Ювелиръ. 1810

Глава 15

Лошади неслись к Петербургу, но мысли обгоняли колеса. Тверь, завод, мануфактура — в голове крутилась схема будущего предприятия. Екатерина Павловна заказала целую индустрию. Задача стояла безумная, почти невыполнимая: за четыре месяца сделать росток промышленного гиганта.

Невский проспект был как обычно наполнен гвалтом. Иван, сосредоточенно сжав губы, лавировал в потоке экипажей, прокладывая курс к «Саламандре». За морозным стеклом кареты, в узком переулке у служебных ворот, творился логистический кошмар. Подводы с углем, поставщики меди, возчики с ящиками сбились в кучу, устроив локальное Вавилонское столпотворение. Обратная сторона успеха выглядит именно так — вечный затор на заднем дворе. Быстро же все меняется.

Перехватив вопросительный взгляд Вани, указывающего кнутом на эту свалку, я качнул головой в сторону парадного входа.

Едва наш экипаж остановился, швейцар в расшитой ливрее рванул двери с таким рвением, словно встречал самого Императора.

Внутри меня накрыло волной тепла и света. Контраст с морозной трассой и бешеной скачкой сбивал с ног: здесь царила благословенная, дорогая атмосфера, пропитанная ароматами духов и кофе. Огромные прозрачные витрины, множили блеск золота и камней под тяжелыми хрустальными люстрами. Красное дерево, бархат, лепнина — каждая деталь интерьера работала на создание образа исключительной роскоши.

Зал заполняли отнюдь не зеваки. Здесь собрался весь цвет Петербурга, готовый тратить состояния. Гвардейские офицеры звенели шпорами, выбирая подарки дамам сердца, дамы, шурша шелками, через лорнеты оценивали каратность бриллиантов, важные чиновники с орденскими лентами приценивались к жемчугу.

Продвигаясь вглубь зала и опираясь на трость, я старался не привлекать внимания, однако остаться незамеченным не удалось. Поклоны, улыбки, шепотки за спиной — «Саламандра», «тот самый», «фаворит». Из простого ювелира я превратился в городскую достопримечательность.

В нише дальнего угла, стилизованной под зимний сад с пальмами, располагалась особая гордость — кофейная зона. Вместо томительного ожидания, пока супруги часами перебирают броши, мужья получили собственный оазис: мягкие диваны, мраморные столики, свежие газеты и лучший кофе в столице. Сейчас там яблоку негде было упасть. Дамы щебетали, кавалеры дымили — торговый зал трансформировался в модный клуб.

За одним из столиков мелькнул знакомый профиль — Василий Андреевич Жуковский. Напротив поэта сидела юная особа с огромными, влажными глазами, внимая каждому его слову. Жестикулируя тонкой рукой, он что-то пылко декламировал про красоту, пока девушка, затаив дыхание, крутила на пальце простенькое серебряное колечко. Заметив меня, Жуковский просиял и приветственно вскинул ладонь, тем не менее оставаясь на месте — муза требовала безраздельного внимания. Я ответил легким поклоном.

Дирижировала этим блестящим оркестром высокая, статная мадам Лавуазье. Она возвышалась в центре зала, управляя процессом без лишней суеты. Одно движение брови — и продавщицы, ее ученицы, понимали приказ. Девочки преобразились в настоящих леди: в одинаковых элегантных нарядах, с безупречными прическами. Они бесшумно скользили между витринами, зная этикет получше иных графинь.

Внезапно из боковой двери появилась Варвара Павловна. Увидев меня, она нахмурилась, не веря своим глазам — мы расстались в усадьбе всего пару часов назад.

— Григорий Пантелеич? — она подошла, озабоченно хмурясь. — Случилось что-то?

— Планы изменились, Варвара Павловна, — ответил я, стягивая перчатки. — Жизнь, как обычно, вносит коррективы. Поступил новый заказ.

— Заказ? — в ее голосе прозвучала настороженность. — От кого?

— От Великой княжны Екатерины Павловны.

Варвара ахнула:

— Она была в усадьбе? Мы разминулись?

— Именно так. И ей нужна вещь сложнее броши. Ей требуется машина. И завод в придачу.

Глаза управляющей округлились.

— Завод? Но… каким образом?

— Детали мне и предстоит обсудить с Иваном Петровичем. Он у себя?

— Да, — кивнула она, все еще переваривая информацию. — В кабинете. Правда, он… занят.

— Чем же?

