700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 11 Шалом, мон капитен!

Середина сентября 1939 года, Аэродром в районе города Сюипп.

В эскадрилью принесли пухлую стопку листов, перевязанных бечёвкой. На сопровождающем документе крупно и грозно стояло:

СЕКРЕТНО. ПОЛЬСКИЕ ФРАЗЫ ДЛЯ ПИЛОТОВ.

Поль согнал пилотов своего звена в штабную палатку, адъютант, красный как помидор на солнышке, раздал листы пилотам, а сам убежал, сославшись на занятость. Поль тоже исчез, свалив всё на Лёху.

Началось коллективное заучивание польских фраз. Народ смеялся, тренировался, произносил текст с совершенно безумными акцентами. Развернулось обсуждение, когда их перебросят в Польшу.

Лёха взял свой листок, развернул… и задохнулся от смеха.

— Ну нет, ребята… — сказал он вслух, когда дыхание вернулось. — Это уже слишком даже для нашей летающей дурдом-компании.

На листе были аккуратно выписаны десяток фраз и формулировок:

— Шолом! — Добрый день.

— Азохен вей! — неопределённое восклицание, употребляется для связи слов.

— Лехайм! — Как здоровье.

— А шейнем данк. — Большое спасибо.

— Гейбт ойф ди хент! — Сдавайтесь!

— Их дарф хильф. — Мне нужна помощь.

— Лиг зех арунд. — Ложись.

— Гей авей. — Уходите.

— Хап мих нит! — Не трогайте меня!

— А гутн тог. — Добрый день.

— Зай зис, хоб а минут. — Подожди минутку.

— Фарштейст? — Понимаешь?

Всё это выглядело так трогательно серьёзно, что Лёха понял — кто-то в штабе окончательно потерял связь с реальностью.

Его смех привлёк половину эскадрильи. Они сгрудились вокруг.

— Что там? — спросил Роже.

— Спасение Европы в наших руках, — торжественно объявил Лёха. — Приказано выучить польский. Срочно. Потому что вдруг мы завтра попадём в Варшаву.

— А где это? — спросил кто-то.

— Да кто ж его знает. Может, она вообще не существует. Но приказ есть приказ.

Пилоты взяли свои листы и начали читать вслух. Получилось хоровое бормотание, больше похожее на молитву растерянных студентов перед экзаменом. Через пять минут все дружно пришли к выводу, что польский язык создан природой специально для того, чтобы мучить нормальных французов.

Едва Лёха закончил тренировать звено, заполнил тестовые листы на отлично, как в дверь ввалился капитан Поль и очень подозрительно оглядел лётчиков звена, держа в руках кружку кофе.

Он спросил самым подозрительным тоном:

— Кокс! Что вы там опять делаете?

Лёха расправил плечи.

— Как приказано, учим язык союзников, мон командир. Вот, прислали из штаба! Польский. Самые рабочие фразы, проверено временем. Смотрите, тест сдан на отлично!

Командир взял лист, прочитал первую строчку, поднял брови.

— Как это можно выучить! Варварский язык! И на немецкий отдалённо похож! Но это же секретные вопросы, Кокс, я за них расписался, — упрямо возразил Поль, пытаясь прочитать каракули пилотов. — Чёрт побери, они же секретные!

Лёха посмотрел на него так, словно командир только что признался в совращении всех малолетних Франции.

— Уверен, что так, мон капитен. Сейчас всё секретное, особенно если это из министерства авиации, — произнёс он тоном человека, который уже видел слишком много бумаг и слишком мало смысла.

Он взял пачку листов, повертел в руках и небрежно отправил всё это богатство в мусорную корзину.

— Вот. По назначению. Самое безопасное место для нашей государственной тайны.

Поль поперхнулся воздухом.

— Кокс!!! Ты что творишь⁈ Это же секретные документы!

— Документы — да. Тайна — нет, — поправил Лёха. — Даже туалетная бумага у них под грифом секретно. Вдруг кто-то узнает, что половина штаба страдает поносом. А они, кстати, там действительно страдают. Работают напряжённо, дышат тяжело, думают мучительно… всё совпадает.

— Тем более, — успокоил его Лёха. — Раз ты за них расписался — значит, теперь ты отвечаешь за то, чтобы они не попали в руки врага. А они, поверь, в корзине куда надёжнее, чем у нас в штабе. Но, если хочешь, могу предложить переместить их в дощатые домики на краю аэродрома.

