Ювелиръ. 1810

Глава 12

Сознание вернулось рывком, выдернутое из небытия животным духом мокрой шерсти. Ноздри забивал запах сырой земли вместо привычного кофейного аромата, просачивавшегося сквозь щели по утрам. Дышать было затруднительно, а попытка шевельнуться отозвалась протестующими уколами в мышцах. Тело, выстуженное бессонной ночью в соборе, напоминало заржавевший механизм, который забыли смазать перед запуском. В ушах все еще стоял звон, похожий на эхо далекого набата.

Веки поддались не сразу. Комната тонула в серой мути зимнего рассвета, стекло вздрагивало от ударов метели, швырявшей в него горсти снега. А прямо перед лицом, на расстоянии полуметра, горели два зеленых инспектора.

Доходяга.

Бывший заморыш, вытащенный мной с того света, глядел с видом римского патриция, принимающего парад легионов. Развалившись у меня на груди и подобрав под себя лапы, черный кот излучал снисходительную, хозяйскую заботу.

— Мр-р-р? — глубокий, вибрирующий звук напоминал работу дизеля на холостых оборотах.

Намереваясь сбросить наглеца и перевернуться на другой бок — спина требовала смены положения, — я вдруг замер. Прямо перед котом, пачкая накрахмаленный Анисьей пододеяльник, лежало нечто серое и пушистое.

Мышь.

Маленькая полевка с алой бисеринкой крови на боку еще слабо подергивала задней лапкой. Тяжелая кошачья лапа надежно фиксировала трофей, исключая любые шансы на побег.

Я с трудом удержал рефлексы, да и то, только из-за непроснувшегося до конца мозга.

Сон слетел, его смытло волной брезгливости. Резко сев и едва не стряхнув на пол и охотника, и его добычу, я прохрипел, стараясь не запачкать белье:

— Ты что творишь, зверь? Зачем эту гадость в постель приволок?

Кот, однако, истолковал интонацию по-своему. Включив «мотор» на полную мощность, он влажным носом подтолкнул тушку ближе. Логика зверя была проста: «Ешь, двуногий кожанный. Ты слаб. Всю ночь жег свечи, перекладывал железо и ничего не добыл. Я же — охотник. Я — кормилец».

Зеленые глаза смотрели с укоризной, требуя оценки. Вышвырнуть наглеца за дверь, а это единственное, что мне хотелось, не позволяла только понимание того, что передо мной лежал вассальный дар, эдакая истинная дань сюзерену, высшая проба кошачьей признательности. В своей картине мира он спасал меня от голодной смерти, возвращая старый долг.

— Спасибо, Ваше Мурлышество, — ехидно пробормотал я, двумя пальцами брезгливо ухватывая край одеяла. — Твоя щедрость не знает границ. Восхищен. Однако, признаться, я ретроград. Предпочитаю завтрак от Анисьи. Блины, сметана, горячий сбитень… А этот деликатес, — взгляд скользнул по мыши, — оставь себе. В резервный фонд.

Рука коснулась черной шерсти за ухом. Кот зажмурился, выгибая спину дугой, но лапу с добычи не убрал. Надежда на мое благоразумие умирала последней.

— Серьезно, не стоит, — голос смягчился. — Я пас. Ешь сам.

Вибрация оборвалась. Во взгляде, брошенном на меня, читалось разочарование ювелира, увидевшего грубую подделку.

«Глупый человек. Воротишь нос от свежатины. Ну и сиди голодный».

Обиженно фыркнув, он подхватил мышь за шкирку и, мягко спрыгнув с кровати, с достоинством удалился в чуть приоткрытую дверь. Черный хвост трубой выражал крайнюю степень оскорбленной добродетели.

Откинувшись на подушку, я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Дом жил. В моей крепости, кот ловил мышей и носил их хозяину в постель.

Дурной кошак.

Оставив постель, я подошел к окну. Усадьба дремала под снежным покровом, на плацу уже чернели свежие цепочки следов — караулы сменились, гарнизон бодрствовал. Из кухонной трубы в серое небо ввинчивался уютный дымок.