— Пишет стихи, — на губах Варвары мелькнула улыбка. — Оду. «На взятие скорости».

Я усмехнулся. Интрига, однако же. Не ожидал от старика.

— Придется прервать поэтический полет суровой прозой жизни. Спасибо, Варвара.

Коснувшись губами ее руки, я направился к лестнице. За дубовой дверью, среди чертежей, сидел человек, которому я собирался предложить самую безумную авантюру в его карьере. Сердце изобретателя должно выдержать этот удар радости пополам с ужасом.

С каждой ступенькой шум салона затихал внизу. К Кулибину я поднимался уже в роли сообщника. Мы снова ввязывались в драку, только ставки выросли до небес. На кону стояла мечта.

Дверь отрезала меня от глянцевой суеты. Кабинет Ивана Петровича напоминал лабораторию алхимика, забывшего свериться с календарем. Никаких модных полосатых обоев или кресел в штофе. Вдоль стен громоздились грубые стеллажи, заваленные книгами, свитками пожелтевшей бумаги и прототипами неведомых механизмов. Пол усеивали стружка, обрезки проволоки и ящики с деталями. В углу, под запыленным стеклянным колпаком, покоилась позолоченная модель одноарочного моста через Неву. Памятник несбывшейся мечте.

Хозяин кабинета восседал за огромным столом, больше похожим на верстак. Он быстро писал, бормоча под нос и периодически яростно щелкая костяшками на счетах.

— «И вихрем мчит, огнем дыша…» — донеслось до меня. — Нет, «вихрем» — пошло. «Стрелой»? Стрела не дышит…

— Иван Петрович, — я прислонился спиной к двери, наблюдая за муками творчества. — Оставьте рифмы Жуковскому. У нас появились дела поважнее.

Кулибин вздрогнул, выныривая из поэтического транса. Поправив сбившиеся очки, он расплылся в улыбке:

— Григорий! А я тут, знаешь ли, музу за хвост ловлю. Решил остихословить наш триумф. Потомкам в назидание.

— Потомкам придется подождать, — я прошел вглубь комнаты, переступая через ящик с шестернями.

Смахнув с соседнего стула стопку чертежей, я сел напротив. Кулибин мгновенно подобрался. Улыбка исчезла. Во взгляде появилась цепкая настороженность старого мастера, услышавшего посторонний стук в отлаженном механизме.

— Что стряслось? Император передумал?

— Хуже, Иван Петрович. Императорская семья вошла во вкус.

Глядя на него, я чувствовал себя неуютно. Пришел не с благой вестью, а с признанием в авантюре, в которую втянул и его.

— В усадьбу приезжала Великая княжна Екатерина Павловна. Час назад. Сама. Без мужа.

— Сама? — брови механика поползли на лоб. — Это же скандал!

— Скандалом все закончится, если мы провалим задачу. Она хочет машину. Личную. В Твери.

Кулибин с шумным выдохом откинулся на спинку кресла.

— Ну, слава тебе, Господи. Я уж грешным делом подумал о беде. Машину? Сделаем! Чертежи есть, опыт есть. Соберем вторую, получше первой, наведем лоск, бархатом обобьем, вензеля прикрутим… За месяц управимся.

— Ты не дослушал, — перебил я, хмурясь. — Ей нужен завод. Мануфактура в Твери. Полный цикл, обучение мастеров, превращение города в столицу новой промышленности. И первая машина должна выехать из ворот этого завода летом.

Ходики на стене продолжали равнодушно отмерять секунды. Было до жути тихо.

— Завод?.. — шепот Кулибина потонул в шорохе бумаг. — В Твери?

— Именно. Литье, ковка, сборка. Свои станки, свои люди. Она дает землю, деньги и административный ресурс.

Я опустил глаза, рассматривая носок своего сапога.

— Это была моя идея, Иван Петрович. Она хотела забрать машину и уехать. Я сказал, что без обслуживания техника встанет. Предложил построить базу. Чтобы выиграть время. И чтобы… чтобы у нас появилось свое место.

Я готовился к упрекам. Ждал, что он назовет меня безумцем, авантюристом, подписавшим нас на каторгу ради спасения собственной шкуры. Однако в ответ — тишина.

Иван Петрович снял очки, положив их поверх недописанной оды. Его движения вдруг стали ломкими, руки мелко подрагивали. Побелевшие губы беззвучно шевелились, а взгляд расфокусировался, упершись в пустоту сквозь стену.