После этого Лёхе доставляло огромное удовольствие приветствовать командира: — Шалом, мон капитен! — пока тот не взорвался и не запретил «польский язык» в своей эскадрилье.

Ещё долгое время эскадрилья «Ла Файете» радовала слух окружающих секретными приветствиями, вопросами и выкриками на иностранном языке.

Конец сентября 1939 года, Поезд Реймс — Париж.

Через три недели «странной войны» все окончательно убедились, что она странная, и улеглась в размеренный ритм: день — тревога, ночь — карты, утро — обещание дождя и кофе. Лёха дождался удобного момента и, с самым честным выражением лица, выпросил у командования увольнительную в Париж. Нужно было попасть на почтамт, узнать про Гонсалеса, если повезёт — найти Машу, и да. Лёха решился. Эта «странная война» не отвечала его представлениям, как надо бить фашистов, и советское посольство стучало в его сердце.

Но сначала до Парижа было добраться.

Он думал, что видел переполненные поезда в Китае, но это оказался детский сад, ничто по сравнению с тем, что творилось в вагоне из Реймса в Париж.

Чтобы протиснуться по коридору на десять метров, Лёха потратил пятнадцать минут, потерял иллюзию вежливых французов, протискиваясь сквозь плотную, спрессованную массу. Всё это сопровождалось запахами, которые могли бы выиграть конкурс «Самый проникновенный аромат Европы».

В части говорили, что французские поезда едут со скоростью улитки. Ему бессовестно врали! Улитка обошла бы этот состав на повороте.

Наш прохиндей был полон решимости найти себе место и вздремнуть часа четыре.

Он заметил свободное место — не целое, конечно, но вполне себе заметное пространство — сидячее место! Точнее, промежуток между двумя из четырёх французов в купе, уже покачивающихся в сладком объятии никотина. Сиденье было даже с обивкой!

Лёха уже схватился за дверь, как некий чин в форме вцепился в его руку.

— Это место для старших офицеров! — заорал он, перекрикивая грохот колёс. Поезд нёсся с оглушительной скоростью в ночь… километров двадцать в час.

— Идите в ж***у!.. — вежливо ответил наш герой. — Нет таблички! Видишь? НОУ НАДПИСЬ! Да и они же не людоеды. Вон, смотри — улыбаются.

— Там генерал! — продолжал истерить блюститель начальственной уединённости.

— И что? Я генералов не видел⁈

Поражённый в самое сердце страж калитки вытаращил глаза и затих.

Лёха рассмеялся. Смех заставил его потерять равновесие, он вцепился в ручку двери… та сдвинулась — и Лёха ввалился внутрь купе.

Четыре пары глаз уставились на него.

Лёха вежливо кивнул и попытался отдать честь — и вместо этого с размаху ударил костяшками пальцев по смешной кастрюльке на голове ближайшего военного. Кастрюлька вспорхнула и улетела куда-то им под ноги. Лёха постарался нагнуться и достать злополучный головной убор и почти въехал своей худой задницей в нос сидящему без фуражки офицеру. То ли от усердия, то ли от неловкости позы, а может, от обилия фасоли в рационе лётной столовой, но в этот момент желудок издал предательский звук — и выпустил небольшое дипломатическое заявление в атмосферу.

Тут этот четвёртый член начальственной тусовки, получивший в нос заряд Лёхиной бодрости, вскочил, что-то проорал и пулей вылетел из купе. Лёха улыбнулся остальным участникам передачи и, не сомневаясь, устроился на освободившееся место.

— Какие вы импульсивные люди, французы, — произнёс наш прохиндей.

Через всё купе были вытянуты ноги — как оказалось, принадлежали они офицеру с четырьмя полосками.

«Французская свинья, — подумал Лёха, — даже и не подумала их убрать.»

Лёха аккуратно переступил через них. Бросил свой баул на багажную полку, сверху постарался пристроить китель. Тот немедленно упал на четырёхполосочного. Наш герой успел его поймать, но при этом споткнулся о другую пару вытянутых ног с лампасами.

— Простите, — жизнерадостно проявил вежливость наш герой.

Напротив сидели два воина с пятью и четырьмя полосками — полковник и майор, наконец-то разродилось сознание. Лёха быстро глянул направо — на диване с ним сидел престарелый тип с двумя звёздочками, чьё ледяное выражение лица заставило его вздрогнуть. Генерал-майор.