Выбор одежды занял минуту: простой, удобный сюртук из плотного сукна. Изображать придворного щеголя сегодня нет нужды. Впереди — деловой визит к Митрополиту, разговор, а затем — подготовка к завтрашнему дню, который мог стать замковым камнем в моей судьбе.

В коридоре дорогу преградила Анисья с охапкой свежего белья, пахнущего морозом и лавандой. Лицо ее просияло:

— Доброго утречка, Григорий Пантелеич! Как спалось? А то этот ваш черт мохнатый, уже на кухне хвастался. Приволок мышь, положил на порог и орет, требует молока за труды. Я его веником погнала, ирода, а он — в крик.

Злости в голосе кухарки не было ни на грош, она явно гордилась за питомца.

— Охотник, — усмехнулся я. — Кормилец наш. Ты его, Анисья, сильно не гоняй. Он ведь от чистого сердца, вкладывает в общее дело.

— Да уж, сердце у него… — махнула она рукой. — Вы спускайтесь, барин. Там ваши офицеры уже весь кофейник выпили и за второй принялись. Спорят так, что посуда звенит. Вояки…

В столовой, куда я спустился, царила совсем иная атмосфера. Аромат кофе, жареного мяса и свежей выпечки окончательно вытеснил призрак утренней мыши. Завтрак ждал, но, судя по голосам из-за двери, я оказался не единственной ранней пташкой.

Дверь была приоткрыта.

— Категорически нет! — бас графа Толстого тяжело было не расслышать. — Волчьи ямы в собственном парке? Ты, Денис Васильевич, белены объелся? А если Прошка туда сверзится? Или Анисья с бельем? Нет! Мы не в лесах под Смоленском, это имение!

Перешагнув порог, я оказался в центре батального полотна. Стол, заваленный дымящимися пирогами, превратился в штабной планшет: посередине, бесцеремонно отодвинув серебряную сахарницу, белела карта усадьбы, расчерченная моей рукой еще летом. Над ней нависли три фигуры. Видимо, после вчерашнего знакомства Толстой решил их обустроить в самом поместье. Ох уж этот «Американец».

Федор Иванович, в расстегнутом домашнем сюртуке и с куском хлеба в руке, напоминал разъяренного медведя. Он вдавливал палец в линию забора, словно проверяя бумагу на прочность. Его метод защиты был прост: стены, караулы, лобовой удар.

Напротив, небрежно опираясь локтями на столешницу и вертя в пальцах чайную ложечку, расположился Денис Давыдов. Доломан наброшен на плечи, белоснежная рубашка расстегнута, а в глазах — опасный огонек.

Сбоку стоял Александр Бенкендорф. В споре он не участвовал. В одной руке — чашка кофе, в другой — кулибинская авторучка, порхающий над маленьким блокнотом. Никаких эмоций, просто немецкий хронометр в русском мундире.

— Доброе утро, господа, — я направился к кофейнику, опираясь на трость. — Надеюсь, бомбы под крыльцо закладывать не планируете? Мне моя жилплощадь еще дорога.

Давыдов рассмеялся, блеснув зубами.

— Пока нет, мэтр! Хотя идея богатая, особенно для незваных гостей. Но ваш комендант, — кивок в сторону Толстого, — слишком тяжеловесен. Он хочет воевать по линейке Фридриха: каре, устав, равнение на середину. А враг, смею заметить, устав не жалует.

— Я хочу, чтобы мои люди ноги не переломали в твоих капканах, Денис! — огрызнулся Толстой, отправляя в рот кусок пирога. — Мы оборону держим, а не в прятки играем. Порядок нужен, а не гусарский задор!

— Оборона — это гроб, граф, — парировал Давыдов, откидываясь на спинку стула. — Врага надо кружить. Сбивать с толку. Ложные тропы, удар и отход. Пусть думают, что идут к парадному входу, а попадут в болото. Пусть каждый куст плюется свинцом. Страх неизвестности бьет сильнее. Это «малая война», Федор Иванович.

— Система, — тихо, но веско обронил Бенкендорф, не отрываясь от блокнота. — Такие мысли хороши в романсах, Денис Васильевич. Здесь нужна система.

