700 дней капитана Хренова. Часть 1

Глава 12 О вреде точных расчетов

Середина сентября 1939 года, центр Парижа.

Проще всего вышло с Серхио Гонсалесом. Он, как выяснилось, относился к тем редким людям, которые исполняют инструкции не потому, что боятся, а потому что им так удобнее жить. Вот уже третий месяц Серхио обитал в Лондоне, где аккуратно завёл себе привычку раз в месяц писать Лёхе письмо на парижский почтамт. Письмо лежало, ждало, не нервничало и сообщало сухо и по-банкирски, что общий пакет вырос на шестьдесят восемь процентов, а часть бумаг вела себя так, словно в них вселился юный скакун, впервые увидевший простор.

Отдельно банкир указывал, что фонд помощи науке при Оксфорде учреждён, оформлен и выглядит настолько солидно, что бюджет распилен… точнее, расписан на три года вперёд, и за финансированием уже стоит очередь. Про результат производства Лёхиной плесени Серхио не удержался и ехидно заметил, явно не одобряя подобного способа тратить деньги, — «уже мажется», то есть начали получать промышленный препарат.

Затем банкир с трагизмом в каждой фразе писал, что вложения в ускорительную технику, вакуумные системы, медицинские изотопы и магниты в обозримом будущем дивидендов не приносят и не совершенно видно когда они начнут кормить сами себя. Пока же они исправно пожирают деньги и выдают взамен отчёты, графики и уверенные обещания — рыдал его лондонский агент.

Лёха, прочитав, подумал, покрутил карандаш, отписал в ответ, куда вкладывать дальше и что срочно не трогать. Вообще-то надо бы позвонить, мелькнула ответственная мысль, но мысль оказалась слабее второго письма и была отложена в очень правильное место, где у Лёхи уже давно жила целая колония хороших намерений.

Второе письмо было от Маши. Почти трёхмесячной выдержки, ещё неделя — и его бы отправили обратно, о чём Маша, вряд-ли бы узнала. Он отправился на поиски своей подруги из Китая, аккуратно раскручивая строчки письма в локации на местности Парижа, словно выполняя квест, где в конце полагается найти сокровище.

Квест привёл его к приличной ограде, за которой стоял дом такого размера, что словосочетание домохозяйство звучало бы скромно. Скорее это было «частное владение» или небольшой замок, правда совсем небольшой, случайно забытый среди цивильных улиц. Лёха с сомнением дёрнул за верёвочку. Дверь не открылась, зато в окошке возникла крайне недовольная физиономия, явно совмещавшая в себе дворецкого и дворника. Лёха протянул сложенный листок для госпожи Марии. Физиономия прочитала нашего героя взглядом, буркнула, что передаст, и исчезла за деревянным окошком.

— Вот это Машка даёт, — пробормотал Лёха, отошел в скверик напротив и сел на лавочку. — Надо же куда устроилась.

Минут через двадцать ворота распахнулись, и из них выпорхнула очень знакомая девушка. В некоторых ракурсах — особенно. Правда, ракурсы сильно изменились с тех времен. Девушка была одета по прохладной погоде в широкий плащ, странный капор и выглядела так, будто внутри неё поселился оптимистично настроенный воздушный шарик. Увидев Лёху, существо издало радостный писк и повисло у него на шее.

А Лёха в этот момент судорожно считал месяцы. Потом ещё раз. Потом третий. Математика не сходилась категорически. Получался год и пять, а то и все шесть месяцев.

«Как у слонов, что ли!» — выдало его сознание.

Маша заметила работу мысли, рассмеялась и объявила торжественно, как с трибуны:

— Что, не сходится у тебя арифметика? Ой, Лешенька, не обижайся! Я замуж вышла!

Дальше последовала путаная история с всхлипами, благодарностями, заверениями, что его, конечно, по-прежнему любят, ну насколько могут пока любить, и благодарны за всё. Рассказ с подробностями о том, как, добравшись до Парижа, встретившись с Лёхиным банкиром и вообще устроившись, она «совершенно случайно и неожиданно» встретила свою большую и чистую любовь. Любовь, к слову, говорила по-русски, носила фамилию из семейства Нобелей и приходилась троюродным внуком «тому самому сумасшедшему дядюшке, который завещал всё какому-то фонду», чем изрядно испортил семейное единство.

Лёха посмотрел на округлившуюся Машу и с удивлением обнаружил, что ревность ушла, мелькнув напоследок своим противным характером, как вор, не нашедший добычи.

