следующего блудняка оказался не замполит — о нет, этих преданных блюстителей коммунистической нравственности Лёха вспоминал теперь почти с нежностью, как вспоминают зубную боль после визита к стоматологу.

Здесь замполиты оказались ни при чём.

Во всём виноват был ПЛАКАТ.

Эти плакаты висели везде в центре города — на трамвайных остановках, на тумбах на углах, в витринах дорогих магазинов и ресторанов. Сидней будто решил украсить себя ими, как ёлку перед Рождеством: ярко, щедро и без малейшего вкуса.

Плакат сиял так самодовольно, словно получил орден за личный вклад в разврат мироздания:

American Trans-Pacific Lines

ПРЕДСТАВЛЯЕТ

Рождественский гала вечер!

В честь открытия первой Американской линии Сидней — Сан-Франциско и Лос Анжелес!

Лучшее общество всей Австралии! Приглашенные звезды Голливуда!

Отель «Австралия» — Большой бальный зал!

Пятница, 9 декабря 1938 года — ваши идеальный выбор!

Лёха остановился перед ним как человек, к которому внезапно обратились по имени посреди пустой улицы.

Он просто шёл из своего паба в три часа ночи и загляделся на красивую картинку.

Он не собирался ни на какие «Гала», корпоративы и прочие мероприятия, где официанты выглядят дороже гостей.

Но… Плакат победил.

— Ну здравствуй, очередная хренотень… — сказал он тихо завлекательно улыбающейся красотке в Шапочке Деда Мороза на фоне океанских кораблей, Статуи Свободы и американских флагов.

Он оглянулся по сторонам и вороватыми движения Герой Советского Союза оторвал плакат от тумбы, скатал его картинкой вовнутрь, словно боялся что кто-то украдет. И счастливо напевая отправился в свою конуру имени Папы Карло на окраине города.

Но судьба, как выяснилось, умела читать и по-английски.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

В тот вечер Лёха впервые понял, зачем вообще придумали пиджаки и смокинги, попав в магазин бэ-ушной одежды.

Первым отозвался пиджак — тёмно-синий, распахнувший перед ним свои немного уставшие полы, как старший родственник, готовый принять племянника на перевоспитание. Подкладка явно пережила несколько драматических сезонов, но мужественно держалась. Он сидел на нём почти что не плохо, и сильно лучше, чем седло на корове.

На какое то время Лёха углубился в животноводство, мысленно пристраивая седла на разных животных. На свинье он сломался и заржал.

Брюки попались вполне стоящие — чуть короче, чем из мечты, но длиннее, чем полное отчаяние. Их главным достоинством было почти полное совпадением с пиджаком по цвету. На этом достоинства местного изделия моды заканчивались.

Рубашка была белой настолько, насколько может быть белой вещь, слишком часто попадавшая в добрые и усердные руки прачек. Тонкая, чуть просвечивающая от бережной стирки, она будто заранее просила Лёху носить её аккуратно — и по возможности недолго.

А ботинки… ботинки были честными. Честные ботинки — вещь раритетная. На них было словно написано:

Мы служили до тебя и переживём и тебя, если что.

Буквально за несколько часов до этого Лёха стоял перед выбором, который веками решали все безымянные герои приключений: поесть сейчас или выглядеть потом. На то и другое денег у судьбы, как водится, не хватало. Желудок голосовал за немедленный ужин и подавал сигналы тревоги с такой настойчивостью, что мог бы работать церковным колоколом. Но рассудок, этот старый прохиндей, шепнул, что в приличном виде еду раздобыть куда легче, чем в неприличном. И Лёха, вздохнув с тем видом, с каким люди прощаются с последним честным намерением, выбрал одежду. А желудок, лишённый права голоса, перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

Сунув руку в оказавшийся немного дырявым карман штанов, Лёха с удовольствием нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Присутствует аж в двух единицах!

— Вперед! Да здравствует здоровая и вкусная пища! — продекларировал наш герой, облачившись в изделия местной одёжной промышленности.