700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 6 Алюминиевый пропуск в Европу

Середина февраля 1939 года. Маленький учебный аэродром под Сиднеем.

Лёха действительно делал вид, что учится как все. Специально запаздывал с газом, чуть «проваливался» на выравнивании, пару раз заваливал заход так, что инструктор раздражённо цокал языком. Ошибки были мелкие, безопасные, но заметные. Ровно такие, какие и должен делать человек, который только начинает доверять машине. Выделяться было опаснее, чем косячить.

Таккер всё равно смотрел на него слишком внимательно. Не столько учил — скорее присматривался. Иногда задерживал взгляд на руках, на работе ног. И однажды, уже после очередного вылета на круг, сказал спокойно, без нажима, будто между прочим:

— Ты, Кокс, ты делаешь все правильно, но я специально это пропустил и не объяснял. Либо ты уже умеешь летать, либо у тебя стальные нервы и тебе не место в авиации.

Лёха тогда ничего не ответил. Ни оправданий, ни шуток. Просто улыбнулся и развел руками.

Через несколько дней Таккеру приспичило слетать на отдалённую метеостанцию в глубине континента. Забросить почту, комплект мелких запчастей и мешок с продуктами. Летели на новеньком Tiger Moth — гордости школы. Два места, два человека, почта, ящичек и мешок, притянутые ремнями за спинкой заднего сиденья.

Пустыня тянулась под крыльями бесконечной ржавой шкурой. Посадочная площадка у станции была просто выровненным пятном среди пыли. Они сели легко, без скачков, мотор ещё остывал, когда метеоролог в выцветшей рубахе и широкополой шляпе, принял почту и поблагодарил за деликатесы. Формальности заняли несколько минут. И Таккер жестом позвал Лёху присесть в тень от крыла.

Он снял шлем, стряхнул пыль с рукавов и прикурил. Лёха стал пассивным курильщиком. Некоторое время они молча смотрел на пустоту вокруг.

— Кокс, давай честно. Парень ты нормальный. На обратном пути ты покажешь мне всё, что умеешь. Если не разобьёмся, я оформлю тебе лицензию от предыдущего потока и, может быть, возьму к себе помощником. Или учись ещё шесть месяцев со всеми.

Позже, обернувшись в кабине, Лёха попросил Таккера затянуть плечевые ремни потуже.

Тот усмехнулся:

— Мы и поясной то обычно не пристёгиваем.

Лёха посмотрел на него спокойно, без улыбки.

— Если я вернусь без инструктора, меня посадят. Я не могу себе это сейчас позволить.

Инструктор расхохотался, но демонстративно всё же набросил и подтянул плечевые ремни.

Обратный взлёт вышел обычным. Лёха повёл машину спокойно в набор высоты, как и прежде. Инструктор расслабился, даже демонстративно положил руки в перчатках на борта кабины.

Набрав около километра — три тысячи футов, извращенцы поганые! — Лёха начал.

Дал полный газ и ввёл самолёт в горку так, что пустыня ушла вниз стеной. На вершине шустро дал педаль и самолет крутанулся вокруг мотора — ранверсман вышел чисто и самолетик заскользил вниз. Отдав штурвал Лёха подразогнал аппарат и энергично потянул штурвал на себя, заставляя самолет войти в мёртвую петлю — плотную, с аккуратным зависанием в верхней точке. Движок обиженно зачихал, все таки отсутствие бензонасоса не лучших выбор для фигур пилотажа.

Лёха вывел машину в горизонт, дал мотору успокоиться и ушел в правый боевой вираж, глубокий, с без потери высоты и далее с мгновенным перекладыванием в левый. Потом снова горка. Tiger Moth возмущённо ругался на происходящее, и стонал, как живой. Снова правый вираж, левый и пара разносторонних бочек подряд.

И только тогда Лёха убрал газ, снова вернув машину в учебно-спокойный режим.

Он вдруг ясно понял, как соскучился по нормальному полёту. Не по влётам и посадкам, не по учебным заданиям, а по настоящей работе с небом, когда самолёт не средство, а продолжение тела.

Посадку он сделал демонстративно аккуратную, хотя и не рекомендуемую ученикам — на три точки.

Инструктор выбрался из кабины медленно, даже вальяжно. Махнул Лёхе, и отвёл его далеко в сторону. Снова достал сигареты. Прикуривал он долго и руки у него заметно дрожали.

— Ну и чего военный лётчик делает в моей авиашколе? — пыхнув дымом спросил Таккер.

— Лицензию гражданского пилота получает, — улыбнулся Лёха, став капитаном Очевидность.

Таккер задумался, переодически затягиваясь сигаретой.

— Доброволец из Китая? — в умении делать выводы лётчику Первой Мировой было не отказать.

