700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 18 Выстрел в большую политику

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

Поезд шёл ночью, мягко, почти неслышно, будто боялся потревожить собственные мысли своего главного пассажира.

Кабинет Гитлера в Führersonderzug был узким и вытянутым, словно коридор сомнений, терзающих его хозяина. Тёмное дерево, отполированное до глухого блеска. Порядок, доведённый до навязчивости. Узкий стол, намертво прикрученный к полу, лампа с абажуром, карта Европы, окно закрыто шторой. За ней — Германия, станции, ночь, рельсы. Внутри — тишина и лёгкая дрожь вагона, передающаяся в ноги, в позвоночник, в голову.

С начала сорокового года План «Гельб» — нападения на Францию — «Жёлтый план», если называть вещи своими именами, был готов, но война ещё стояла на тормозах.

Войска подтягивали к границе и так же осторожно отводили назад, эшелоны шли короткими пробными рывками, словно проверяя работоспособность железной дороги. Штабы жили в режиме ожидания. Карты лежали раскрытыми неделями, стрелки на них давно не перерисовывали — их просто показывали пальцами. Армия была собрана, механизм заведён, но приказ на действия всё откладывали.

И всё же он сомневался. Он уже перенес начало операции больше десяти раз, мотивирую разными поводами.

Польша не вызывала у него колебаний. Там всё складывалось в удобную, почти учебную формулу. Коридор в Восточную Пруссию, исконные немецкие земли до Первой Мировой, разорванная география, ликование немецкого народа. Война выглядела как исправление ошибки, допущенной когда-то предательской рукой. Быстро, жёстко, без пространства для сомнений.

А вот Норвегия его тревожила. Сама операция шла не плохо — люфтваффе и и десантники проявили себя почти образцово, — а вот флот… Флот нарвался на англичан. Потерян тяжёлый крейсер, пара лёгких, эсминцы — счёт шёл не в пользу рейха. Флот был нужен тут, для давления на Британию, а не для утопления у никчемных скал. Кампания затягивалась, британцы не собирались уходить, и вместо быстрой демонстрации силы получалась вязкая, нервная история на море. А море Гитлер не любил.

Да и Франция была иной.

Эльзас и Лотарингия тоже нужно было вернуть — история давала для этого достаточно слов и аргументов. Но за словами стояла французская армия. Большая, опытная и уверенная в своих защитных линиях. А за Францией, как тень, опять маячили проклятые островитяне, которые обещали и даже послали французам помощь. С тем упорном постоянством, которое не сулит ничего хорошего.

В январе произошёл инцидент, о котором в Берлине потом предпочитали не говорить вслух. Связной самолётик Messerschmitt Bf 108 Taifun, летевший в штаб группы армий, в плохую погоду сбился с курса и сел в Бельгии. И всё бы ничего, но на борту был штабной майор Райнбергер с портфелем. А в портфеле рабочие документы наступления — направления ударов, сроки, расчёты. Бумаги попытались сжечь прямо на месте, но зима оказалась сильнее спешки — часть карт уцелела.

Когда об этом доложили, фюрер долго молчал. Потом произнес, что если планы можно подобрать с земли, значит, это плохие планы. Старый замысел удара через Бельгию в повторение Первой Мировой — в тот день умер окончательно. И именно тогда идея Манштейна — рискованная и неудобная, удара через горные Арденны — перестала быть теорией.

Формально решение было принято давно, планы выверены, приказы доведены.

Но причина этой странной войны была одна — он сомневался.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Однажды утром на аэродроме приземлились сразу два новых самолёта, и утро мгновенно перестало быть обычным. Пара «Девуатин 520» стояла у кромки поля так, будто это не боевые машины, а участники выставки — на них смотрели все. Вся свободная эскадрилья собралась вокруг новых машин сразу, без команды, так что отогнать было невозможно. Самолёты обступили плотным кольцом, как редкую добычу.

Самолёт был французский до кончиков заклёпок и при этом странно знакомый.

Лёха обошёл машину ещё раз и вдруг понял, почему. Двигатель Hispano-Suiza — почти родня его старому М-100 на СБшке, кабина сильно сдвинута назад, отчего самолёт выглядел хищно и настороженно. Лёхе он сильно напоминал Миг-3, виденный в прошлой жизни. Но главное, что восхитило Лёху — пушка. Настоящая двадцатимиллиметровая Hispano-Suiza, аккуратно спрятанная в развале мотора, безумной длинны, из-за которой и сдвинули кабину назад. Не оружие, а хороший аргумент в каруселях с «мессерами».

