Ювелиръ. 1810

Глава 13

Зима в Гатчине выдалась лютая. Даже привычные ко всему дворцовые истопники хмурились, с удвоенным рвением закармливая ненасытные печи дровами. Балтийский ветер швырял в стекла горсти ледяной крупы, а парк — недавний полигон для нашей «железки» — обратился в белую пустыню.

Мы находились в большом кабинете, обитым шелком. Ровное гудение камина разгоняло сырость замка.

Сегодня без пушек, рельсов и прочих «мужицких забав», доводивших генерала Ламздорфа до белого каления. Я прихватил только старый, потертый саквояж, в недрах которого мелодично звякало.

— Доброго утра, Ваши Высочества. — Я поклонился мальчикам, уже занявшим места за круглым столом красного дерева.

Николай, застегнутый на все пуговицы, ответил коротким взмахом головы. Его неестественная для подростка сдержанность всегда вызывала у меня легкую оторопь. Михаил же, ерзая на стуле так, будто сидел на муравейнике, жадно сверлил взглядом мою ношу.

— А где машина? — протянул он с нескрываемым разочарованием. — Вы обещали паровую машину!

— Механизмы не терпят мороза, Михаил Павлович, — ответил я, водружая саквояж на стол. — Пар замерзает, металл становится хрупким, как леденец. Сегодня займемся материями более тонкими. Будем ловить свет.

Генерал Ламздорф, уткнувшийся в книгу в углу, хмыкнул. Мои уроки для него оставались неизбежным злом, вроде сезонной лихорадки — неприятно, но пережить можно. Императрица Мария Федоровна, устроившаяся у камина, едва заметно улыбнулась.

Подойдя к окну, я плотно задернул тяжелые бархатные портьеры. Комнату накрыл полумрак, слабо освещаемый багровыми отсветами камина.

— Свет, — произнес я, извлекая масляную лампу — уменьшенную копию тех, что мы монтировали в соборе.

Чиркнуло огниво. Фитиль занялся, и под стеклянным колпаком затрепетало желтоватое пламя, выхватив из темноты наши лица. Мягкое, домашнее сияние умирало.

— Взгляните, — я провел ладонью над лампой. — Обычный свет. Добрый, бестолковый. Он греет воздух, летит во все стороны сразу — в потолок, в пол, в ваши лица, мне в жилет. Тратит себя впустую. Он щедр, но абсолютно бесполезен, если цель находится вдалеке. У него нет вектора. Он просто существует.

Я говорил, любуясь игрой пламени, просто физика, оптика, геометрия природы. Мне хотелось показать им магию маяка, мощь прожектора, продемонстрировать, как разум подчиняет стихию. Никаких задних мыслей — только наука. Подсознательно я хотел так сгладить напряжение между мной и императрицей — поговорить о свете.

— А теперь, — из бархатного мешочка появилась линза Френеля, рифленая стекляшка, — мы дадим ему цель. Дисциплинируем его.

Щелчок — и линза встала на штатив перед лампой.

Эффект был очень наглядным.

Рассеянное сияние схлопнулось. Из ребристого стекла вырвался плотный луч. Прорезав полумрак, он ужалил противоположную стену: в ослепительном круге на обоях проступила каждая ворсинка, каждая микроскопическая трещина.

Вокруг стало темно, зато внутри луча яркость стала нестерпимой.

— Масла я не добавлял, — тихо заметил я, опираясь на трость с саламандрой. — Жарче пламя не стало. Природу огня я не менял. Я просто собрал его. Запретил разлетаться по сторонам. Взял каждый луч, желавший уйти и повернул его в едином направлении. Фокусировка — так это называется.

Взяв со стола лист плотной бумаги, я поднес его к фокусу, где свет сжимался в точку.

— Наблюдайте.

Секунда. Другая. От белой поверхности потянулся сизый дымок. Бурое пятно в центре стремительно чернело, распространяя едкий запах гари, и вдруг вспыхнуло веселым оранжевым огоньком.