— Машка, — сказал он наконец, — устраивайся распорядителем этого фонда. И очень тебе советую: немедленно уезжайте в эту свою Швецию. Либо в Швейцарию. Там климат для будущих историй более подходящий.

Середина сентября 1939 года, Поля недалеко от Реймса.

Оказалось, они с Роже были вторыми. Первый самолёт, сбитый над Францией, засчитали Андре-Арману Леграну из соседнего звена. Поль, их капитан, рвал и метал, а всё потому, что Лёха с Роже патрулировали, пока баки не стали пустыми, и приземлились минут на двадцать позже звена Андре, похоже и сбившего их оставшегося немца на его обратном пути.

В общем, они сбили второй и третий самолёты на Западном фронте в этой войне. И слава Богу!

Как сношали бедного Андре! Оказалось чуть ли не он единолично спровоцировал войну и отстрелил яйца совершено мирному гансу! Его имели сразу всей начальственной толпой, вместе и по очереди, с энтузиазмом, с криками восторга и воплями паники.

Когда приземлились Лёха с Роже, энтузиазм начальства слегка подстух, и они обошлись скромным втыком и пропесочиванием вместо группового изнасилования.

Хорошо, что оба сбитых ими немецких самолёта грохнулись на территории Франции, и хотя бы пункт о неспровоцированном нападении отпал сам собой. Зато бумаги извели они — недельный запас для сортира на всю эскадрилью, подсчитал Лёха.

Лёха не упустил возможность и съездил на место падения «мессера». Около разбросанных по лугу обломков уже стоял пост жандармерии — бдительные французы обнесли всё веревочкой, поставили почётный караул в виде усатого жандарма и смотрели так, будто каждый прохожий мечтает стащить себе сувенир с немецкого истребителя. Что собственно было не далеко от правды.

Ходили слухи, что местные крестьяне обобрали немецкого пилота до исподнего, а потом вообще разделали вилами на колбасу.

Им стоило больших трудов убедить жандармов, что они те самые лётчики, которые и сбили этот самолёт, и уговорить их пропустить к месту падения. В конце концов французские жандармы выторговали себе по автографу, и пока Роже радостно расписывался на их грязноватых носовых платках, Лёха честно отломал алюминиевую табличку и аккуратно сунул её в карман — Werk-Nr. 1313, Bf 109 E-2, Messerschmitt A. G., Regensburg — в качестве мелкого трофея с криво вырванными заклёпками.

Наш герой обошёл искорёженный капот, крыло, застрявшее в кустах, присел рядом с мотором, который теперь был лишь тяжёлой грудой металла, посидел в кабине, привыкая к управлению и оценивая обзор, и, ухмыльнувшись, попросил Роже щёлкнуть его на фоне рухнувшего «мессера», что бы были видны кресты. Получилось сурово, победно и немного нагло — как он и хотел.

Не долго думая, Лёха отправил фотокарточку единственным знакомым людям в той заграничной жизни, что сейчас казалась выдуманной ему самому: в авиашколу Сэму Таккеру и семейству Кольтманов, в Австралию. Похвастался парок строк — летаю, первый сбитый мною немец, и вообще один из первых сбитых на всём фронте, не скучайте, надерите Лили задницу, если не будет кушать манную кашу. Ваш Кокс.

И вот однажды, месяца через полтора, уже перебазировавшись в Suippes, между вылетами, ему вручили конверт с австралийскими марками. Конверт был достаточно толстый, помятый, прошедший пол-мира и два океана.

Он вскрыл письмо — и не прогадал…

Внутри было письмо от старика Кольтмана.

«Ну и у тебя связи, сынок! Мы бы годами подмазывали этих тупых интендантов, а тут сам их начальник звонил нам и плакал, зачем нам какой-то sous contrоle contre-espionnage — хрен его знает, что это за шпионский соус, но мы подписали контракты за три недели! И главное — уже получили оплату!»

«Видимо, лягушек жрать в их армии — удовольствие ниже среднего! Скажи, они что, правда жрут лягушек???!!!»

«И от них на нас вышли эти английские зазнайки, и мы им цену влепили даже выше французов! Спасибо, что пнул наши толстые задницы. Уже поставили четвёртый консервный завод, первые два молотят круглые сутки, китайцы трудятся как проклятые, пятый завод, правда, ещё в пути. Но мы вовремя успели! У пендосов (скажи, сынок, почему ты так называешь американцев? Вся Австралия их теперь иначе и не называет, но никто не знает, почему), так вот, у пендосов теперь очередь за консервными заводами — на годы вперёд! Да! Мы тут увеличили твою долю до четырёх процентов, но больше пока не будет. Вот женишься на Лили — тогда другое дело.»