Он поднял глаза на карту. Я кажется понимаю почему он станет именно тем, кем станет. Взгляд у него был уж очень пронизывающим.

— Ямы — отказать. Риск для гарнизона превышает пользу. Посты расставлены с ошибками. Сектор обстрела восточной вышки перекрыт липами — срубить. Смена караула каждые два часа. Глаз замыливается, внимание падает. И главное: перетряхнуть всех окрестных мужиков. Составить реестр. Кто, откуда, чем дышит.

Ручка начала чертить сектора, объясняя принципы перекрестного огня. Речь Бенкендорфа была лишенной воды, банальная логика безопасности, где нет места удали. Учет, контроль, ликвидация.

Накладывая оладьи и щедро топя их в сметане, я оценивал диспозицию. Удивительный сплав. Буйный таран Толстого, ртутная импровизация Давыдова и холодная аналитика Бенкендорфа. Сперанский знал толк в кадровой алхимии. Если эти шестеренки притрутся друг к другу, мою крепость не возьмет ни одна армия. И, честно говоря, не удивлюсь, что на мне их всего лишь отрабатывают для более важных дел. Ох уж эти государственные мужи с их тайнами.

На мгновение вилка замерла на полпути ко рту. В голове встали на место элементы моего давнего проекта.

Стрелки.

Я пытался «продать» эту идею Толстому. Но граф, при всей своей храбрости, оставался человеком прошлого века. Война — это для него строй, барабанный бой и «честная» смерть лицом к лицу. Стрельба из кустов по офицерам, выбивание командиров, словно тетеревов на току, вызывала у него брезгливость. «Не по-дворянски».

А эти двое?

Взгляд скользнул по Давыдову. Будущий партизан. Он понимает, что против лома нужен не другой лом, а хитрость. Напасть, ужалить, исчезнуть. Ударить в тыл, вырезать обоз. Он оценит винтовку, позволяющую убивать, оставаясь невидимкой. Для него это военная смекалка, экономия ресурсов.

Теперь Бенкендорф. Жандарм. Для него священен только результат. Если один выстрел предотвратит сражение, спасет тысячи жизней и выполнит задачу — он нажмет на спуск, причем, уверен, что без сантиментов и рефлексии о рыцарской чести. Для него снайпер с оптикой будет полезным инструментом.

Если я смогу их завербовать, если дам им в руки свою «игрушку», покажу возможности… Они продавят Толстого. Давыдов даст тактику. Бенкендорф — организацию. Толстой — прикрытие и авторитет.

Идеальный триумвират для моей теневой армии.

Рано…

Я одернул себя, отправляя в рот остывшую оладью.

Эх, рано, Толя. Винтовка еще сырая. Прицел хорош, но база — хлам. Показать им полуфабрикат — убить идею. Я должен дать им готовый продукт, оружие победы. И вот тогда… мы поторгуемся.

Допив кофе, я почувствовал, как внутри разгорается знакомый зуд ювелира перед сложной задачей.

— Господа, — я поднялся, вмешиваясь в спор о вырубке кустарника у ручья. — Вынужден покинуть ваше общество. Дела не ждут.

Все трое смолкли и встали почти синхронно. Дисциплина взяла верх над полемикой.

— Куда? — нахмурился Толстой.

— В Лавру. К Митрополиту. Нужно закрыть финансовые вопросы и… обсудить перспективы. Заказ сдан, пора и честь знать.

— Охрана?

— Иван уже запряг, вроде.

— Маршрут проверен, — Бенкендорф убрал блокнот в карман, словно защелкнул наручники. — Мои люди прошли тракт час назад. В городе спокойно. Но на мостах и перекрестках держите ухо востро. Узкие места, идеальны для засады.

— Принято, Александр Христофорович. Спасибо.

Я удержался от ухмылки, чтобы не обидеть человека.

— И, Григорий… — голос Давыдова нагнал меня у дверей. Гусар подкручивал ус, а в глазах снова плясали бесенята. — Если Владыка затянет проповедь о смирении, напомните ему: смирение — добродетель, но хороший пистолет за пазухой еще никому не мешал попасть в рай. А некоторым даже помогал задержаться на этом свете.

