Ювелиръ. 1810

Глава 9

Отступив в спасительную тень колоннады, я жестом фокусника, явившего миру кролика, указал на дымящегося монстра. Смотрите, трогайте. Наша с Иваном Петровичем партия, сыгранная на пороховой бочке посреди столицы, окончена — теперь черед публики.

Первой оцепенение стряхнула Екатерина Павловна. Никакого ожидания супружеской руки или адъютанта с метелкой. Подхватив подол, великая княжна с легкостью сбежала по ступеням. В глазах горел огонь, знакомый мне по Гатчине и столь пугающий ее брата. К черту этикет. К черту грязь из-под колес. Перед ней стояла новая игрушка, и получить ее она желала немедленно.

— Невероятно! — выдохнула княжна, замирая у капота, над которым дрожал искаженный жаром воздух. — Она горячая! Словно загнанная лошадь! Только запах… странный. Жженый сахар и гроза.

Перчатка полетела прочь, и обнаженная ладонь без колебаний легла на теплую медь. Пальцы скользнули по заклепкам, очертили выпуклую линзу фары, которая здесь для бутафории. Любопытный нос сунулся в салон, благоухающую кожей и дегтем. Ее муж, принц Георг, так и стоял на верхней ступеньке, полируя лорнет с видом человека, чья супруга решила приласкать дракона, и не знающего, то ли звать лекаря, то ли самому валиться в обморок.

— Мастер! — окликнула она, не отрываясь от изучения приборов. — Как вы управляете этим… зверем? Где вожжи? Вижу лишь колесо да рычаги, смахивающие на кандальные!

Мой взгляд скользнул к Кулибину. Старик, пребывавший в эйфории от гонки и полуоглохший от грохота, выглядел растерянным. Одно дело — пугать извозчиков матерщиной на виражах, и совсем другое — держать ответ перед сестрой Императора, взирающей на тебя как на пророка.

— Иван Петрович, — я отвесил поклон, отходя еще дальше и освобождая сцену. — Прошу. Вы — отец этого создания, вам и держать ответ.

Кулибин зыркнул исподлобья. «Скинул бабу на шею, ирод», — читалось в прищуре. Однако отступать некуда. Выпрямившись и оправив грязный, дважды прожженный камзол, механик пригладил вставшие дыбом волосы и подошел к княжне.

— Ваше Императорское Высочество, — начал он скрипучим басом, пытаясь напустить важности, правда сбиваясь на скороговорку. — Сия машина движима силой огненного сердца. В нутре ее — цилиндр, подобный пушечному, где сгорает винный дух, толкая поршень…

— Винный дух? — перебила Екатерина, мгновенно уцепившись за деталь. — Вы поите ее вином? Как гусара?

— Спиртом, матушка-княжна! И маслом, чтоб нутро не драло! — воодушевился Иван Петрович, почуяв интерес. — А вожжей нет. Имеется рулевое колесо — вот этот круг. Поворачиваешь вправо — едет вправо. Влево — влево. Все просто, как на корабле.

— А бег? — она уже устроилась на подножке, изучая педальный узел.

— Вон ту штуку в пол, Ваше Высочество. Сильнее давишь — больше «духа» идет в топку, злее зверь.

— А стоять? — не унималась княжна, дергая рычаг тормоза, который мы только что испытали на предел прочности. — Вот это?

— Тормоз! Лента стальная с кожей, вал хватает и держит мертвой хваткой!

— Гениально! — ее звонкий и искренний смех звенел. — Георг, сюда! Посмотри! Лошадей нет, а она бежит! И слушается руки!

Принц Георг, наконец, рискнул покинуть спасительное крыльцо. К машине он приближался с опаской, выдерживая дистанцию, словно «Зверь» мог тяпнуть его за ногу или плюнуть кипятком. На медные трубки принц взирал с брезгливостью цивилизованного европейца, столкнувшегося с варварским чудом.