Почерк вдруг стал мельче, будто писал другой человек.

'Сынок, Лили передаёт тебе огромный привет и говорит, что отстрелит тебе яйца, если будешь хватать этих тощих француженок за их худые ж***пы. И да — я бы не шутила. Стреляет она куда лучше, чем пишет. И даже мне, не всегда удаётся выпороть эту мерзавку. Мама Кольт.

p.s. Твоей этой волшебной каши не нашла, пихаю в эту дохлятину наши стейки, надеюсь отожрётся.' — цирк с конями, решил Лёха! Такими темпами я скоро женюсь на кроличьей тушёнке!

Лёха дочитал, почесал висок и решил, что мир свихнулся и съехал в сторону кроликов и консервов быстрее, чем Германия въехала в Польшу.

Конец сентября 1939 года, район Батиньоль-ля-Фуршет, семнадцатый округ Парижа.

Обломавшись с улицей Гренель и советским посольством, Лёха, как всякий человек, которому закрыли парадный вход, решил провести свои законные пару дней выходных весело и с пользой.

Он добрался до района Батиньоль-ля-Фуршет — именно здесь жила Мишель, хозяйка апартаментов, где они с Кузьмичом три года назад умудрились прожить две недели. Кузьмич добросовестно дегустировал вино, проявляя завидную выдержку и научный подход, а Лёха занимался делами более практическими и не менее изнурительными, регулярно проверяя гостеприимство хозяйки на количество извлекаемых децибелов и устойчивость к перегрузкам.

Лёха засел в скверике, устроившись на маленькой лавочке внутри детского домика — такого деревянного теремка с окошком, рассчитанного на счастливое детство и радостные иллюзии, благо детей не наблюдалось. Отсюда открывался прекрасный обзор на дом Мишель вдалеке. Он сидел, курил мысленно и рассуждал, стоит ли ломиться к прошлому без предварительного стука. Вдруг у неё теперь муж, собака, дети и привычка вызывать полицию при виде подозрительных балбесов.

Мысль была несомненно разумная, но недолгая.

К окошку домика подвалила здоровенная тёмнокожая рожа каких-то арабских кровей и с видом человека, который знает сценарий наизусть, потребовала закурить. Кошелёк Лёхи тут же содрогнулся от уже спешащей к нему следующей сцены — экспроприации содержимого под аккомпанемент сожалений.

— Курить вредно для здоровья! — обломал нахала наш герой.

Рожа заржала, сунула свой нос в окошко и, кажется, попыталась вступить с Лёхой в тесный слюнявый контакт. На этом месте сценарий гоп-стопа пошёл несколько криво, изменив первоначальному плану.

Лёха, не сомневаясь, вогнал согнутые указательный и средний пальцы левой руки нахалу в нос и резко потянул на себя и вверх. От неожиданности, боли или чистого ужаса голова противника, обдирая уши и остатки самоуважения, каким-то чудом протиснулась в малюсенькое окошко теремка. Мир резко сузился до двух глаз, одного носа, и превратился в весёлый детский утренник.

Правой рукой Лёха ловко вытащил Кольт и нежно прислонил ствол к глазу жертвы никотиновой зависимости. Тот замер, в ужасе уставившись в круглую чёрную вселенную, которая так однозначно рассказывала ему будущее.

— Минздрав же тебя предупреждал? Предупреждал, — спокойно сказал Лёха, вытирая пальцы о сорочку курильщика. — Ну не взыщи.

И с силой треснул стволом ему в глаз.

Где-то в Батиньоль-ля-Фуршет продолжалась мирная парижская жизнь. Лёха ловко вылез из домика, посмотрел на огромный зад согнутого, приплясывающего, воющего визави, сунувшего голову в пасть к тигру, как страус в песок. И застрявшего. С чувством и с разбега, по-футбольному, пробив нарушителю спокойствия смачного пинка, Лёха направил свои ботинки в сторону виднеющегося вдали симпатичного домика. В конце улицы показался полицейский патруль.

«Самое время перестать играть в шпионов и просто постучаться в дверь», — решил Лёха.

