Ювелиръ. 1810

Глава 6

— Это… требует расчетов, Ваше Сиятельство, — произнес я медленно, пытаясь выиграть хоть пару секунд. — Предоставленные данные слишком масштабны.

— Мы бы хотели услышать ответ сейчас, — отрезал Юсупов. В его голосе явно слышался тон, не допускающий возражений.

— Вопрос тяжелый. Риски запредельные.

— Но и гонорар перевешивает любые риски, — парировал он.

— Я не могу дать ответ здесь, на бегу, под звуки мазурки.

— Разумеется, — князь чуть склонил голову, ничуть не смутившись моим сопротивлением. — Думайте. Мы подождем. Бал длинный.

Обозначив поклон, я попятился. Воздуха. Срочно нужен был глоток холодного, не отравленного духами воздуха. Золотая сеть Юсуповых уже легла на плечи, и я физически ощущал ее неотвратимую тяжесть. Выскользнув из душного зала, я нашел пустую нишу в коридоре и прижался лбом к ледяному стеклу.

Внизу горели масляные фонари. Ночь была равнодушна к моим метаниям, как равнодушен часовой механизм к песчинке, попавшей в шестеренки. Жизнь только что заложила крутой вираж, и куда выведет эта кривая — к триумфальной арке или в кювет — просчитать было невозможно.

За спиной продолжал шуметь бал, но звук словно проходил через слой ваты. Реальность сжалась до размеров черепной коробки, где сцепились в схватке профессиональное тщеславие и инстинкт самосохранения.

Юсуповы остались там, они дали мне отсрочку, но я чувствовал их взгляды спиной, как прицел снайпера. Ждут.

«Соглашайся, идиот!» — вопил внутренний голос — тот, что отвечал за амбиции, творчество и безумные проекты.

Предложение князя было не просто щедрым. О таком мечтает любой конструктор. Ключ от пещеры Али-Бабы. Никаких «у нас нет бюджета», никаких «давайте подешевле», никаких «заменим мрамор на гипс». Я мог выписать тонну малахита, заказать прецизионную механику из Швейцарии, нанять армию итальянских резчиков. Я мог построить то, что в моем родном двадцать первом веке осталось бы на стадии 3D-модели из-за нехватки финансирования.

В воображении уже крутились чертежи. Зал-оранжерея, где по стенам вьются лианы из нефрита, а на ветвях сидит механическая фауна с пневматическим приводом. Астрономические часы размером с собор, показывающие парад планет в реальном времени, с рубиновым Марсом и Землей из ляпис-лазури. Фонтаны, где вместо воды циркулирует подкрашенное масло, создавая невозможные для гидродинамики узоры.

Это был шанс оставить след. Не строчку в архиве Поставщиков Двора, а монумент. Объект паломничества. Вещь, которая переживет меня, моих детей и саму династию Романовых. Бессмертие, отлитое в бронзе и золоте. Отказаться — значит предать саму суть ювелира. Остаться ремесленником, клепающим красивые побрякушки на потеху скучающим снобам.

Но тут включался другой голос — битого жизнью мужика, пережившего девяностые, знающего цену «бесплатным» тендерам и понимающего, где лежит мышеловка.

«Это капкан, Толя. Роскошный позолоченный капкан. И пружина вот-вот щелкнет на твоей шее».

Плата. Они не постеснялись и даже озвучили это в лоб, но условие и так висело в воздухе. Спасение наследника. Защита от фатума. Они покупали мою удачу, «магию», мою способность видеть невидимое. Они решили, что раз я вытащил с того света Николя, то смогу переписать и судьбу Бориса.

Но что я мог? Я не генетик, не вирусолог, даже не фельдшер.

С Николя было просто: я нашел отравление. Химия, логика, дедукция. Не сложно и осуществимо практически любому, кто более или менее разбирается в химии. А здесь? «Родовое проклятие». Что под этим скрывается? Генетический сбой, рецессивная мутация, выкашивающая мужчин рода? Если так, я бессилен. Против хромосом с разводным ключом не попрешь. Если у парня гемофилия или врожденный порок сердца — я не Господь Бог. И я абсолютно не помнил этого парня. Про Романовых — помню, но это и понятно. А что с этим парнем?

Если он умрет — а статистика рода Юсуповых орала об этом, как сирена, — крайним сделают меня. Шарлатан, взявший аванс, но не сотворивший чуда. И гнев княжеской четы будет страшен. Раздавят, как клопа.