Пока Екатерина пытала Кулибина вопросами о заливке «винного духа» без риска взлететь на воздух и причине, по которой колеса обуты в «черную диковинную шкуру», ко мне приблизился Александр.

Спокойствие Императора было явно искусной огранкой. В отличие от сестры, бурным восторгам он предпочел анализ. Во взгляде Александра, скользившем по медным бокам, читалась работа мысли государственного мужа, взвешивающего грядущий фактор силы. Обведя машину взглядом, он задумчиво заявил:

— Впечатляет, мастер, — произнес он тихо, для одних лишь моих ушей. — Шумно, грязно, дымно… однако впечатляет. В этом есть… мощь. Неукротимая энергия, которую вы сумели заковать в железо.

Император выдержал паузу, наблюдая, как Кулибин на пальцах объясняет Екатерине принцип работы сцепления.

— Скажите, Григорий Пантелеич, — голос понизился до шепота. — А пушку эта… телега потянет? Полевое орудие? Или зарядный ящик?

Вдоль спины пробежал холодок. Вопрос задал не праздный гуляка, а стратег, прикидывающий логистику будущей войны. Александр мыслил категориями маневров.

— Потянет, Ваше Величество, — ответил я осторожно. — Если добавить мощности. Нынешний образец — скаковой жеребец. Легкий, быстрый, для курьеров. Под пушку же нужен тяжеловоз. Иная рама, другой мотор, массивные колеса.

— А если… — он прищурился, глядя на длинный, плоский капот. — Не тянуть? Если водрузить пушку прямо на нее? Небольшую. Дабы она могла… огрызаться на ходу?

Воздух застрял в горле. Сам того не ведая, царь только что изобрел концепцию броневика. Или тачанки. Мобильная огневая точка.

— Технически возможно, государь, — отозвался я, лихорадочно подбирая слова, чтобы не выдать послезнания. — Но есть нюансы. Отдача. Легкую машину перевернет при выстреле. Потребуется основа тяжелее. Нужна защита — стальные листы, прикрыть стрелка и мотор от пуль, иначе один меткий выстрел остановит ее навсегда. И колеса… Эти увязнут в поле после первого же дождя. Нужна какая-то… бесконечная лента, чтобы распределить вес.

Я посмотрел ему в глаза.

— Да, Ваше Величество. Это будущее войны. Подвижная крепость, не знающая усталости. Разведчик, способный проскочить там, где падет конь, и ударить, где не ждут. Но пока… это дитя. Ему еще расти и расти до солдата.

Александр кивнул, не сводя глаз с машины. Медь и кожа исчезли для него. В воображении монарха, вероятно, уже шли в атаку железные полки.

— Ребенок… — эхом отозвался он. — Но дети растут быстро, мастер. Особенно на рационе из золота и внимания.

Повернувшись ко мне, он вложил во взгляд недвусмысленный приказ.

— Мы еще обсудим это. А сейчас… сдается мне, сестра решила угнать ваш экипаж.

Екатерина Павловна, уже восседавшая в кабине и вцепившаяся в руль обеими руками, что-то жарко, страстно доказывала побелевшему Кулибину. Георг стоял рядом, с ужасом взирая на супругу, готовую, кажется, прямо сейчас отправиться покорять Петербург, наплевав на все приличия мира.

— Ваше Высочество, помилуйте! Это же не бричка, это адский механизм! Тут норов дикий, как у необъезженного жеребца! — Кулибин сорвался на фальцет.

Вцепившись обеими руками в медную дверцу, словно защищая последнюю амбразуру, старик пытался вразумить Екатерину Павловну. Бесполезно. С тем же успехом можно уговаривать штормовую волну откатиться в море или просить молнию выбрать другое дерево. Великая княжна уже восседала за рулем, стиснув полированный обод. В глазах полыхал тот огонь, который когда-то заставил ее бабку надеть мундир Семеновского полка. Жажда новизны. Скорость. Первенство.