Михаил ахнул, отшатнувшись. Ламздорф дернулся, явно желая броситься тушить пожар, но остановился, увидев, как я спокойно гашу пламя пальцами.

— Видите? — я продемонстрировал обугленную дыру. — Тот же свет, что минуту назад ласково грел, теперь способен испепелять. Сила. Собрать разрозненное в кулак. Бить в одну точку.

Линза вернулась в чехол. Свет вновь стал мягким и беззубым.

— Закон оптики, — подытожил я менторским тоном, чувствуя себя профессором на кафедре. — Энергия, собранная воедино, возрастает многократно.

Я ждал вопросов о преломлении и шлифовке стекла. Ждал любопытства детей.

Но Николай молчал. Застыв изваянием, он сверлил взглядом обугленный край бумаги. Лицо его приобрело странное взрослое выражение. В серых глазах горел иной, незнакомый мне огонь. Он не видел физику, смотрел сквозь нее.

Медленно подняв на меня взгляд, будущий император произнес, пробуя слова на вкус:

— Свет можно собрать. Линза строит лучи в шеренги, заставляет маршировать в ногу. Запрещает своеволие. И тогда они становятся силой. Оружием.

— Именно так, Ваше Высочество, — согласился я, чувствуя легкое беспокойство. — Принцип маяка.

— А людей? — вдруг спросил он.

Вопрос прозвучал тихо, но меня напряг его смысл. Пальцы крепче сжали набалдашник трости.

— Что — людей? — осторожно переспросил я.

— Можно ли собрать народ так же, как этот свет? — Голос Николая окреп, наливаясь металлом. — Люди ведь тоже… рассеиваются. Каждый светит в свою сторону. Бунты, мнения, пустая болтовня… Империя огромна. Светит, но не греет.

Он смотрел мне прямо в душу.

— Можно ли поставить перед народом такую… линзу? Чтобы собрать всех в один пучок? Пресечь любое отклонение? Чтобы вся Империя, миллионы душ, били в одну точку? Стали единым лучом, способным прожечь любую стену?

Глядя на тринадцатилетнего мальчика, я ощущал, как волосы шевелятся на затылке. Мы явно не оптику обсуждаем.

Мои безобидные технические метафоры дали ядовитые всходы. В линзе он увидел модель государства, машину, в которой нет места личности, а есть лишь Общая Цель и Единая Воля.

Передо мной сидел Николай Первый. Император-инженер, который через полтора десятилетия будет чертить железные дороги по линейке и муштровать поэтов.

Императрица нахмурилась, я это видел боковым зрением.

Под ногами разверзлось минное поле. Одно неосторожное слово — и я либо собственноручно выкую тирана, либо, что еще хуже, настрою этого вундеркинда против себя.

— Можно, Ваше Высочество, — ответил я осторожно, взвешивая каждое слово. — Многие правители пытались создать единый порыв, монолит. Однако есть нюанс. Существенный.

Я снова взял линзу, повертел ее, ловя блики.

— Свету все равно. Материя мертвая. Ему не больно, когда его ломают и загоняют в рамки. А людям — больно. Люди не лучи, Николай Павлович. У них есть воля. Если сжать их слишком сильно, загнать в узкий фокус, лишив права светить по-своему…

Я кивнул на обугленную бумагу.

— Они могут вспыхнуть. И этот пожар сожжет не врага, а того, кто держит линзу. Давление рождает сопротивление. Это тоже закон физики. И, к сожалению, закон истории.

Николай нахмурился. Мой ответ разрушал четкую картину мира, только что сложившуюся в его голове.

— Но без этой… «фокусировки»… нет мощи, — упрямо возразил он. — Рассеянный свет тьму не пробьет.

— Истина, как водится, посередине, — я попытался изобразить улыбку. — Искусство правителя не в том, чтобы сломать лучи, а в поиске грани. Там, где порядок дает силу, но еще не убивает жизнь.

Я раскрыл шторы и лампа поспешно отправилась в саквояж. Урок физики опасно накренился. Я сам того не желая, преподал великому князю урок, который он запомнит. Вот только рад ли я этому — большой вопрос.