— Завод… — голос сорвался, напомнив скрип несмазанной петли. — Господи… Неужели?

Вся его жизнь была одной затяжной осадой. Проекты мостов, водоходы, протезы, бесконечные унижения в приемных вельмож, видевших в нем просто бородатого мужика с забавными игрушками. Медали давали, хвалили, но проекты неизменно ложились под сукно. «Кулибин? А, тот чудак с часами?».

И вот теперь, на закате дней, когда он смирился с ролью придворного механика при ювелире, к нему пришли с государственным заказом. Предложили создать индустрию. Дали шанс перевернуть мир.

В уголках глаз, в сетке глубоких морщин, блеснула влага.

— Гриша… — прохрипел он, протягивая ко мне трясущиеся руки. — Неужели дожил? Неужели не зря все это было? Бессонные ночи, насмешки, отказы… Завод! Настоящий, всамделишный завод!

Он тихо плакал, без надрыва, как плачут сильные люди, получившие весть о победе, в которую уже перестали верить.

Стыд прожег меня насквозь. Я выложил этот завод на стол переговоров как козырь, как способ выкрутиться, а для него это стало смыслом жизни.

— Иван Петрович… — откуда-то появившийся ком в горле мешал говорить. — Это… это будет адски трудно. Сроков почти нет.

— Плевать! — прошептал старик. — Плевать на сроки! Мы сделаем! Костьми ляжем, но сделаем! Ты понимаешь, что это значит, Григорий? Россия поедет! Сама, без оглядки на немцев и англичан!

Вскочив, он забегал по кабинету, сшибая стулья полами халата.

— Это конечно хорошо, что столько энтузиазма! — хмыкнул я, прикрывая смущение иронией. — Но нужно придумать, как возвести этот завод за четыре месяца. Иначе княжна осерчает…

Кулибин шмыгнул носом, вытер глаза рукавом. В мокром взгляде уже разгорался бешеный огонь, знакомый мне еще со времен пожарного насоса.

— Четыре месяца? — переспросил он, только сейчас начиная понимать имеющиеся сроки. — Завод? Мы год только станки будем везти! Фундамент не успеем заложить, как распутица начнется!

Он нервно и радостно рассмеялся.

— Это невозможно, Григорий! Это безумие!

— Безумие, — согласился я. — Но мы справимся. Потому что больше некому. И потому что я знаю способ.

— Способ? — он покосился на меня.

— Садись, — я пододвинул ему стул. — Сейчас я расскажу тебе про одну концепцию. Она называется… стандартизация.

Действуя по старинке — собирая машины так, как строят кареты или хронометры, вкладывая душу в каждый винтик, — мы обречены. Требовалась революция в мозгах.

Я запустил руку в ящик с фурнитурой, выудил горсть серебряных застежек для брошей и небрежно швырнул их на столешницу. Металл рассыпался блестящим веером перед носом механика.

— Взгляни, Иван Петрович. Что перед тобой?

— Застежки, — буркнул он, явно не улавливая связи с глобальными проблемами. — Десяток. И что с того?

— Присмотрись. Они разные?

Схватив пару штук, он повертел их, приложил друг к другу, щурясь сквозь очки.

— Нет. Одинаковые. Сам же знаешь.

— Верно. А почему? Потому что их делают по шаблону. Мастер не ломает голову над длиной язычка или местом для сверления. У него есть лекало. Он просто рубит металл. И любая из этих застежек подойдет к любой броши.

Сгребая серебро в кулак, я подался вперед:

— Вот наш ключ, Иван Петрович. Единообразие. Мы не станем строить машины как кареты, где каждая уникальна. Мы будем делать их как… как ружья в Туле. Только еще строже.

Выдернув из стопки чистый лист, я начал быстро набрасывать схему.

— Слушай внимательно. Не надо ждать окончания стройки, чтобы запустить производство. У нас нет этого времени. Мы распараллелим процессы.

Жирная черта рассекла лист пополам.

— Тверь — это стены. Там мы возводим цеха, ставим печи, монтируем приводы. На это у нас три-четыре месяца, пока сходит снег и дороги раскисли. Я найму артели, они будут грызть землю и класть кирпич круглосуточно. Попутно есть идеи как ускоренно построить само здание.

— А машины? — перебил Кулибин. — Кто их будет делать, пока растут стены? В чистом поле?

— А машины мы начнем делать здесь. Прямо сейчас. Но не собирать. Мы будем готовить… компоненты.