Лёха молча кивнул.

— На чём летал?

— На американцах, на Кёртиссах, Пэ — тридцать шестых.

— Макаки сбитые есть?

— Двое сбитых! — Гордо произнес Лёха, решив опустить излишние подробности как по количеству, так и по способу исполнения этого действия, но и разочаровывать Таккера было нельзя.

Инструктор долго пускал дым, не глядя на него.

— А чего всё таки тут ошиваешься?

— Сбили над морем. Торговцы меня выловили, подогрели, обобрали. Еле сюда добрался, ни документов, ни денег, ни вариантов. Тут же это теперь наёмничеством считается, чёрная метка. Не возьмут никуда.

Инструктор хмыкнул криво.

— Ладно, Кокс. Ты парень нормальный, наш, лётчик. Тут тебе не место. Ты поубиваешь всех учеников быстрее, чем их научат держаться в воздухе. — Таккер коротко усмехнулся. — Я тебе помогу. Свидетельство получишь завтра и прошлым годом. Есть у меня пара пустых строчек в прошлых группах.

Потом посмотрел на него оценивающе:

— Скажи, а как ты делаешь… и про япошек, про самолеты у макак расскажи!

На тридцать минут двое человек в лётных комбинезонах двадцати пяти и сорока восьми лет превратились в мальчишек. Крича, выделывая странные жесты руками, изображая ими самолеты, они ходили друг за другом, изображая атаки, уходы, пикирование и стрельбу.

— На бар проставиться у тебя хватит? Я позвоню на центральный аэродром. Там в одной авиакомпании у меня приятель работает, попрошу помочь пристроить тебя.

Лёха впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

— На бар хватит. На остальное нет.

Инструктор хлопнул его по плечу:

— Значит, начнём с бара!

Конец мая 1939 года. Центральный аэродром Маскот под Сиднеем.

Март тысяча девятьсот тридцать девятого года выдался в Сиднее на редкость ясным и подозрительно удачливым. Лёху вызвали в контору. Контора, впрочем, громко называлась «головным офисом авиакомпании», а на деле представляла собой малюсенькую комнатку в одноэтажном дощатом здании при центральном аэродроме, где сквозняки работали исправнее бухгалтерии. На двери висела табличка Southern Royal Air Freight — гордое имя для фирмы, которая бралась перевезти всё, от почтовых мешков, золотых слитков до мёртвых осликов, лишь бы платили вперёд.

— Ну что, Кокс! Мы рады тебя обрадовать! — глава компании, мистер Брейнаут, человек ростом с табуретку и с улыбкой шире собственной груди, вылез из своего крошечного закутка и с видимым удовольствием в прыжке пожал Лёхе руку. — Премируем тебя поездкой… в Париж!

У Лёхи едва не отвалилась челюсть. Он уже три месяца пахал пилотом в этой помойке и не ожидал добра.

Друг Таккера, очень добродушный тип из Qantas, полдня носился по кабинетам с Лёхинами бумагами, как запоздалый Санта, вернулся, расстроенно почесал лысину и устало объявил:

— Сынок… вход в Квонтас для тебя пока закрыт и я не могу тут ничего поделать. Я понимаю, что ты хорошо летаешь, но бумаги…

Он тяжело вздохнул, будто только что похоронил надежду, и добавил:

— Но за тебя просил Сэм Таккер и вот что, я тебе скажу. Есть тут одна контора. Пилоты им нужны всегда.

— Звучит обнадёживающе.

— Не спеши радоваться, — усмехнулся он. — Нужны они им потому, что долго там никто не задерживается. Люди уходят, самолёты остаются. Иногда наоборот.

Он хлопнул Лёху по плечу.

— Я им сейчас позвоню, они нам должны тут кое-чего. Возьмут то тебя без вопросов, но за деньги бейся сам, как лев. Платят они вечно с задержками и всякими подтасовками. Но думаю, ты продержишься, парень крепкий, и судьба тебя любит…

Так Лёха и оказался в летающей подтираловке под название «Южный Рояль», компании, которая хваталась за самые сомнительные рейсы, но с заказчиков драла денег много и исправно, а персоналу недоплачивала с той же регулярностью. Их пара старых транспортных Юнкерсов — надо сказать, во вполне в приличном состоянии — носились по самым отстойным помойкам австралийского неба. Они стоически терпели пыль, грязь и полосы, больше похожие на следы от прыжков кенгуру, чем на аэродромы. Лёхе же они больше всего напоминали железные табуретки с крыльями, которые сделали из дюраля и заставили возить почту.

И тут вдруг — Париж. Париж!

— С хрена ли! — едва не вырвалось у него вслух.