Александр наблюдал за сценой с легкой, снисходительной усмешкой, однако мысли его витали далеко от семейных драм. Идея «подвижной крепости» — брони, пушки и мотора — явно зацепила государя.

— Скажите, мастер, — он не сводил глаз с медного бока, где плясали солнечные зайчики. — Если отбросить романтику и говорить о деле… Каков предел? Сколько подобных… экипажей можно собрать за год? При условии неограниченного золота и казенных заводов?

В моем сознании развернулась производственная цепочка, звякнув каждым слабым звеном. Медь, легированная сталь, вулканизация резины, химия топлива… Мастеров, способных выдержать микронный допуск при расточке поршня, в России — кот наплакал. Мы с Кулибиным — штучный товар, а здесь требовался конвейер, сотни рук, растущих из нужного места.

— Это образец, Ваше Величество. Огранка черновая. Все собрано вручную, на коленке, подгонялось по месту. Каждая деталь уникальна, замене не подлежит. Для серии, для потока… Нужны станки. Нужны люди, умеющие читать чертежи. Даже если Империя напряжет все жилы и даст карт-бланш на закупки в Европе… Десять. От силы дюжина в год.

— Дюжина? — меж императорских бровей залегла глубокая складка. — Капля в море. Разве что фельдъегерский корпус оснастить.

— Зато это будет дюжина машин, не имеющих аналогов в мире, государь. Дюжина разведчиков, пожирающих сто верст за день без смены лошадей. Дюжина вестников быстрее ветра.

— А надежность? — взгляд его уперся в выхлопную трубу, выплевывающую сизые кольца. — Не встанет ли это чудо посреди поля, обернувшись грудой дорогого лома на радость врагу? Солдату нужна уверенность, а не капризная фаворитка.

— Это будущее, Ваше Величество, — ответил я. — А будущее всегда с характером. Оно ломается, требует особого масла, ухода и ласки. Но тот, кто первым его оседлает, получит козырь, который не купить ни за какие ассигнации.

Спор у машины тем временем достиг точки кипения.

— Нет! — рявкнул Кулибин, позабыв о чинах и субординации. Страх за детище и жизнь княжны перевесил трепет перед властью. Растопырив руки, взъерошенный, похожий на воробья, защищающего гнездо от коршуна, он перегородил путь. — Не пущу! Греха на душу не возьму! Ваше Высочество, убьетесь ведь! А меня — в Сибирь, в кандалы! Я жить хочу, и строить хочу! Не губите!

Крик эхом отразился от фасада дворца. Принц Георг, окончательно утратив дар речи, лишь хватал ртом воздух, глядя на обезумевшего механика, посмевшего повысить голос на кровь Романовых.

Екатерина Павловна медленно повернула голову. В ее взгляде сквозил такой ледяной, царственный гнев, что Кулибин поперхнулся собственным криком.

— Вы смеете мне запрещать, Иван Петрович? — спросила она тихо, и от этого шепота повеяло чем-то жутким. — Мне?

— Я… я берегу вас, матушка-княжна! — пролепетал механик, на глазах сдуваясь и превращаясь из защитника в жалкого просителя. — Она ж… бедовая! Тормоз тугой, руль чугунный! Не женское дело!

Взгляд княжны метнулся ко мне. Она искала союзника. Или жертву.

— Мастер Саламандра! Ваш соратник трусит. А вы? Тоже считаете женщину неспособной совладать с механикой? Или дрожите за свое творение сильнее, чем за мою прихоть?

Я промолчал, взвешивая риски. Патовая ситуация. Поддержать Кулибина — публично унизить сестру императора. Встать на ее сторону — рискнуть ее головой и собственной шеей. Любая поломка или синяк на царственном теле — и плаха.

Александр, наблюдавший за перепалкой, вдруг хмыкнул.