— Непременно, Денис Васильевич. — Я усмехнулся, не удержался. — Передам слово в слово.

Двор окончательно выбил остатки утренней сонливости. Иван ждал у кареты, проверяя пистолеты за поясом. Я нырнул в нутро экипажа. Впереди ждал разговор с человеком, которого трудно назвать простым. Митрополит Амвросий. Союзник и заказчик.

В Лавре было необычайно тихо, ворота были настежь распахнуты. Привратник, смотревший на посетителей как цербер на грешников, согнулся в поясном поклоне, едва не метя бородой снег. Послушники во дворе уважительно поглядывали. В их взглядах явно просматривались отголоски благоговения: слух о «чудесном свете» превратил меня в чернокнижника, имеющего прямой канал связи с небесной канцелярией. Или с той, что пониже.

Секретарь на крыльце покоев Митрополита сиял, как начищенный пятак, растеряв всю свою канцелярскую спесь.

— Владыка ожидает, Григорий Пантелеич. Велел просить немедля.

В кабинете Амвросия царила идилия. Ворчал пузатый самовар, на блюде истекали паром сдобные калачи. Сам хозяин, сменив парадное облачение на простой черный подрясник, поднялся навстречу. Лицо излучало мягкость.

— Входи, сын мой! — Рукопожатие старика оказалось неожиданно крепким, как тиски. — Радость ты нам принес великую. Государь вчера до ночи только о свете под куполом и толковал. Говорит, никогда не чувствовал такого… Ты сделал камни прозрачными для духа, мастер.

Усадив меня и лично наполнив тонкую фарфоровую чашку, он перешел к делу.

— Вера верой, а земные счета требуют оплаты, — произнес он, откидывая крышку кованого ларца. — Всякий труд достоин воздаяния.

На столешницу тяжело, с глухим, приятным уху стуком лег увесистый бархатный мешок. Золото. Плотность металла ощущалась даже через ткань, уж я-то могу оценить.

— Здесь остаток по уговору. — Следом появился второй кошель, объемом внушительнее первого. — А это дар от обители, за усердие и за то, что не посрамил.

Глазомер ювелира сработал как надо: тысяч пять, не меньше. Астрономическая сумма. Финансовая дыра, пробитая проектом, затягивалась с лихвой. Еще и Илье со Степаном — по пятьсот целковых премии (для мастеровых это капитал, билет в новую жизнь). Кулибину — на его безумные эксперименты с резиной и маховиками. Прошке — на образование.

— Благодарю, Владыка. Ваша щедрость…

— Пустое, — отмахнулся он, словно речь шла о горсти медяков. — Золото — металл. Есть вещи ценнее.

Снова нырнув в ларец, он извлек массивный перстень. Темный агат, глубокая инталия — византийский крест, оплетенный лозой. Работа грубая, века пятнадцатого, когда ценили вес, а не изящество.

— Возьми. Это не плата. Носи его, Григорий. Этот перстень знают настоятели от Киева до Соловков. Он откроет двери, запертые для мирян. Понадобится укрытие, совет или слово Церкви — просто покажи… Помогут без вопросов.

Кольцо село на мизинец как влитое.

— Я тронут. Буду хранить.

Амвросий откинулся в кресле, сплетя пальцы в замок. Благостная улыбка исчезла. Теперь снова появился опытный политик. Его глаза сузились.

— А теперь, мастер…

Я внутренне подобрался. Бесплатный сыр закончился.

— Собор — это хорошо, — соглашаясь со своими мыслями заявил он. — Ты показал, что храм может быть домом молитвы, чертогом света. Мы хотим увеличить успех.

Его рука очертила в воздухе невидимую карту империи.

— Казанский собор на выходе, скоро освящение — там нужен свет. Исаакиевский, ринальдиевский недострой, будут перекраивать — там понадобится твой гений. Успенский в Москве, Лавры в Киеве и Посаде. Все они ждут. Я хочу, чтобы ты, Григорий, взял подряд. Оснастил «небесной рекой» главные соборы Империи. Создал единую систему.