Жюль де ля Пук, получивший новые истребители по праву и по званию, ходил рядом с выражением человека, которому только что подтвердили родословную до Карла Великого. Лёха дождался момента, подошёл и очень вежливо напомнил про одно старое пари, проигранное при совершенно неподходящих для аристократии обстоятельствах.

Жюль вздохнул так, как вздыхают люди, понимающие, что честь — вещь тяжёлая, но носить её всё равно придётся. Через полчаса Лёха уже сидел в кабине новенького самолёта, аккуратно застёгивал ремни и улыбался так, будто судьба снова ненадолго решила сыграть на его стороне.

Девуатин взлетел легко, без надрыва, пошёл в пилотаж охотно, почти с удовольствием, а когда дошло до стрельбы по конусу, пушка сказала своё веское слово, рявкнув коротко и убедительно.

— Кабина у него назад уехала прилично, — говорил Лёха, прислонившись к фюзеляжу и глядя, как остальные разглядывают машину. — Сначала вообще ощущение, что тебя посадили не туда. Капот длинный, винт где-то далеко впереди, будто между тобой и мотором ещё полсамолёта.

Он хмыкнул.

— Но в виражах он не клюёт носом и не валится, а крутится ровно, цельно, как будто ты сидишь почти в центре всей этой конструкции. Смотреть особо не надо — всё чувствуется задницей. Крен, скольжение — без сюрпризов.

Лёха помолчал и добавил уже серьёзнее:

— Петли выходят чистые, если не дёргать ручку. Но, если ручку резко дёрнуть, а не тянуть, — объяснял Лёха, показывая рукой, — у тебя угол атаки скачком лезет вверх. Скорость при этом падает резко и петлю начинает ломать. Получается овальная гадость с заломом сверху и перегрузку ловишь резко. А вот посадка — отдельная песня. Полосу закрывает, приходится вести по краям.

Лёха слез с крыла, похлопал самолёт по борту и сказал, ни к кому особо не обращаясь:

— Хорошая машина. Конечно, французская… но стреляет хорошо.

Жюль Пук-Пук важно кивнул.

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

План «Гельб» лежал на его столе давно. Аккуратный, вылизанный, готовый к употреблению. Войска выходили на рубежи, штабы шевелились, карты затирались до дыр. Всё было готово. Кроме одного человека.

Он всё не мог решиться.

Поезд стоял где-то между Руром и западом Германии. За окнами тянулся аккуратный пейзаж, не подозревавший, что ему осталось жить в прежнем виде считанные дни.

Гитлер колебался.

Оперативное совещание — обычная текучка — шло в узком вагоне, переделанном под штаб.

Здесь были те, кто должен был быть. Кейтель представлял верховное командование и следил, чтобы решения фюрера немедленно облекались в приказы. Йодль вёл оперативную часть — докладывал обстановку, цифры, факты и варианты действий. Гальдер отвечал за сухопутные войска и реальное выполнение плана наступления армией. Рёдер, выдернутый из штаба флота, выглядел бледно и нервно. Флот всё ещё не мог прийти в себя после неудачной норвежской кампании. Геринг отсутствовал, и начальник Генерального штаба Люфтваффе отдувался за всю авиацию.

Доклад по Норвегии закончился тяжёлым молчанием. Потери флота никто не озвучивал вслух второй раз — они и так висели в воздухе.

— Есть ещё один пункт, мой фюрер, — сказал Йодль слишком быстро, будто надеялся, что слова проскочат мимо сами. — Инцидент на Рейне.

— Инцидент? — спросил Гитлер.

— Мерзкая французская провокация. Сначала радио-оскорбления через громкоговоритель наших мирных немецких футболистов. Судя по акценту — явно англичане влезли. Потом стрельба снайпера и нападение на нашего генерала. Затем полномасштабная перестрелка, включая работу крупнокалиберной артиллерии.

— Кто стрелял первым? — поинтересовался фюрер.

— Один выстрел с французской стороны. Не иначе работал снайпер.

— Один выстрел? — голос Гитлера стал выше и резче. — И что? Насмерть?