— Катишь, — произнес он громко, но без строгости, скорее с усталостью человека, привыкшего гасить пожары. — Оставь старика. Он прав. Ты не умеешь управлять этой… штукой. Это опасно.

— Опасно? — фыркнула она, вкладывая в звук все свое презрение к осторожности. — Александр, ты рассуждаешь как Георг! Где твой дух? Где? Это же чудо! Я хочу проехать. Хочу чувствовать бег! Хочу знать, каково это — лететь!

Взгляд Императора метался между торжествующей сестрой и медным зверем.

— Я бы и сам не отказался… — едва слышный шепот, предназначавшийся скорее воротнику мундира, чем мне. — Черт возьми, почему ей дозволено все? Почему она всегда в авангарде?

В голосе монарха звякнула братская обида. Обычная, горькая зависть узника этикета к тому, кто посмел остаться живым, настоящим, безрассудным. Он жаждал оказаться там, за рулем, но корона давила на виски.

Склонившись к самому эполету, я прошептал:

— Ваше Величество, машина пока двухместная. Управление сложное, требует физической силы и сноровки. Кулибин знает нрав мотора, я знаю механику. Больше никто не справится. Если она поедет одна — быть беде.

Александр резко развернулся. В глубине зрачков полыхнуло.

— Вы уверены в машине, мастер? — взгляд стал давящим. — Абсолютно? Готовы прокатить Великую княжну? Взять ответственность?

Вопрос не требовал ответа — он требовал ставки ва-банк. Если отвалится колесо, откажет тормоз или еще чего — меня казнят, наверное. Никакие былые заслуги не спасут.

Короткий взгляд на Кулибина. Бледный, несчастный, он сжался в комок. Старик понимал, что его мечта висит на волоске. Отказ — и машину забудут в пыльном углу как опасный курьез.

Но в глазах механика читалась и мольба. Отчаянная жажда признания. Он хотел, чтобы его детище увидели в деле. Чтобы мир признал его правоту. Я ведь именно этим заманил его к себе в «Саламандру».

Предать старика я не мог. Как и наше общее дело.

Выпрямившись, я выдохнул.

— Готов, Ваше Величество. Головой отвечаю.

Александр перевел взгляд на сестру, уже сияющую победной улыбкой, затем снова на машину.

— Что ж, — в голосе прозвучало облегчение, даже предвкушение. Словно он сам сейчас запрыгнет в кабину. — Раз голова в залог… Везите.

Он отступил, освобождая дорогу, шепотом дабавив:

— А я… я потом.

— Садитесь, Григорий! — звонкий смех Екатерины снизил градус напряжения. Она сияла, как девчонка, заполучившая запретную сладость. — Вы за кучера! Я хочу видеть, как это делается!

Это хорошо, не надо значит уламывать ее отдать водительское кресло. Я подошел к машине. Кулибин кинулся к заводной рукоятке. Руки его ходили ходуном.

— Ну, с Богом, — выдохнул он, налегая на рычаг. — Не подведи, родимая. Ради Христа…

Мотор чихнул, выплюнул клуб черной копоти и затарахтел ровно, мощно, ритмично. Я занял водительское место. Деревяшка баранки мелко дрожала под ладонями, передавая пульс машины. Екатерина устроилась рядом, обдав меня волной дорогих духов. Дверца захлопнулась с грохотом, заставившим меня поморщиться.

— Вперед, мастер! — крикнула она, перекрывая рев. — Покажите, на что способен ваш зверь!

Передача включилась с характерным щелчком. Я медленно, дозируя усилие, отпустил сцепление. Машина вздрогнула и покатилась. Навстречу ветру, оставляя позади завистливый взгляд Императора, застывшего на гранитной брусчатке с печатью несбывшейся мечты на лице.

Вибрация мгновенно прошила кузов, сиденье и руль, отдаваясь в каждой моей кости, в каждом нерве. Никакого сходства с мягким, убаюкивающим покачиванием рессорной кареты — просто грубая, нутряная дрожь дикой силы, запертой в медную клетку и рвущейся наружу.