Политика — та еще трясина, в которой вязнут даже опытные царедворцы, а уж когда собеседник — будущий самодержец, пиши пропало. Нужна была твердая почва. А что может быть надежнее камня?

Щелкнули замки саквояжа. На этот раз оттуда выявилась грубая материя. На бархат легла грязная, крошащаяся глыба антрацита, а рядом с ней — неограненный алмаз, похожий на кусок льда: черная копоть и кристальная чистота.

— Взгляните, Ваши Высочества. — Я вытер испачканные пальцы платком. — Перед вами два брата. Кровных.

Михаил недоверчиво хмыкнул, переводя взгляд с грязного комка на сокровище. Его рука потянулась к алмазу, но я мягко остановил его порыв.

— Какие же они братья? — фыркнул великий князь, брезгливо морща нос. — Один — грязь. Другой — в корону вставлять. Вы шутите, мастер?

— Нисколько. — Я подцепил уголь пинцетом. — Это углерод. И это, — указание на алмаз, — тоже углерод. Одно и то же вещество. Идентичная материя. Француз Лавуазье, земля ему пухом, сжег алмаз под стеклянным колпаком. Дым от него оказался точно таким же, как от этого чумазого куска. Никакой разницы.

Николай, сидевший мрачнее тучи, заинтересованно вскинул голову.

— Сжег алмаз? — переспросил он. — Но он же не горит.

— Горит, Ваше Высочество. В этом мире горит всё, если подобрать правильную температуру. Но вопрос в другом: почему один — черный, мягкий и дешевый, а второй — прозрачный, режет стекло и стоит состояние? В чем разница, если суть одна?

Михаил пожал плечами, мгновенно потеряв интерес к загадке. Для него вещи были просты: черное есть черное, белое есть белое. Счастливый человек.

Николай же задумался. Взял алмаз, повертел, поймал грани света. Затем коснулся угля, испачкал палец и с досадой стер пятно о скатерть стола.

— В строении? — предположил он неуверенно.

— Верно. Но что превратило грязь в совершенство?

Я выдержал театральную паузу. В комнате был слышен только треск дров в камине. Сегодня моими слушателями, как назло, оказались и Ламздорф, и императрица.

— Давление, — произнес я на грани шепота. — Чудовищное, немыслимое давление недр. Этот камень, — я указал на алмаз, — родился в преисподней, там, где скалы текут, как вода. Его сжимало так, как не способен ни один пресс. Миллионы лет гнета. И это насилие не разрушило его, оно сделало его твердым, выстроило строение в идеальный порядок и сделало чистым.

Лицо Николая изменилось. Он смотрел на кристалл так, словно видел в нем свое отражение.

— Значит, давление… делает лучше? — Голос подростка дрогнул. — Если сильно давить… если не давать спуску… грязь станет алмазом?

— Именно. Алмаз — это уголь, который не сломался, а закалился.

— Так и с людьми, — вдруг отрезал Николай.

Да что с ним сегодня?

Это было Утверждение. Он говорил будто бы с самим собой, оправдывая что-то глубоко внутри. Он проговорил:

— Испытания нужны. Строгость… необходима. Без давления человек остается рыхлым, слабым, как этот уголь. Он только пачкает. Но стоит зажать его… дать устав, правила, долг… и он станет твердым.

Второй раз за утро мальчик сворачивал с физики на казарменную философию, находя оправдание жесткости и подавлению. Откуда эта мрачность у тринадцатилетнего ребенка?

Перехватив мой взгляд, Михаил воспользовался моментом, пока брат гипнотизировал камень, и, косясь на генерала, едва слышно, скороговоркой выдохнул:

— Это Ламздорф. Вчера за обедом Николя капнул соусом на мундир. Генерал при всех отчитал. Сказал, будущий государь не имеет права быть свиньей. И наказание дал. На два часа. Как маленького. Брат ночью плакал от злости.