— Все соборы? — я от неожиданности аж прошептал этот вопрос.

— Именно. Ты станешь Светочем Церкви. Твое имя впишут в летописи рядом с зодчими. Работа на десятилетия. Почет, статус, деньги, какие не снились ни одному купцу. Ты станешь главным светочем-ювелиром Синода. Мы дадим тебе всё.

Передо мной захлопывалась роскошная, позолоченная мышеловка, пахнущая ладаном. Амвросий предлагал пожизненную кабалу. Стать «ламповых дел мастером», системным администратором церковного света? Годами мотаться по лесам, монтировать линзы и юстировать зеркала, пока не ослепну? Забыть о винтовках, о ювелирном искусстве ради роли высокооплачиваемого придатка Синода? Стать собственностью корпорации.

— Владыка, — я начал осторожно подбирать слова. — Предложение — честь неслыханная. Но… принять его не могу.

Амвросий сначала приподнял бровь. А после обе брови сошлись на переносице грозовой тучей.

— Не можешь? — переспросил он, даже показалось, что температура в кабинете упала градусов десять. — Отказываешь Церкви? Отказываешь Богу в служении?

— Я отказываю себе в застое, спаде, — ответил я, выдерживая его напор. — Я ювелир, Владыка. Создатель уникальных вещей, штучных прототипов. Проект в Лавре был вызовом, задачей, которую я решил. Но превращать искусство в мануфактуру… Я не смогу. У меня другие обязательства. Иные. Я не могу посвятить жизнь только лампам, даже если они светят во славу Божию.

Лицо Митрополита потемнело.

— Иные? — в голосе прорезалось негодование. — Уж не гордыня ли в тебе говорит, мастер? Или тебе милее эти… адские телеги?

Я не повел и бровью, хотя догадался о чем речь. Его осведомленность впечатляла.

— Донесли мне, — продолжал он, сверля меня взглядом инквизитора, — как ты, мастер, смущаешь умы в столице, катаясь на железном звере, изрыгающем дым и смрад. Люди крестятся, кони бесятся. Машина дьявола, говорят. И ты, создатель божественного света, тратишь талант на подобные… мерзости? Служишь двум господам, Григорий? Богу и Маммоне? Или кому похуже?

Классический прием: давление авторитетом, игра на вине, демонизация прогресса. Он пытался загнать меня в угол. Правда я был не мальчишкой, еще и не из этого века.

— Мой зверь — не адский, Владыка. — Я устало вздохнул, показывая свое отношение к вопросу. — Это механика, плод разума, искра Божья. Помощь гению Ивана Кулибина, который жизнь положил на алтарь Отечества, получая в ответ лишь смешки. Нет греха в том, чтобы заставить железо работать вместо человека.

Я встал и выпрямился, опираясь на трость.

— А насчет двух господ… Я не служу ни Церкви, ни Двору, ни частным лицам. Я служу Делу. Своему мастерству. Поймите меня правильно, это не гордость и не бахвальство. Если я брошу всё ради светильников, я предам свои умения. Вы хотите получить мастера или ремесленника? Раб сделает по приказу, без души. Мастер сотворит чудо, но только по своей воле. И пока он свободен.

Я внимательно смотрел на митрополита.

Амвросий медленно выдохнул. Гнев в глазах ушел. Он был умным политиком и умел ценить силу. Понял, что перегнул. Угрозой анафемы такого не сломаешь — только потеряешь окончательно.

— И все же горд ты, Григорий, — произнес он наконец, не с осуждением, а с ноткой сожаления. — Ох, горд. Но, может, оно и к лучшему. Смиренный бы солнце в храм не затащил. Только гордец мог дерзнуть.

Он отпил чаю, возвращаясь к образу благостного старца.

— Я услышал. Невольник — не богомолец. Иди с миром, мастер. Строй свои телеги, грани камни. Но… — палец с перстнем взметнулся вверх. — Обещай одно. Если Церковь позовет в час нужды… Если понадобится чудо, неподвластное другим… Ты придешь. И не ради злата, а ради памяти о свете, что мы зажгли.