Справа от меня, выпрямив спину как на параде, улыбалась Екатерина Павловна. Костяшки пальцев намертво вцепились в поручень. Ветер трепал локоны, на щеках горел нездоровый румянец. Страха у нее не было, скорее ожидание. Ноздри хищно раздувались, втягивая неестественный смрад гари, казавшийся ей сейчас слаще парижских эссенций.

Мы сделали круг по площади.

Оставшийся на ступенях принц Георг прижал ладонь к сердцу, побледнев до состояния накрахмаленной салфетки. Рот его беззвучно открывался, выплевывая, должно быть, проклятия или молитвы, тонувшие в грохоте двигателя. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял Александр. Во взгляде монарха, прикованном к нам, была мальчишеская завистью, которую так трудно спрятать под маской величия. Хозяин миллионов душ и вершитель судеб Европы, в эту секунду чувствовал себя ребенком, которого старшие не взяли в опасную игру.

Подошва сапога вдавила тугую педаль сцепления. Ладно, надо показать товар лицом.

— Держитесь, Ваше Высочество! — крикнул я, перекрывая механический рев. — Сейчас тряхнет!

— Вперед! — ее голос звенел. — Не жалейте его!

Сцепление брошено. Машина дернулась, взревела раненым зверем и прыгнула с места.

Дворцовая площадь смазалась в серое пятно. Стоявшие в карауле гренадеры, позабыв устав и выправку, шарахнулись врассыпную, роняя фузеи. Мы вылетели на простор, и ветер ударил в лицо плотной, упругой пощечиной, вышибая слезы.

— Быстрее! — Екатерина подалась всем телом вперед, словно пытаясь собственной волей подтолкнуть машину. — Быстрее, мастер! Пусть ветер свистит!

Педаль ушла в пол. Под колесами замелькала брусчатка, и каждый булыжник отдавался в руле ударом, грозящим вывихнуть запястья. Но резиновые шины, сваренные Кулибиным в каком-то адском котле, держали дорогу. Машина шла жестко.

Поворот на набережную — и лента Невы сбоку. Город затаился. Прохожие превращались в соляные столпы, провожая нас взглядами, полными суеверного ужаса. Завидев несущееся медное чудовище, кто-то в дорогой шубе истово перекрестился.

Грохот мотора разорвал торжествующий, рваный хохот Екатерины. Запрокинув голову, она смеялась так, как не смеются во дворцах — это был клич валькирии, оседлавшей бурю. Одной рукой она махала перепуганным извозчикам, которые торопливо сворачивали в переулки, нахлестывая лошадей, дабы спасти скотину от разрыва сердца.

— Смотрите на них! — крик прямо в ухо. — Они боятся! Они крестятся! Они думают, мы летим! Мы летим, Григорий!

Украдкой взглянув на нее, я отметил перемену. В этой бешеной, самоубийственной гонке исчезла маска высокомерной княжны, испарилась скука. Эта девушка с огромной жаждой жизни, скорости. Жаждой власти над пространством. Она чувствовала мощь машины, дрожь поршня, жар мотора, и эта сила пьянила. Она понимала, что управляет — пусть и моими руками — энергией, не имеющей аналогов в этом веке.

На вираже машину повело. Задние колеса пошли юзом по мокрой, склизкой брусчатке. Меня швырнуло на борт, Екатерина вскрикнула, правда не от страха, от восторга. Вцепившись в руль, я ловил машину, выравнивая курс. «Зверь» огрызнулся, вильнул, но послушно вернулся на траекторию.

— Браво! — тяжелый хлопок по плечу. — Вот это жизнь, мастер! Вот она, настоящая! К черту менуэты, к черту реверансы и кислые физиономии! Только скорость и сила! Пусть Георг увидит, что я не кукла фарфоровая для каминной полки! Пусть увидит, что я живая!