Карандаш набросал силуэт нашего автомобиля, но не целиком, а взорванным на узлы: рама, колеса, двигатель, рулевая колонка.

— Мы разберем наш опытный образец. До последнего винтика.

— Разобрать⁈ — Кулибин схватился за сердце, словно я предложил расчленить его ребенка. — Живую машину⁈ Да ты что, ирод! Она ж ездит!

— Придется, Иван Петрович. Это больно, знаю, но необходимо. Мы развинтим ее и зарисуем каждую деталь. Опишем: материал, размеры, режим закалки. Мы создадим полный комплект чертежей. Библию нашего зверя. И сделаем лекала. Эталоны для каждой детали.

Кулибин слушал, подавшись вперед. Боль за машину боролась в нем с любопытством конструктора.

— И что потом?

— Потом мы разделим труд. Нам не нужны гении вроде тебя, способные собрать механизм из ничего. Таких единицы, и стоят они дорого. Мы наймем простых, толковых мужиков. И дадим каждому одну, только одну задачу.

На бумаге появились схематичные человечки.

— Вот этот, — авторучка ткнула в первого, — будет точить только поршни. Изо дня в день. Одни и те же, по единому лекалу. Ему не нужно понимать устройство мотора. Ему нужно знать свой поршень. Через неделю он будет точить их быстро и без брака с закрытыми глазами. Второй гнет трубки. Третий собирает колеса. Четвертый клепает рамы.

— Но это же… скука смертная, — протянул механик, поморщившись. — Каторга. Мастер должен видеть итог, чувствовать машину. А так он превратится в станок.

— Мастеру — скучно. Рабочему — просто. Это поток, Иван Петрович. Живая река деталей. Главное — любой элемент должен подходить к любой машине. Никакой подгонки на месте! Если поршень не лезет в цилиндр — это брак.

Взглянув ему в глаза, я добавил:

— Мы создадим склад готовых узлов. Сотни поршней, клапанов, колес. И когда цеха в Твери будут готовы, мы просто привезем туда ящики. И соберем машины. Быстро. Четко. Без задержек.

Кулибин сидел с открытым ртом. Глядя на схему, он видел грандиозность замысла. В его глазах, подобно разгорающемуся углю, проступало понимание. Это была мануфактура нового типа, бездушная, эффективная.

— Лекала… — прошептал он. — Это ж какой объем работы, Григорий! Каждую мелочь промерить, каждый зазор высчитать!

— Надо. И это ляжет на твои плечи, друг мой. Ты — главный механик. Ты должен создать этот эталон. Я обеспечу людей, материалы и стены. Ты думаешь за всех.

— А та машина, для княжны? — опомнился он. — Ей же нужна особенная.

— Параллельно. Здесь, в Петербурге, в тишине, мы соберем один экземпляр. Идеальный и вылизанный. Из лучших материалов. На нем она въедет в Тверь. Это будет наш подарок, витрина. А завод наштампует остальных.

С небольшой задержкой Кулибин схватил авторучку и принялся яростно строчить на полях моего чертежа.

— Меры… — бормотал он. — Нужны точные меры. Сталь особая. Для лекал — каленая, чтоб не стиралась. Так… поршневая — отдельно. Ходовая — отдельно. Раму на стапеле, чтоб не повело…

Он уже работал. У него в голове уже строился завод. Он увидел сложную, чудовищно трудную, но решаемую задачу. И, что важно, интересную.

— Хитро, — выдохнул он, поднимая взгляд. — Да чтоб тебя, Гриша, это же хитро! Как с застежками, только в тысячу раз масштабнее!

— Именно, — кивнул я, откидываясь на спинку стула. — Мы изменим сам принцип. Мы покажем, как надо строить.

Я продал ему эту идею. Искра упала на сухой порох его гениальности. Теперь он не остановится, пока не разберет «Зверя» на атомы и не пересоберет его на бумаге. И пусть ворчит про «бездушный поток», в глубине души он понимает: иного пути нет.

— Пиши список, Иван Петрович. Инструменты, люди, бумага — все, что потребуется.

Кулибин кивнул, не отрываясь от письма. Мыслями он был уже не здесь, а в Твери, в огромном светлом цехе, где по конвейеру плыли десятки медных экипажей, и каждый был идеален, как брат-близнец предыдущего.

Откинувшись на спинку стула, я наблюдал за седой макушкой, склонившейся над столом. Он был счастлив. Моя же эйфория стремительно остывала.