Лоб онемел от холода стекла. Тупик. Взяться — сунуть голову в гильотину. Отказаться — нажить врагов такой силы, что проще сразу эмигрировать в Америку.

Все сводилось к тому, что я буду вынужден отказать Юсуповым.

Стоп. А если по-другому? Если взглянуть на «проклятие» не как на мистику, а как на проект?

Что выкашивает людей в девятнадцатом веке? Грязь. Антисанитария. Эскулапы, которые лечат мигрень кровопусканием, а сифилис — ртутью, не утруждая себя мытьем рук перед тем, как лезть в открытую рану. Они не знают о бактериях, они пичкают пациентов ядами, называя это лекарством.

В случае с Николя все ясно, банальная бытовая интоксикация. А сколько еще таких переменных в уравнении? Холера, тиф, дизентерия — болезни грязных рук и сырой воды. Чахотка — следствие сырости и спертого воздуха.

Что, если создать для Бориса… чистую комнату? Изолированный контур? Стерильный купол?

Робкая поначалу мысль, начала обрастать деталями, как кристалл в перенасыщенном растворе.

Я не могу переписать его ДНК. Но я могу перестроить среду обитания. Изменить условия эксплуатации организма.

У них есть ресурсы. Океан денег. У меня — знания о медицине будущего. Не таблетки и скальпели, а система. Санитария, профилактика, техника безопасности.

В голове начал вырисовываться план. Частный санаторий. Лечебница строгого режима, спроектированная лично мной. Водопровод с угольными и песчаными фильтрами, а не жижа из Невы. Канализация, уходящая далеко за периметр, а не в соседнюю канаву. Приточная вентиляция без сквозняков. Пищеблок, где продукты проходят токсикологический контроль, а посуда вываривается в кипятке.

И персонал. Лечить самому — увольте, статья за незаконное врачевание. Но я могу нанять лучших. Того же доктора Беверлея. Мужик толковый, мозг гибкий. Если дать ему правильные инструменты и жесткие протоколы… Если запретить ему «отворять кровь» по любому чиху. Получилось же научить его мыть руки спиртом и кипятить ланцеты — внедрить то, до чего Земмельвейс додумается только через сорок лет. Ввести жесткий карантин на входе.

Я стану… техническим директором выживания рода Юсуповых. Я выстрою вокруг наследника стену из науки и здравого смысла.

Это был выход. Я не обещаю бессмертия. Я не подписываюсь под снятием порчи. Я обещаю создать систему максимальной защиты. Минимизировать внешние риски. Если парня добьет генетика — тут уж извините, заводской брак, претензии к Создателю. Но если его попытается убить холерный вибрион, отравленный паштет или грязный ланцет — это я перехвачу.

И это честная сделка. Я продаю им технологии выживания. Они оплачивают мне технологии творчества.

— Ну что, Толя, — я зло усмехнулся своему отражению в темном стекле. — Поздравляю. Кажется, мы открываем еще и медицинский филиал.

Что я еще могу?

Антибиотики. Пенициллин. Великий уравнитель. Я помню историю Флеминга: забытая чашка Петри, плесень, чистый круг. Но тут же сработал внутренний предохранитель. Между «знать о плесени» и «получить чистый препарат» — пропасть шириной в столетие. Какой штамм нужен? Как его очистить от токсинов? Как рассчитать дозировку? Я ювелир, а не микробиолог. Кормить наследника богатейшего рода империи заплесневелым хлебом или колоть ему кустарное варево, надеясь на авось — это не лечение. Это русская рулетка с полным барабаном. Исход: анафилактический шок, смерть и петля на моей шее. Тут не спасет ни Элен, ни вензель императрицы.

Отметаем. В биохимию я не лезу. Это минное поле.

Что еще?

Я посмотрел на свои руки. Руки ювелира, привыкшие чувствовать металл. Я умею строить системы. Умею находить усталость материала и слабые узлы в конструкциях. Человек — та же конструкция, подчиняющаяся законам физики.

Девятнадцатый век был красив, как ядовитый цветок и столь же смертелен. Свинец, ртуть, мышьяк — здесь это косметика, лекарства и декор. Светские львицы втирают в кожу свинцовые белила, добиваясь аристократической бледности, и умирают от отказа почек. Детские комнаты оклеивают обоями с «парижской зеленью», чтобы они радовали глаз изумрудным мышьяком. Лекари кормят пациентов сулемой и пускают кровь при анемии, добивая ослабленный организм. Даже вода здесь работает как бомба замедленного действия.