Он постучал. Мишель открыла дверь, на ходу вытирая руки о передник, и уже хотела что-то сказать, но вместо этого ойкнула и прижала ладони ко рту, будто увидела улыбающееся привидение с хорошими манерами. Через секунду она втянула Лёху внутрь с такой решимостью, что дверь захлопнулась сама, без участия наших героев.

Для окружающего мира они пропали почти на сутки.

«Хорошо, что Дюрекса набрал на всю эскадрилью», — иногда лениво думал Лёха.

Конец сентября 1939 года — пустырь у железнодорожных путей в районе Батиньоль, семнадцатый округ Парижа.

Самое смешное произошло глубокой ночью, когда совершенно укатанная с непривычки Мишель наконец уснула счастливым и абсолютно доверчивым сном. В этот момент один подозрительный проходимец аккуратно выскользнул из её кровати, тихо оделся и, помахивая завёрнутой в тряпку лопатой, позаимствованной в саду Мишель, отправился в сторону пустырей за три квартала.

Там, где сегодня разбит парк Clichy-Batignolles, в тридцать девятом году был унылый кусок земли — железнодорожные пути, склады, бурьян и тени, в которых легко терялись и люди, и дела. Воровато оглянувшись, наш герой исчез между деревьями и насыпями. Через пару минут на свет появилась железная коробка из-под печенья.

Открыв её, Лёха критически осмотрел содержимое, отложил в сторону два «нагана» с самодельными глушителями, завёрнутые в кусок брезента, а затем извлёк британский паспорт, купленный у Хмырёныша, на имя Алекса Хэрроу и небольшую пачку франков.

«Франки отдам Мишель», — решил он великодушно.

Захлопнув коробку, он спрятал всё обратно, разровнял землю и хмыкнул:

— Ну что, товарищ Херов. Добро пожаловать в австралийский клуб Коксов.

Земля приняла тайну без возражений, а Лёха так же тихо растворился в темноте, оставив Парижу спать дальше и ни о чём не догадываться.

Через двадцать минут Мишель по-хозяйски закинула руку на проникшего под одеяло товарища и сонно проворчала:

— Что ты такой холодный!

Октябрь 1939 года, Аэродром в районе Сюипп ( Suippes).

Лёха поймал Поля де Монгольфье между картой, кофейником и неизбежной сигаретой, когда тот уже собирался заняться главным делом командира — с важным видом ничего не делать.

— Поль, — поинтересовался Лёха довольно аккуратно — объясни мне зачем у вас в словах столько букв, которые вы потом принципиально не произносите?

Поль посмотрел на него так, словно вопрос был одновременно философским и слегка неприличным. Затянулся, выпустил дым в сторону карты на стене, где Германия вела себя подозрительно спокойно, и вздохнул.

— Потому что мы не англичане, и уж тем более, не австралийцы, — начал он терпеливо. — Мы сначала пишем красиво, а потом решаем, как это красиво стоит произнести вслух.

— А остальные буквы? Вот например Сheveux — волосы на голове — это же просто Шё! — уточнил Лёха.

— Остальное — память, традиция и уважение к волосам. Ты специально подбираешь примеры, глядя на меня? — Поль пожал плечами и погладил свой лысый череп. — Наш язык вырос из латыни. Раньше всё это произносили. Потом стало лень. Буквы остались, потому что выбрасывать их было некрасиво.

Лёха кивнул, переваривая.

— А зачем тогда писать столько, если говорите втрое меньше?

— Потому что мы читаем глазами, — терпеливо объяснял Поль. — А говорим ртом. Это разные органы, разные задачи. Писать нужно точно, говорить — быстро. Если всё произносить, как написано, французы просто задохнутся к середине предложения.

Лёха усмехнулся и продолжил исследования.

— Поль, — сказал Лёха, разглядывая стоящий у штаба смешной и немножко уродский автомобиль. — Вон смотри, стоит Peugeot — ПЕУГЕОТ! Зачем туда столько напихали, у вас в слове семь букв, а произносите Пежо. Остальные для кого?

Поль даже не обиделся. Он только пожал плечами, как человек, которому этот вопрос задают с детства, когда ответ очевиден.

Лёха подумал и хмыкнул.

— Значит, половина букв — это балласт. Стоит, пыль собирает, но выкидывать жалко. Monsieur пишется, а звучит: мсьё?

— Именно, — согласился Поль. — Выкинуть — это варварство. Пользоваться — утомительно. А так все довольны.

— Понятно, — сказал Лёха. — У вас буквы для понтов, а слова — для дела.

Поль улыбнулся.

— Наконец-то ты начинаешь немного понимать французский язык.