Гладко было на бумаге…

Завод. Конвейер. Серия. Звучит красиво. Но реализовать это в России 1810 года? В голове замелькали проблемы, одна страшнее другой.

Пункт первый: метрология. Мы застряли в мире аршинов, вершков и линий, где «на глазок» — официальный стандарт качества, а «с ноготок» — единица допуска. Уральская сажень гуляет относительно петербургской, как пьяный боцман. Мне же нужна юелирная точность. Миллиметры. Доли. Ввести французскую метрическую систему? Мужики поднимут на вилы за «басурманщину», даже не поняв сути. Остаются жесткие эталоны. Железные линейки, калибры, щупы — каждому под личную роспись. Не лезет деталь в шаблон — штраф. Жестоко? Да. Но иначе я не вижу выхода.

Пункт второй: материалы. Демидовское железо — лотерея. Одна партия мягкая, как масло, другая хрупкая, как стекло. Стабильности нет. Английская сталь идеальна, но логистика отвратительная: полгода морем, да и цены кусаются. У нас же в запасе всего четыре месяца. Придется ставить свои печи, свои горны. Учить людей варить сталь по рецептуре, а не по наитию. Нужна лаборатория, нужен химик. А это невозможно сделать, просто огромная проблема. Не понимаю пока как подступиться к ней.

И самое страшное — человеческий ресурс. Кого ставить к станкам? Простого мужика, вчера оторванного от сохи? Он сломает прецизионный механизм в первый же час из любопытства. Или, приняв на грудь, сунет руку под пресс. Крепостные не годятся. Нужны вольнонаемные, грамотные, способные отличить чертеж от лубочной картинки. Где их взять в Твери, городе купцов и ямщиков? Придется вербовать в Петербурге, перекупать спецов бешеными деньгами, строить жилье и школы. Нет, это невозможно воплотить.

Что самое смешное, так это то, что сам завод мне кажется не сложно построить. При таком административном ресурсе, можно сделать тысячи заказов плотницким артелям и бригадам, чтобы те по единому лекалу сделали блоки, помещения, а после уже на месте возвели сооружение.

Завод — это не стены. Завод — это люди. Нужно вывести новую породу русских мастеровых, солдат индустрии.

Голова шла кругом. Я взвалил на себя ношу, под которой хрустнул бы хребет и у титана. С другой стороны, я могу все это провернуть с ювелирной точностью. Мне ну нужно лично во всем этом участвовать. Толковых людей полно, главное, не увязнуть во всем этом. Ах да, нужно еще собрать этих толковых людей. Кто может мне в этом помочь?

Скрип двери прервал мои мрачные думы. На пороге возникла Варвара Павловна. Она явно готовилась для выезда: шляпка, муфта, дорожный плащ.

— Григорий Пантелеич, я к Юсуповым, — сообщила она деловым тоном. — Княгиня Татьяна Васильевна жаждала видеть счета за огранку яшмы для новой усадьбы. И… обсудить детали заказа. Если хотите, можете составить компанию…

Юсуповы. Архангельское. Еще один фронт, еще одна битва за ресурсы.

— К Юсуповым… — пробормотал я, поднимаясь. — Да. Пожалуй. Мне как раз нужно переговорить с ними.

Я смотрел на Кулибина. Тот, высунув язык от усердия, вычерчивал профиль какого-то вала.

— Иван Петрович! — повысил я голос, пробиваясь сквозь его транс. — Я отбываю. Вернусь позже. На тебе — полная раборка и зарисовка «Зверя». Разбери его в уме, перенеси на бумагу каждую деталь.

Кулибин поднял на меня мутный, расфокусированный взгляд. Он витал где-то в стратосфере идеальных механизмов.

— А? Уезжаешь? Ну езжай, езжай… — пробормотал он, тут же вновь уткнувшись в лист. — Так, тут… бронза… нет, лучше…

Моего ухода он даже не заметил. Старик получил свою игрушку. Мне же досталась проза: искать деньги, людей и силы, чтобы эта мечта не рассыпалась при столкновении с реальностью.

В коридоре меня ждала Варвара.

— Идемте, — я предложил ей руку. — Нас ждут великие дела. И колоссальные проблемы.

С каждым шагом вниз по лестнице шум торгового зала нарастал, подобно шуму прибоя. Придется перевернуть всю Россию вверх дном, чтобы моя империя не развалилась.