Выяснилось всё до обидного просто. Мистер Брейнаут, глава и главный махинатор компании, подрядился забрать с прииска под Броукен-Хиллом несколько десятков килограммов технического серебряного порошка и срочно доставить его во Францию. Видимо во всей честной Австралии на идиотов больше кандидатов не нашлось.

Получателем значилась французская электротехническая фирма Avions Pipolet.

И куда мы с этими Авьон Пиполетами приедем, подумал Лёха. Пароходом якобы было долго, а время во Франции стоило дороже серебра. «Южно-Рояльская» планировала сама доставить груз в Дарвин, а дальше — отправить его по линии Qantas Empire Airways с сопровождающим. Вот этим сопровождающим и осчастливился стать Лёха.

В тот же вечер он вышел к самолёту, на котором ещё вчера носился по удалённым пастбищам и иным, совершенно диким местам. Лёха погладил холодный фюзеляж, посмотрел на грязноватое стекло кабины и усмехнулся. Судьба, как выяснялось, любила дешёвые авиакомпании не меньше, чем хорошие повороты.

И вот теперь Лёха, вместе с небольшим алюминиевым дипломатом на десять килограммов, внезапно оказывался на пути к Европе.

Конец мая 1939 года. Аэродром рядом с рудником Броукен-Хиле.

В Броукен-Хиле их встретили прямо на лётном поле — что здесь считалось примерно так же нормальным, как кенгуру стоять в очереди в банк. Лёха не успели даже поздороваться, как по трапу поднялся серьёзный человек в форме рудника, просил паспорт и изучил его так, словно изобрел рентген.

Груз оказался небольшим новомодным алюминиевым чемоданом — блестящим, мечта банковского клерка, с двумя замками затянутыми металлическими шнурками, плотно зажатыми свинцовыми пломбами.

— Осмотрите пломбы и распишитесь, — велели ему.

Лёха расписался во всём, что подсовывали: в накладной, в декларации, в инвойсе, в журнале, и, кажется, даже оставил автограф лично в блокноте контролёра.

Документальный пакет был увесист — инвойс на 195 фунтов, куча разрешений на транзит, таможенная бумага: технический серебряный порошок 99.9% . Лёха почесал затылок:

— Странно… билет на Qantas стоит дороже всего груза.

— Тестовая партия! — бодро заявил чиновник от шахтеров. — За огромный контракт боремся. Сейчас время — дороже серебра.

Ему даже выдали деньги на дорогу — десять фунтов — и предписание доставить чемодан в Марсель и сдать на заводе компании вьон Пиполет.

Один момент покоробил нашего Лёху: отправителем значилась не рудник, а какая-то Pipez Entire Limited.

— М-да… я бы с такой фирмой ничего не стал бы подписывать, — подумал Лёха. Но промолчал. Чемодан был его билетом домой.

Перелёт до Дарвина вышел лягушачьей чередой прыжков: два часа полета, посадка, заправка, сэндвич, опять в воздух.

И спустя двенадцать часов после рудника Лёха снова стоял в Дарвине — там, где и началась его австралийская эпопея.

Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, гидропорт города Дарвин.

Лёха протиснулся в салон летающей лодки, пригнувшись так, будто входил не в самолёт, а в чулан, где хранят ненужные вещи. Потолок давил, как и вся обстановка — дорогая, холёная и непривычная.

Салон напоминал вагон первого класса, которому кто-то приделал крылья. Широкие голубые кресла парами стояли у иллюминаторов, между ними — небольшие лакированные столики с серебристыми пепельницами. Пахло кофе, хорошим одеколоном кого-то из пассажиров и его родным самолётный запахом — смесь бензина, масла и выхлопа двигателей. Стюард проводил Лёху к его месту. На табличке около окна, значилось: Mr. A. Сox.

Человек в кресле у прохода поднял голову в точности в момент, когда Лёха пытался запихнуть свой чемоданом на багажную полку и Лёха едва не снёс ему голову своим металлическим сундуком. Лёха почувствовал себя бегемотом на премьере в оперетте.

У незнакомца был тонкий нос, чрезвычайно мобильная улыбка и глаза, в которых читалось то ли любопытство, то ли профессиональная навязчивость.

Он привстал, освобождая проход к окну.

— Пожалуйста, сэр, проходите, — сказал он слишком дружелюбно для человека, которого Лёха видел впервые в жизни.

Лёха улыбнулся, насколько получилось искренне.

— Спасибо, конечно.

И всё же взгляд его то и дело возвращался к тому типу. На табличке его билета, вставленной в рамку у кресла, значилось: Mr. A. Fox.

Фокс заулыбался так, будто всю жизнь ждал именно этого момента, и протянул руку:

— Давайте знакомиться! Нам все же больше недели вместе болтаться в этой консервной банке! Александр Фокс! Сотрудник Барклайс Банк Австралия. Ха-ха-ха! — он ткнул пальцем в табличку над креслом. — Прочитал вашу фамилию… Кокс! В этой авиакомпании большие шутники — посадить нас рядом!