Лёха решил быть учтивым.

— Добрый вечер, мон женераль. Добрый вечер, господа офицеры.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к столу.

Чтобы развеять неловкость, Лёха попытался спеть что-то бодрое — и его собственный голос удивил его. Как и генерала: выражение стеклянного оцепенения исчезло с его лица. Он прокашлялся. Это было первое осознанное движение, которое Лёха у него увидел.

Потом Лёха посмотрел на собравшихся военных, вспомнил и решил достать свой Кольт из баула — ну нельзя же держать оружие где попало! Новая кобура оказалась скользкой, тяжелый пистолет выскользнул из его руки и врезался точно в колено генерала с глухим звуком.

Генерал напрягся, побледнел, покраснел, его глаза расширились, и голова медленно начала клониться набок. Он задержал дыхание. Наконец из его искривлённых губ начал вырываться тонкий, жалобный звук, и он медленно расплылся на сиденье, а глаза налились кровью.

— Ужасно извиняюсь, — прошептал Лёха. — Он соскользнул. Знаете, эти американские Кольты, пистолеты я имею ввиду, ужас какие неудобные.

Генерал сделал несколько вдохов, достойных парового котла. Потом спросил:

— До какого пункта вы едете?

— До Парижа, мон женераль.

Генерал кивнул, словно одна мысль о возможном прибытии такого нахала в Париж лично его оскорбила.

Чтобы поддержать разговор, Лёха спросил:

— А как оно там — на фронте, месье генерал? Воюете?

Тишина стала ещё гуще.

— Откуда вы взялись? — наконец спросил генерал.

— Из Австралии, месье генерал. Это Доминион Британской империи. Очень, очень далеко! Знаете, там много диких кенгуру, а уж сколько у нас там кроликов — и не сосчитать…

— Имя? Часть? — прорычал генерал, прерывая словесный понос нашего героя.

— А! Вы хотите узнать, где я служу? Я лётчик из Армэ дэ ля Эр. Соус-лейтенант Кокс. Вторая группа пятой эскадрильи, это около Реймса.

Генерал злобно наглаживал пострадавшее колено:

— Запиши, Жульен! — рявкнул генерал, массируя ногу. — Армэ дэ ля Эр!! Вторая группа пятой эскадрильи! Уволить! Всех уволить! До единого! В окопы! На штурм!

— Конечно, господин генерал, — майор остервенело царапал что-то в крошечном блокноте.

Лёха посмотрел на полковника. Посмотрел на майора. Оба злорадно и утвердительно кивнули ему.

— Это же прекрасно! — искренне обрадовался Лёха. — Я буду просто счастлив, если меня вып***дят из вашей сраной армии! Очень надеюсь Второй отдел Генштаба будет тоже счастлив разорвать со мной контракт!

— Не позволю! — продолжал уже тише булькать генерал. — Скажите на милость! Бдительность! Второй отдел Генштаба! Дисциплина! Настрой! Какие-то козопасы! Из Австралии! В моей армии! Разболтались!

Он начал бормотать что-то себе под нос, а потом откинулся назад и прикрыл глаза.

Лысый полковник покосился на спящего генерала и тонко усмехнулся:

— Полковник де Голль. Командир 5-го танкового батальона.

Лёха мысленно аж присел.

«Опа. Приехали…» — подумал Лёха.

Разговор повернул на укрепления, про странную войну, столкновения в воздухе, про сбитых немцев, «линию Мажино», германские планы.

И на вопрос, что лётчики-австралийцы думают про войну, Лёха взял и честно высказал, что думает:

— Да чего тут думать — просрёте вы свою Францию. Ну построили вы свою линию укреплений тут, сидите за ней, как куры на насесте, а всю инициативу отдали немцам. Бельгия и Голландия вышли из союза — вот там вам немцы и врежут, через Арденны! Там же линия — один смех. Разрежут фронт, манёвренной войне вас не учили, всё посыпется, окружат часть войск, рванут на Париж, а там и капитуляция будьте любезны!

Де Голль внимательно посмотрел на Лёху, остановил рукой начавшего что-то возражать майора и тихо произнёс:

— Жаль, что вы всего-то лейтенант-лётчик, к тому же австралиец, месье Кокс… а не начальник нашего Генерального штаба.

Конец сентября 1939 года, Советское посольство на улице Гренель в Париже.