Вот оно что. Унижение. Бессилие перед властью наставника. И отчаянная попытка ребенка оправдать жестокость взрослого «высшей целью». «Меня давят, чтобы я стал алмазом». Страшная логика.

— А если не станет? — громко спросил Михаил. — А если он просто сломается?

— Блестящий вопрос, — я ухватился за эту реплику, как утопающий за соломинку. — Если в породе есть хоть малейшая трещина…

Из недр сумки появился чеканочный молоток. Кусок угля перекочевал в плотную ткань.

— Наблюдайте.

Короткий замах и треск.

Антрацит не выдержал. Он просто взорвался, брызнув во все стороны черной шрапнелью угольной крошкой. Я раскрыл ткань, показывая результат.

— Давление его убьет. Превратит в мусор. Не всякий уголь способен стать алмазом, Николай Павлович. Нужна внутренняя цельность. Если давить на того, кто слаб, или на того, кто уже надломлен… вы получите черепки, а не сокровище.

Николай уставился на черную пыль. Губы сжались в тонкую линию. Он понял.

— Но алмаз сам по себе — холодный камень, — поспешил я продолжить, уводя их от края пропасти. — Чтобы он стал драгоценностью, ему нужна оправа.

На свет появилось золотое кольцо — заготовка с пустым кастом.

— Золото. Металл благородный, но мягкий. Его можно гнуть пальцами. Как оно удержит самый твердый минерал в мире?

Алмаз лег в гнездо. Взяв штихель, я склонился над столом.

— Смотрите внимательно. Я не давлю. Нажму слишком сильно — камень, при всей его твердости, выскользнет или треснет от внутреннего напряжения. Буду слишком мягок — он выпадет и потеряется.

Аккуратное движение — и золотые лапки-крапана обхватили кристалл.

— Оправа должна быть по размеру. Она обязана обнимать камень, поддерживать его, но не душить.

Николай поднял на меня глаза. В них все еще плескалась обида вчерашнего дня, но сквозь нее пробивалось понимание.

— Власть — это золото, — прошептал он. — А подданные — камни. Если жать сильно… они треснут.

— Или выпадут из оправы, Ваше Высочество. Искусство ювелира — это чувство меры. Искусство правителя — такое же.

Мальчики молчали. Они видели в моих руках модель своего будущего. Я говорил о ремесле, а они слышали урок жизни. Оставалось надеяться, что этот урок поможет им не сломаться под прессом, который уже готовила для них история.

— Урок окончен, Ваши Высочества. — Я сложил инструменты, замки саквояжа щелкнули. — Сегодня вы усвоили главное: и свет, и камень требуют уважения к своей природе. Нельзя просто так что-то ломать. Можно направить или огранить.

Мальчики поднялись. Николай отвесил ученический поклон. Михаил порывисто протянул руку, в глазах плясали бесенята.

— Спасибо, мастер! — выпалил он. — А в следующий раз… привезете машину? Ту самую, самобеглую?

— Если погода позволит, — улыбнулся я. — И если генерал Ламздорф сочтет сие полезным для вашего образования.

Ламздорф буркнул что-то невразумительное. Весь его вид кричал о том, что полезными он считает только розги и латынь, а мои причуды терпит лишь по высочайшему повелению. Он вывел воспитанников. А я остался наедине с женщиной, которая все это время была невидимым и самым внимательным слушателем.

Мария Федоровна смотрела на меня с легким прищуром.

— Подойдите, Григорий Пантелеич, — произнесла она.

Мягкий, обволакивающий тон, от которого мороз продирает по коже.

Спина напряглась сама собой, когда я отвесил положенный поклон.

— Ваше Величество.

Она подняла голову. Глаза, как балтийский лед. Гнева не было. Наверное, мне надо было радоваться от этого наблюдения.

— Благодарю за урок. — Спокойная интонация, это хорошо. — Вы умеете владеть их вниманием. Николай… сложный мальчик. Замкнутый, ранимый. А с вами раскрывается. Говорит. Думает. Задает вопросы, от которых даже мне становится не по себе.