Докладывавший сглотнул.

— Намеренное попадание в нашего генерала. Они явно могли просто его застрелить, но нет. Намеренно попали ниже пояса. Господин генерал теперь в больнице, но на женщин ему реагировать теперь совсем нечем.

Тишина в комнате стала неловкой. Даже карты, казалось, отвернулись.

— Ниже пояса… — медленно произнёс Гитлер. — То есть это был снайпер.

— Несомненно, мой фюрер. Наш генерал осматривал передний край обороны, вышел на берег Рейна. Его могли убить, но не стали. Лягушатники выбрали другое. Они намеренно отстрелили ему яйца… Очень точно и в высшей степени оскорбительно. И для генерала, и для Германии.

Гитлер резко махнул рукой.

— Неважно. Это детали. Важно, конечно, для генерала и не важно для Германии.

Он нервно прошёлся вдоль стола. Потом обернулся.

— Потери?

— Четверо убитых. Восемнадцать раненых. Мирных немецких воинов, законно охраняющих границу.

— Мирных, — кивнул Гитлер. — Вот именно. Это не мы начали, на нас напали!

Он остановился у карты, ткнул пальцем в Арденны.

— Они провоцируют нас. Думают, что мы будем ждать дальше. Что мы снова отменим. Перенесём. Сошлёмся на погоду.

Он выпрямился.

— Хватит.

Генералы затаили дыхание.

— Это уже не инцидент. Это провокация. Сознательная. С прицелом. С оскорблением. С яйцами генерала, если уж на то пошло.

Кто-то нервно кашлянул. Гитлер резко обернулся и пронзительно уставился на присутствующих, вгоняя их в ступор:

— Немедленно ввести в действие план «Гельб»!

Он сделал паузу и добавил тише, почти с облегчением:

— Пусть знают. Они хотели войны — они её получили.

Когда совещание закончилось, в коридоре один штабной офицер сказал другому, очень тихо:

— Странная война закончилась.

— Да, — ответили ему. — Началась она из-за вшивых поляков и закончилась, как всегда, по какой-то идиотской глупости.

Как бы удивились собравшиеся, узнав про лозунг одного виновного в этом попаданца:

— Слабоумие и отвага!

И большая европейская бойня, как ни неловко это признавать, началась с попадания по самой уязвимой части германского командования.

Слабоумие и отвага, как выяснилось, иногда отлично работают и на стратегическом уровне.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

— Привет, Кокс!

Поль, командир третьего звена эскадрильи «Ла Файет», отловил Лёху в самый подходящий момент — тот как раз занимался делом первостепенной важности, а именно кадрил новенькую официантку. Девушка мастерски ускользала, но при этом не переставала строить ему глазки. Поль окинул её внимательным взглядом, отчего та слегка покраснела, и с безупречным шармом произнёс:

— Мадемуазель, я вынужден похитить у вас этого бессовестного австралийца. Если не он, то защищать несчастную Францию будет просто некому. Но я рассчитываю на вас — не бросьте Францию на растерзание! Как закончите смену, приходите к нашему домику. Обещаю, ближайшей ночью этот франт будет совершенно свободен и полностью в вашем распоряжении.

Официантка улыбнулась так, что у Лёхи на секунду пропал дар речи.

— Кокс, — продолжил Поль, уводя его в сторону, — хватит раздевать задницу новенькой. Ей сейчас никак: видишь вон, их старшая мегера какие пламенные взгляды кидает на неё. Спокойно тра***ешь её после смены.

— Думаешь, придёт?

— Кокс! — Поль буквально взвыл, закатывая глаза. — Скажи, у тебя хоть раз было иначе?

— В целом — никогда… но…

— Никаких «но», она же тебе ясно сказала, что любит смотреть на звёзды, значит, придёт. Давай к делу. Что скажешь про «пятьсот двадцатые»? Девуатины. Есть смысл рвать задницу и переходить с наших «Кертиссов»?

— Тебя гложут какие-то сомнения? Тебе надо срочно пообщаться с офицером писхич… тьфу, психического здоровья! Наверное ты слишком долго общался со своей невестой в прошлый раз и она подорвала у моего командира чувство веры в показания приборов свои силы! Скорость, манёвренность и пушка! Меняемся, Поль!