Она развернулась ко мне, сверкая глазами, в которых плясали бесы.

— Я хочу такую же! Слышите, Григорий? Я хочу, чтобы эта машина была у меня в Твери! Я буду ездить на ней по своим владениям, по ярмаркам, по деревням! Пусть мужики шапки ломают, пусть бабы визжат! Пусть все видят, кто здесь хозяйка! Не на карете с гербами, а на медном жеребце!

— Это прототип, Ваше Высочество! — проорал я, не сводя глаз с дороги, где-то и дело возникали предательские выбоины. — Она капризна! Она сыпется! Ей нужен механик, а не кучер!

— Плевать! — в голосе прорезалось то романовское самодурство, которым славился ее отец. — Сделайте мне такую! Или лучше! Я заплачу любые деньги! Я пришлю вам своих людей, учите их! Я хочу, чтобы эта сила была моей!

Сад пронесся мимо зеленой полосой. Машина работала на пределе, на износ. Мотор грелся, в нос бил запах каленого железа. Но сбавлять ход я не смел. Разочаровать эту женщину было опасно. Сейчас я был сообщником в дерзком побеге из золотой клетки.

— Еще круг! — она указала вперед. — Не останавливайтесь!

Повинуясь приказу, я заложил вираж, подняв в небо черную тучу ворон.

Эта женщина создана не для гостиных, разливания чая и обсуждения французских романов. Ее удел — править. Ломать, строить, вести за собой. И если ей не дадут править людьми, она станет повелевать машинами. Она найдет выход своей энергии, чего бы это ни стоило, даже если придется сжечь себя дотла.

И я, ювелир, дал ей этот выход. Дал почувствовать вкус настоящей, грубой свободы.

Впереди снова замаячил дворец. Финишная прямая. Нога ушла с педали газа. Мотор недовольно фыркнул, огрызаясь, не желая возвращаться в стойло, в тишину и покой.

Екатерина посмотрела на меня. Раскрасневшееся лицо, частое дыхание, высоко вздымающаяся грудь.

— Спасибо, — тихо, но с такой искренностью, какой я не слышал ни в одной ее придворной речи. — Я никогда этого не забуду, мастер. Вы подарили мне… крылья.

Гранитная кладка дворцовой стены приближалась. В нос шибануло едким смрадом паленой кожи — тормозная лента, дымясь, вгрызалась в стальной барабан, однако инерция полутонной медной туши тащила нас вперед с упорством разъяренного быка.

— Стой, окаянная! — рев Кулибина перекрыл скрежет металла.

Я, упершись ногами в пол, налег на рычаг всем весом.

Удар. Заднюю ось сорвало в занос, резина с визгом прочертила по брусчатке черные автографы. Меня швырнуло на приборную панель.

Инерция иссякла. Навалилась тишина.

Мы замерли в десяти шагах от парадных ступеней, окутанные облаком пара и сизого выхлопа. Двигатель, издав последний, булькающий хрип, скончался. Бак был сух, как глотка пьяницы поутру. Мы сожгли все, до последней капли «винного духа». Вовремя.

Рубашка прилипла к спине второй кожей. Руки, все еще сжимавшие поручень, предательски дрожали.

— Живы… — выдохнул Кулибин. Откинув голову, он светился в клубах пара, словно лик святого на закопченной иконе, чудом уцелевшей при пожаре.

Замок дверцы заклинило. Пришлось перемахивать через борт. Подошвы коснулись твердой земли, но ощущение зыбкой палубы под ногами никуда не делось.

В этот момент на площадь, взбивая копытами грязь, вылетел всадник. Иван. Рванув поводья так, что жеребец присел на задние ноги, он кубарем скатился из седла. Императорский караул зашевелился, но успокоился, по жесту Александра. Подбежав, Ваня, тяжело дыша, с безумными глазами пялился на нас. Он поклонился. Взгляд телохранителя лихорадочно ощупывал нас в поисках крови, переломов или ожогов. Не найдя увечий, он лишь махнул рукой, и без сил направился к своей лошади.