О как начала. Хитрая интрига. Вдовствующая императрица намеренно «забыла» о конфликте, проигнорировала тему «Древа» и даже не попыталась угрожать. Это видимо был поводок, эдакий способ контроля. «Мы оба знаем правду, но молчим, пока я так хочу. Бойся, мастер. Жди».

— Стараюсь, Ваше Величество, — ответил я, принимая правила игры. — Они умные дети. Им просто нужно показать механику мира.

— Механику… — задумчиво повторила она, прокручивая на пальце кольцо с сапфиром. — Вы учите их физике. Законам материи. Похвально. Знание — сила. Но скажите, Григорий… до меня доходят слухи. Странные толки.

Я внутренне подобрался. О чем?

— Говорят, вы не только ювелир. Говорят, еще и лекарь? — Легкий прищур глаз стал острее. — Болтают, вы чудесным образом исцелили наследника Текели от смертельной хвори. И теперь князья Юсуповы, люди, не верящие ни в Бога, ни в черта, молятся на вас как на пророка, вверяя жизнь единственного наследника.

Вот оно. А неплохо у нее налажена разведка. Моя репутация «чудотворца» дошла до дворца. А в свете подаренного «Древа» с пророчеством, это выглядело явно не так, как на самом деле. Для нее я стал человеком, видящим то, что скрыто от смертных. Этот век любит мистику. Как же мне не хотелось такой славы.

— Слухи преувеличивают, Ваше Величество, — осторожно парировал я. — Я дал совет по… питанию. Никакого чуда.

— Питанию… — Усмешка тронула губы. — Скромность украшает, но не обманывает. Вы видите скрытое, мастер. Видите яд. Видите будущее в золотых ветвях.

Она встала. Меня накрыло облаком тяжелого, сладковатого аромата ее духов.

— Я много думала о вашем даре, Григорий.

Тихий голос, но каждое слово кололо словно укол фехтовальщика.

— Вы дали много ветвей Николаю. Третьему сыну, который стоит далеко от трона. И не дали ничего Константину, наследнику. А теперь я вижу, как вы учите Николая… власти. Учите собирать людей в кулак, как свет в линзе. Учите…

Она заглянула мне в глаза.

— Скажите честно: вы что-то знаете?

Вот чего она боялась. Переворота. Она боялась, что я, зная будущее (или угадывая его), начинаю лепить его своими руками. Делаю ставку на Николая, минуя Константина. Участвую в заговоре.

— Нет, Ваше Величество! — воскликнул я, забыв об этикете. — Клянусь! Я учу его физике!

— Физике… — Она покачала головой. — Вы сказали: «Если сжать слишком сильно — вспыхнут». Мудро. Но Николай… он услышал другое. Он услышал: «Сжать можно. Просто нужно знать предел». Он ищет правило, Григорий. И вы ему его даете.

Ее пальцы коснулись моего рукава.

— Не забывайте, мастер. Государи не имеют права на разборку Империи. У них нет иных деталей. Они работают с живой плотью, которая болит и кровоточит.

Вот и предупреждение. Ох, Толя, вот же попал…

— Осторожнее с метафорами. Слова опаснее пуль. Вы думаете, что учите науке, а на самом деле вкладываете в руки инструменты…

В ее взгляде читался ужас матери.

Она видит мое влияние и, кажется боится этого. Все идет к тому, что с уроками будет покончено. Доигрался.

— Я понял вас, Ваше Величество, — тихо произнес я. — Буду… осторожнее.

— Надеюсь. Вы талантливы, мастер. Нужны нам. Юсуповы, говорят, взяли вас под крыло? Мудро с их стороны. Но помните: даже щит Юсуповых не спасет того, кто решит играть в бога с судьбой династии.

Она вернулась к креслу, вновь взявшись за вышивку.

— Вы свободны, Григорий. Ждем вас на следующей неделе. И помните: я наблюдаю за каждой веткой…

Я поклонился и вышел.