Честная сделка. Контракт фрилансера с высшим менеджментом.

— Обещаю, Владыка. — Я приложил руку к сердцу. — Приду.

Митрополит махнул рукой. Результат его устроил: не получил вассала, но сохранил союзника.

— Ступай. И смотри, чтобы твой «железный зверь» не завез тебя туда, откуда нет возврата. Душу береги.

Поклонившись, я забрал тяжелые кошели и покинул кабинет. В коридоре пришлось перевести дух. Торг с Митрополитом стоил мне не меньше нервных клеток, чем запуск самой системы освещения, зато свой суверенитет отстоял.

Обратный путь стерся из памяти, превратившись в монотонную чечетку копыт по укатанному тракту. Грани митрополичьего перстня давили сквозь кожу перчатки — тяжелый золотой ободок сейчас больше напоминал кастет, а не пастырское благословение.

Поместье жило своей жизнью. Я добрался до кабинета, спрятал деньги и кольцо. До вечера я провел за набросками чертежей. Ближе к вечеру я освободился, успев перекусить. Несмотря на темень, кузня не спала: Степан, похожий на разгневанного Гефеста, выбивал молотом искры из какой-то массивной заготовки. На плацу хрустел снег, раздавались отрывистые команды — караул заступал на пост. Моя личная цитадель жила по законам военного времени, ощетинившись штыками против незримой угрозы. И вроде бы угрозы как таковой не было, наверное. Либо это я так себя успокаивал.

В кабинете, едва затеплились свечи, работа встала. Взгляд скользил по чертежам, не цепляясь за суть: гидравлика, оптика, сметы — все казавшееся жизненно важным, превратилось в бессмысленный орнамент.

В голове пульсировало одно слово: Гатчина.

Завтрашний урок с наследниками. И встреча с Императрицей.

Оставив кресло, я распахнул дверцы дубового шкафа, своего арсенала просвещения. Деревянные бруски, мотки веревок, куски руды — сегодня этот педагогический реквизит казался детским лепетом. Модели мостов и паровых машин полетели в сторону. Мы не будем строить. Завтра мы будем вскрывать суть вещей.

Для битвы требовался иной калибр.

В саквояж отправились особые инструменты и материалы. Попробую зайти с другого фланга.

Через десять минут замок саквояжа щелкнул.

Я сел в кресло, ввалившись в его нутро. Мысли соскользнули в тот день, когда императрица спрашивала о «Древе», о том почему оно такое.

Она видела во мне угрозу. Знание жгло руки. Моя гордыня и желание блеснуть, оставить красивый автограф на полях истории — обернулись против меня. Хотел поразить, а в итоге напугал до смерти. Теперь придется идти по канату над пропастью.

Тихий шум заставил вздрогнуть.

Дверь приоткрылась, и бесшумно ступая в комнату скользнул Доходяга: шерсть лоснится, в зрачках — интеллект. Потеревшись головой о мою ногу, он требовательно мявкнул.

— Явился? — усмехнулся я. — Проверяешь, не дезертировал ли хозяин?

Кот без церемоний взлетел мне на колени, свернулся плотным теплым клубом и включил свой вибратор. Рука легла на черную спину. Живое, настоящее существо. Ему плевать на династические кризисы, императриц и прочее. Его мир прост: тепло, еда, безопасность, главное, здесь и сейчас.

Ритмичное мурлыканье разгоняло мрак в голове.

— Завтра нас потащат на эшафот, — прошептал я, глядя, как угольки в камине подмигивают красным. — И адвоката у нас нет. Заигрался я.

Зверь поднял голову. Во взгляде читалась снисходительная кошачья философия:

«Все проходит. И это пройдет. Главное — когти остры, а шкура цела».

Зевнув и продемонстрировав розовый язык, он снова уронил голову на лапы.

— Твоя правда. Чему быть, того не миновать.

Аккуратно пересадив недовольное ворчащее существо в кресло, я подошел к столу и задул свечу. Комната утонула в темноте, тлеющие дрова да два зеленых уголька кошачьих глаз разбавляли мрак.

Дом спал. А завтра меня ждет Гатчина и суд Императрицы.