Я могу стать их фильтром, их системой контроля качества. Проверить каждый дюйм дворца. Взять пробы штукатурки, ткани, воды. Выкинуть всю отравленную мебель, содрать ядовитые штофы. Заставить пить только воду, прошедшую угольную очистку. Исключить факторы риска, которые медленно, незаметно подтачивают ресурс наследника.

Дальше — топливо. Еда. Цинга, рахит, анемия — спутники даже богатых столов. Они едят изысканно, но биохимически безграмотно. Я не смогу объяснить им, что такое «витамины», не прослыв сумасшедшим, но я знаю суть. Лимоны, квашеная капуста, свежие овощи, рыбий жир. Я составлю для Бориса регламент питания, который укрепит его броню изнутри.

Это уже кое-что. Санитарный кордон.

Но оставалась переменная, которую сложнее всего просчитать. Человеческий фактор.

Юсуповы богаты до неприличия. А там, где сверхприбыли, всегда роятся зависть и интриги. Что, если «проклятие» — это не рок, а чья-то злая воля? Конкуренты? Побочные ветви, жаждущие наследства? В этом веке жизнь стоит дешево. Если есть заказ, исполнитель найдется. Подкупленная нянька, толченое стекло в супе, подпиленная подпруга у лошади.

Безопасность. Не мой профиль, но даже моих поверхностных знаний хватит на этот век.

Я предложу им фортификацию. Сейфы. Механические запоры, которые не возьмет ни одна отмычка. Скрытая сигнализация на растяжках. Окна со стальными ставнями. Потайные ходы для эвакуации.

И протоколы. Я перестрою работу их охраны. Хватит дремать у дверей в красивых ливреях. Фейс-контроль. Досмотр. Проверка еды. Наблюдение за челядью. Я дам им инструменты тотального контроля.

Не перебор ли?

Я не мог дать им эликсир бессмертия. Не мог переписать генетический код. Но я мог возвести вокруг их сына многоуровневый защитный купол.

Первый контур — биология: гигиена и правильное питание.

Второй контур — экология: устранение бытовых ядов.

Третий контур — медицина: жесткий контроль над врачами.

Четвертый контур — физическая защита: замки, периметр, охрана.

Комплексный подход к задаче выживания биологического объекта.

Я бы на его месте сбежал бы наверное. Но можно превратить все это в игру. Надо будет подумать над этим.

Конечно, гарантий нет. Кирпич может упасть на голову любому — случайность, шальная пуля, война. Я не всесилен. Но снизить вероятность летального исхода с девяноста процентов до десяти-двадцати — это в моих силах. Убрать рукотворные факторы, оставив лишь волю случая.

И это было честно. Я не буду торговать воздухом и магией. Я предложу им работу. Системную, дорогую, адски сложную работу по сохранению жизни.

От холодного стекла на лбу остался влажный след. В нише, застыв восковыми фигурами, ждали заказчики. Время для них остановилось.

Сомнения все еще царапали сознание — стоит ли подписываться под этим самоубийственным контрактом? Взять на себя ответственность за жизнь человека, которого я в глаза не видел? Умрет он — и меня назначат крайним, обвинят в шарлатанстве и наживе на чужом горе.

Эх, Толя, что же делать?

Я выдохнул, поправил манжеты и направился обратно в зал. Я шел к ним, чувствуя холодок в животе.

Толпа расступалась неохотно, но я резал этот людской поток, как ледокол. Лица, приклеенные улыбки, шелест дорогого шелка — всё это превратилось в плоские декорации к пьесе, где мне досталась роль канатоходца. Впереди, в спасительной тени ниши, напряглись фигуры. Элен, князь, княгиня — они подались вперед, пытаясь прочесть вердикт на моем лице еще до того, как я открою рот.

Я зашел в полумрак ниши. Остановился. Обозначил поклон.

— Ваши Сиятельства, — я встретил выцветший взгляд старого князя. — Решение принято.

Юсупов не шелохнулся, пальцы выдавали напряжение. Он ждал.

— Я принимаю вызов. Я создам для вас шедевр, который заставит Европу замолчать. Я построю то, о чем вы просили. Вместе с основной задачей, что вас волнует.

По лицу князя пробежало облегчение, но я поднял ладонь:

— Но есть условие. Одно. И оно касается второй части нашего… негласного договора. Той, что мы обсуждали полунамеками.