Он рассмеялся громко, сердечно и может быть слишком долго. Потом он разговорился сам с собой. Он летит, видите ли, в Лондон, в головной офис банка; совещание, инспекция, отчёты, «всё это вам не интересно, мистер Кокс, конечно, но обязанности, обязанности…»

Он болтал о погоде в Лондоне, о качестве кофе в Сингапуре, о том, что имперские летающие лодки — лучшая штука после швейцарских часов.

И периодически бросал короткие, почти незаметные взгляды наверх, туда, где над их головами мирно покачивался Лёхин алюминиевый чемоданчик. Взгляды были быстрыми и цепкими. Человека, который делает вид, что смотрит на пейзаж, а на самом деле считает овец в чужом загоне.

Лёха, уставший от нервотрёпки последних дней, несколько расслабился и посмеялся про себя:

— Ну конечно. Фокс и Кокс. Судьба решила меня снова разыграть…

И самолёт качнулся, на волне, будто соглашаясь.

Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, Дарвин — Александрия.

Летающая лодка мягко оттолкнулась от понтона, загудела моторами, как деловая пчела, и побежала по воде — сначала робко, будто проверяя, не передумал ли кто.

В салоне всё задрожало: столики, пепельницы, даже мысли в головах пассажиров. Вода под Лёхиными ногами шипела и хлопала, как огромная мокрая простыня, которую кто-то пытался вытрясти.

Лёха почувствовал, как корпус лодки начинает стучать ритмичнее — будто под ними завёлся невидимый джаз-бэнд. Мадам через ряд крепче сжала перчатки, англичанин привстал в кресле, а Фокс расплылся в улыбке человека, который делает вид, что летает ежедневно, хотя внутри у него, наверняка, тоже всё плескалось и тряслось.

Разбег становился всё быстрее; нос лодки задрался, вода перестала бить, и вдруг — лёгкий толчок, почти поцелуй воздуха.

Салон выровнялся, дрожь ушла, звук стал выше и чище.

И правда — они уже поднимались, оставляя внизу сверкающую дорожку, которую поспешно стирали волны.

Дальше у Лёхи начался очередной день сурка размером с неделю. Подъём затемно, взлёт около четырех-пяти, две–три посадки, когда летающая лодка скакала по волнам так, будто пыталась сбросить с себя всех греховных пассажиров, и вечер в каком-нибудь приличном отеле, куда всех свозили чуть живыми, но улыбающимися.

Самый приятный в данном путешествии было то, что наливали почти без ограничений, кормили и даже была специальная курительная комната.

За это время он сроднился с Фоксом и пожилой парой через проход, методистским священником позади, австралийским бизнесменом от скотоводства и парой чиновников, образовав почти образцовую семью.

Мелкие заправочные станции Лёха перестал запоминать уже на вторые сутки — одни мокрые понтоны со шлангами и азиатскими заправщиками сливались с другими. А ночёвки в более крупных городах шли нескончаемой цепочкой: Сурабая, Сингапур, Бангкок, Калькутта, Карачи, Басра…

И тут с Лёхой случилась незапланированная ночёвка в Александрии.

При посадке самолёт скакал по волнам как проклятый, и Лёха, вцепившись в подлокотники, крепко сжал зубы и тыл, думая:

— Морской лётчик Хренов, герой флота… который на гидросамолётах-то ни разу не летал. Какие отважные всё-таки это люди, настоящие морские лётчики…

Он, конечно, разговорился с пилотами, облазил всю лодку, посидел в кресле второго… но вот так — мчаться по волне на бешеной табуретке, надеясь, что вода сегодня будет мягче бетона — нет уж, увольте.

Вода хлестнула по иллюминатору, корпус вздрогнул ещё раз, будто возражая, лодка замедлилась, и качаясь на волне, порулила к месту стоянки.

Стюард вышел в проход с выражением вселенского сочувствия пассажирам и объявил:

— Господа пассажиры, по метеоусловиям дальнейший полёт невозможен. Средиземное море сегодня штормит. До Афин сегодня не вылетаем, останавливаемся на ночёвку в Александрии. Просьба забрать ручной багаж и пройти, катер вас ожидает.

Пассажиры загудели.

Фокс стал самим одним большим радостным шаром:

— Вот и славно. Если судьба не знает, куда меня девать, она высаживает меня в Египте!

Лёха посмотрел на восторженного банковского гения, покачал головой, захватил чемоданчик, свой походный саквояж и вышел в жару Александрии, чувствуя, что этот пункт маршрута явно хочет сказать ему что-то особенное.