— Смотри, какой расклад. — Продолжил разговор Лёхин командир звена, — По графику D.520 должны пригнать сюда на следующей неделе и выдать второму звену. Наша очередь — только в конце мая. Но, — он понизил голос, — по слухам, гнать их с завода реально некому. Я договорился с Марселем, командиром эскадрильи, если ты с Роже смотаешься на завод в Тулузу, где их собирают, — есть шанс ускорить дело и получить их прямо сразу. Всё равно у Роже мотор гонит масло, как проклятый, у тебя компрессии нет в цилиндрах, так что есть вариант отправить вас получать новые. Сумеешь два раза смотаться туда-обратно и получить самолеты на всех?

— А пока вас не будет, мы с Жюлем отдежурим в патруле за вас, — добавил Поль.

— Всегда готов! — торжественно заявил Лёха и отдал пионерский салют. — Точнее, завтра с утра точно готов. А сегодня мой командир уже позаботился о несчастных подчинённых — у меня, кажется, намечается урок французского языка. Или урок пользования языком по-французски? Поль, ну и сложный же у вас язык…

Поль усмехнулся.

— Завтра с утра, чтобы я вас тут не видел. У тебя же деньги остались? Возьмёшь пару ящиков шампанского и раздашь на заводе, тебе дадут выбрать из готовых. Завтра в Тулузу удачно идет наш транспортник за запчастями, сунешь пару бутылок командиру за проезд, хотя кого я учу! В общем, с утра двигайте — за новыми «пятьсот двадцатыми».

— Будет исполнено, мон женераль! — Лёха шутливо бросил два пальца к пилотке — Совершить подвиг во имя Франции за свой счёт!

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Около четырёх утра, пара новеньких, сверкающих «пятьсот двадцатых девуатинов» — Лёхи и его ведомого Роже — выкатилась на взлётную полосу аэродрома Бурж–Авoр, что ровно посредине между заводом в Тулузе и их родным аэродромом в Сюиппе, в ста километрах от бельгийской границы.

На рассвете воздух оказался чистым и тугим, как хорошо натянутая струна. Лёха закрыл фонарь, проверил ремни, привычно положил ладонь на ручку — и вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто он опаздывает. Опаздывает вообще — к чему-то важному и неизбежному.

— Ну что, — сказал он в рацию, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — домой.

Они взлетели и взяли курс на северо-восток. Земля под крылом потекла медленно и спокойно — поля, дороги, деревушки, аккуратные и ухоженные.

Чем ближе подходили к Сюиппу, тем всё более горизонт начинал вести себя неправильно.

Вдалеке, над районом аэродрома, в воздухе вились самолёты. Сначала это выглядело почти красиво — тонкие петли, медленные дуги, аккуратные круги, словно кто-то репетировал показательный пилотаж.

Над Сюиппом крутилась карусель.

Но не праздничная и яркая, с веселой музыкой, а медленная, тяжёлая, смертельно аккуратная. Он видел такое раньше. В кинохронике. В прошлой жизни. На дрожащих чёрно-белых кадрах, где пикирующие самолёты выглядели почти игрушечными. Тогда это казалось историей. Теперь это было живое, объёмное и слишком настоящее.

«Юнкерсы» Ju 87 стояли в гигантском круге, один за другим. Пикирование — сброс — выход — и тут же следующий.

Топливные склады вспыхивали коротко и зло, ремонтные ангары оседали, стоянки самолётов превращались в дымящиеся пятна.

Над ними, выше, шёл бой. Рваная, злая свалка. Видимо, дежурное звено всё-таки успело взлететь и теперь изо всех сил рвалось к бомбардировщикам. Истребители метались, пикировали, вываливались из виражей, вспарывали воздух короткими очередями.

— Здрасьте, девочки, приехали! — подумал наш попаданец.

— Второй, уходим вниз, — произнёс Лёха на удивление спокойным и деловым голосом. — Снижаемся и идём на предельно малой. Ловим на выходе из пикирования, снизу. По очереди. И сразу — в правый вираж и новый заход от земли.

Наш товарищ подумал и добавил:

— И давай на этот раз без геройства.

Он не стал уточнять, что «геройство» сегодня закончится очень быстро и очень плохо. Роже подтвердил, что понял.

Лёха толкнул ручку вперёд, и его новенький «Девуатин» послушно клюнул носом, прижимаясь к земле.