Шаги отдавались в пустом коридоре. Ставки выросли до небес.

Выход из Гатчинского дворца напомнил прыжок из парной в сугроб — облегчение пополам с шоком. Балтийский ветер отрезвлял.

У крыльца ждала карета. На козлах возвышался Иван — в своем необъятном медвежьем тулупе он смахивал на разбуженного лешего. Короткий нырок в спасительное темное нутро, хлопок дверцы — и мир остался снаружи.

Полозья с хрустом врезались в свежий наст. Откинувшись на спинку, я попытался выровнять дыхание.

Перед глазами, словно навязчивая картинка волшебного фонаря, стояла одна и та же сцена. Николай. Тринадцать лет. Недетский взгляд, прикованный к лучу света.

Я учил его оптике, объяснял природу фотонов. А он увидел инструкцию по сборке тоталитарного государства. Чертеж идеального порядка.

Николай I. Либералы будущего назовут его «Палкиным», жандармом Европы, душителем свобод. Я никогда не разделял этого упрощения. Для меня он всегда был человеком долга, офицером, принявшим Империю на краю пропасти и удержавшим ее. Не злодей, инженер власти. Он строил государство как механизм, где каждая шестеренка обязана знать свое место и не имеет права на сбой. Это логичное действие.

И что делаю я? Даю метафоры, оправдывающие жестокость?

Неужели я усиливаю жесткость, Делаю его эффективнее? Чем это аукнется? Крымской войной, которую он проиграет из-за технической отсталости? Или, наоборот, благодаря моим идеям, он построит другую Империю? Зубастую, современную, непобедимую?

За мутным стеклом проплывали белые скелеты деревьев — застывшие часовые гатчинского парка.

Вдовствующая императрица оказалась проницательнее многих министров. Материнским чутьем она уловила то, что я упускал. Она увидела во мне скульптора, который мнет податливую глину детских душ, лепя будущих правителей не по канону. И это ее напугало.

Долгое время мне было удобно считать себя пешкой. Малым человеком, щепкой в потоке истории. Сперанский использует меня как таран против консерваторов, Юсуповы покупают как живой оберег для сына, Императрица держит на поводке, чередуя пряник с кнутом. Я думал, что я всего лишь инструмент. Золотой молоток в чужих руках.

Но так ли это?

Взгляд упал на собственные руки. Узкие ладони, длинные пальцы. Руки ювелира, привыкшие к пинцету и штихелю; руки, способные собрать механизм размером с горошину.

Теперь эти пальцы касались ткани истории.

Юсуповы — богатейший род России — висят на крючке моей «медицины». Если Борис выживет, я получу влияние, о котором не смел мечтать ни один фаворит.

Сперанский, да и сам Александр — мозги Империи — доверяют тайны следствия.

Наследники престола ловят каждое слово. Я формирую их оптику, настраиваю линзы, через которые они будут смотреть на свою страну.

Кто я в этой партии?

Я хожу сквозь стены. Приношу технологии, которых здесь быть не должно. Знаю будущее, скрытое от остальных туманом времени.

Катализатор? Песчинка в часовом механизме, способная либо остановить время, либо ускорить его бег? Или вирус?

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Бриллиантовый вензель на лацкане — подарок Императрицы — был мощным щитом. Пока он на мне, в открытую не тронут. Ни полиция, ни мелкое чиновничье ворье.

Покровительство Марии Федоровны страхует от грубой атаки — арест или нож в подворотне вызовут гнев Двора. Значит, действовать будут тоньше. Как? Да и не о том я думаю. Нужно что-то менять. Кажется, нужно отдаляться от императорской семьи. Но как?

Я хотел просто гранить камни, получать золото и помочь в Отечественной войне. А вместо этого граню души императоров и проектирую будущее.

Карета вырвалась из парка на тракт. Впереди угадывались огни Петербурга.

Нельзя снова стать «маленьким человеком», когда ты уже начал менять мир. Я вырос из старой шкуры, и этот процесс необратим. Нравится мне это или нет.