В тот день дипломатия повернулась к Лёхе задом. Неудачно в общем повернулась. Проплутав по осеннему Парижу, наш герой наконец вышел к советскому посольству на улице Гренель — несколько мрачноватому особняку в духе запоздалого имперского дизайна, со слегка облезлыми колоннами, массивной рамой вокруг ворот и будкой французского полицейского справа от их.

Над воротами радостно сверкал символ равенства трудящихся — серп, перечёркнутый молотком.

— Хочешь жни, а хочешь куй, все равно получишь… ничего ты не получишь. — не кстати в мозг нашего попаданца влез куплетик из его прошлого детства и, в общем то, было с чего.

К разочарованию Лёхи, ворота даже не думали впускать кого попало. Метрах в трёх от парадной двери стоял аккуратный заборчик — символ дружбы народов и недоверия к ним же. За заборчиком прогуливался советский человек в штатском со слегка оттопыренным карманом, в котором периодически мелькала рукоятка револьвера. Советского человека за заборчиком было сложно спутать — Лёха узнал бы этот характерный коричневый костюм, «по богатому», как любил говорить Кузьмич, — с любого расстояния.

Французский полицейский покинул свою будочку и неторопливо прохаживался с этой стороны заборчика, охраняя первое в мире государство рабочих и крестьян от посягательств французской буржуазии.

Лёха приблизился к заборчику, дождался, когда француз отойдет достаточно далеко и негромко произнес:

— Добрый день, товарищ. Мне нужно встретиться с консулом. У меня срочное дело.

Человек в гражданском посмотрел на него так же тепло и заинтересованно, как вахтер на человека без пропуска.

— Вторник, четверг с девяти до одиннадцати — запись на приём. Паспорт. Анкета. Две фотографии три на четыре — и вон окошко. Оплатите сбор и ждите вызова.

Полицейский дошел дошёл до дальнего конца забора и развернулся.

— Вы не поняли, — постарался произнести Лёха как можно спокойнее. — Я капитан Хренов. Советский лётчик. Был сбит в Китае. Мне нужно вернуться на Родину.

Гражданский в коричневом пальто и кепке снова поднял глаза, внимательно и цепко изучил Лёхино приличное пальто, купленное в Реймсе, очень хорошие ботинки, брюки и произнёс:

— Ну какой же вы капитан. Вам во время Революции было лет пять. А советских лётчиков в Китае нет. Вы, гражданин эмигрант, шли бы отсюда. И провокаций не устраивали бы.

Лёха аж подавился заготовленными словами.

Товарищ в коричневом костюме помолчал, смерил Лёху напоследок и добавил:

— Вторник, четверг с девяти до одиннадцати — вон окошко.

Полицейский подошел почти вплотную и заинтересованно рассматривал Лёху и человека в коричневом пальто, решая стоит ли вступить в общение.

Лёха вдохнул, выдохнул и понял, что сегодня шарик оказался в руке у напёрсточника.

Полицейский всё таки решился и когда Лёха отошел метров на десять от заборчика вежливо, но строго попросил у него документы. Лёха мысленно сплюнул, повернулся спиной к коричневому пиджаку и показал своё военное удостоверение личности. Полицейский внимательно прочитал, вернул книжечку и козырнул, извиняясь за беспокойство. Сие действие не осталось без цепкого внимания кожаной кепки и коричневого пиджака.

Лёха от расстройства мысленно сплюнул ещё раз.

Позже, сменившись с поста, сержант госбезопасности задумался, а надо ли писать рапорт о происшествии. Но, по совести, происшествия-то и не было. Как и положено, он объяснил порядок подачи заявлений. Фамилию же наглого провокатора он толком не запомнил — что-то с руганью связано. Херов, Ху… нет, как-то ещё, не столь бесстыдно. А как этот хрен предъявил что-то полиции! Те аж честь отдали! Значит, явно не внутренняя проверка, а провокация французов.

А напишешь сейчас о попытке провокации — начнут трясти, искать, а не подавал ли ты повод, для вербовки, а какой пункт инструкции ты ненароком нарушил. Могут и в Союз отправить, и там вопросы начать задавать с пристрастием, чего товарищу сержанту госбезопасности совсем не хотелось.

Мысленно взвесив плюсы и минусы, он решил просто: нет происшествия — нет рапорта.

И честно написал в отчете о дежурстве, что был вопрос и он сообщил о порядке записи в посольство.