Александр I спускался по ступеням. За ним, поджав губы в брезгливой гримасе, семенил принц Георг.

Император подошел вплотную. Взгляд его игнорировал людей — он был прикован к машине. Обойдя «Зверя» кругом, монарх протянул руку, чтобы помочь Екатерине выйти из машины.

Спрыгнув с подножки и проигнорировав протянутую руку, она предстала перед братом. Вид такой, словно она только что собственноручно завоевала Париж.

— Это было… божественно! — выдохнула она. — Брат, ты видел? Мы летели!

Повернувшись ко мне, княжна понизила голос до шепота:

— Я не шутила, Григорий. Тверь ждет. И я жду. Сделайте так, чтобы там у меня была такая же игрушка.

Александр покачал головой. Затем он повернулся к Кулибину. Старик нервно переступал с ноги на ногу, не зная, куда деть глаза.

— Иван Петрович, — произнес Император торжественно, меняя тон. — Я много слышал о ваших… чудачествах. Мосты, фонари, часы. Но это…

Рука монарха легла на прожженный камзол механика.

— Это не чудачество. Вы создали нового коня для России.

Кулибин изумленно раскрыл рот. Старый, битый жизнью изобретатель, привыкший к снисходительным усмешкам академиков, стоял перед самодержцем и влажными глазами смотрел на Государя.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество! — гаркнул он, размазывая по лицу копоть вместе с влагой.

— Жду вас, Иван Петрович, — кивнул Александр. — Через неделю. В мой личный кабинет. Без доклада. Обсудим, как поставить вашего «коня» в строй. И вы, мастер Саламандра, тоже. Нам есть о чем поговорить.

Подхватив под руку сестру, он направился обратно во дворец. Свита потянулась следом, шурша шелками и звеня шпорами. Мы остались одни посреди огромной площади: я, рыдающий от счастья Кулибин, хмурый Иван и остывающая груда металла.

— Ну что, — буркнул я, когда ворота дворца закрылись. — Поехали домой?

Кулибин шмыгнул носом.

— Не на чем, Григорий. Спирт-то того…

Мы переглянулись. Картина маслом: триумфаторы, создатели чудо-машины, застряли в центре столицы с пустым баком. Ирония судьбы.

— Иван! — окликнул я телохранителя. — Надо найти веревки!

Пришлось импровизировать. За пару медяков Иван сторговался с проезжавшими мимо возчиками. Две тощие, унылые клячи, выпряженные из телег с сеном, были привязаны вожжами к переднему мосту нашего болида.

Ситуация отдавала сюрреализмом: создатели первого русского суперкара возвращались в гараж на живой тяге. Две клячи, две честные лошадиные силы, волокли прообраз будущего, пофыркивая и косясь на медного монстра.

Невский проспект осмелел. Прохожие тыкали пальцами, уличные мальчишки, улюлюкая, бежали следом за процессией, а извозчики соревновались в остроумии насчет «парового овса».

Мне же было плевать. Рядом, вцепившись в бесполезный руль, восседал Кулибин. Спина прямая, подбородок вздернут — буквально адмирал на мостике флагмана, входящего в гавань после славной виктории.

Прозрачная слеза прочертила чистую дорожку на его чумазой щеке. Старик украдкой смахнул ее, сделав вид, что поправляет ус.

— Мечта, Гриша… — прошептал он, глядя поверх лошадиных крупов. — Всю жизнь мечтал. Чтоб не я к ним с поклоном, а они ко мне. Чтоб поняли…

— Поняли, Иван Петрович, — ответил я, сжимая хлопнув его по плечу. — Теперь поняли.

Мы ползли домой под скрип тележных колес и ржание лошадей. Смешной кортеж, волокущий за собой новую эпоху. И остановить ее теперь не сможет никто — ни дураки, ни дороги, ни пустые баки.