Веер в руке княгини замер, словно птица, подбитая на взлете.

— Я слушаю, мастер, — князь внимательно смотрел на меня.

Я понизил голос до шепота, предназначенного лишь для троих:

— Я хочу, чтобы мы берега видели сразу. Я не лекарь и не святой. Я не могу отменить проклятие, если оно завизировано в небесной канцелярии. Я не умею воскрешать мертвых и не торгую бессмертием. Если вы ждете чуда, скажите сейчас — и я уйду.

Взгляд у меня был без какого-либо подобострастия. Им нужна была горькая правда.

— Я ювелир, Ваше Сиятельство. Я работаю с камнями. Я умею строить отказоустойчивые системы и устранять конструктивные дефекты. Поэтому я предлагаю вам технологию.

— Технологию? — князь моргнул. Слово было ему знакомо, но в этом контексте звучало дико.

— Именно. Я возьму под контроль среду обитания вашего сына. Я проверю воздух, которым он дышит. Воду, которую пьет. Еду, которую потребляет. Я проверю стены на предмет ядов, а прислугу — на предмет злого умысла. Я найду яды, если они есть. Я найду опасность, если она рукотворна.

Лица передо мной менялись. Скепсис и страх превратились в жадное внимание. Я говорил о понятных, осязаемых, измеримых вещах.

— Я привлеку лучших врачей — не тех, кто лечит пиявками по старинке, а тех, кто готов учиться новому. Я выстрою вокруг вашего сына крепость из чистоты и порядка. Каждый слуга, повар, учитель пройдет через мой глаз. В вопросах безопасности Бориса моя власть должна быть абсолютной.

Я выдохнул, чувствуя, как внутри отпускает пружина. Карты на столе.

— Если угроза исходит из этого мира — я ее найду и обезврежу. Я снижу риски до статистической погрешности. Но если это воля небес… если поломка внутри него самого… тут я бессилен. Я могу защитить его от людей и микробов, но у меня нет полномочий защищать его от Бога.

Юсуповы переваривали услышанное. Вместо туманной панацеи им предложили бизнес-план, лишенный мистического флера.

Николай Борисович медленно кивнул. В глазах старого льва я увидел облегчение. Ему, человеку, управлявшему заводами и судьбами, этот язык был понятен. Ему не нужны были шаманские пляски, он смотрел на мир по-другому. Но это «проклятие» даже его систему координат меняло.

— Вы честны, мастер, — произнес он с уважением. — Вы не обещаете невозможного, но предлагаете сделать все возможное. Это… это больше, чем мы смели просить.

Унизанная перстнями рука протянулась ко мне.

— Договорились. Спасите Бориса от земных бед, Григорий Пантелеич. Стройте свою крепость. А с небесными… — он криво, горько усмехнулся, глянув в расписной потолок, — с небесными мы как-нибудь сами договоримся. Молитвами и золотом на храмы.

Я пожал его ладонь. Крепко, по-мужски. Контракт был подписан словом чести.

— План работ подготовлю в ближайшее время, — перешел я на деловой тон. — Мне понадобится карт-бланш на доступ ко всем имениям, где бывает наследник. И право отдавать приказы вашей челяди без согласования.

— Получите, — отрезала княгиня. Она не могла сдержать довольной улыбки. — Полная власть. В вопросах жизни сына вы — глава.

Я коротко поклонился:

— Благодарю за доверие.

Взгляд скользнул по Элен. Она стояла чуть поодаль, в ее глазах читалось немое восхищение. Она видела, как я, загнанный в угол, сумел превратить кабалу в партнерство.

— Детали обсудим позже, — кивнул князь, опираясь на трость. — Отдыхайте, мастер. Вы заслужили свой триумф. И… спасибо.

Они удалились. Гора с их плеч свалилась, чтобы тут же, без предупреждения, ввалится на мои. Ладонь все еще хранила тепло княжеского рукопожатия — печать на контракте.

Я посмотрел на свою трость с саламандрой. Я только что переквалифицировался в начальника службы безопасности и главного санитарного врача юсуповской империи в одном лице.

Ну что, Толя, глаза боятся, а руки…

Элен коснулась локтя, тепло и ободряюще улыбнулась.

Бал продолжался. Оркестр гремел, пары кружились в прекрасном вихре, но для меня этот вечер был окончен. Впереди была самая сложная работа из всех, за которые я брался за две свои жизни.