Ювелиръ. 1810

Глава 3

В гостиной отчетливо слышалось прерывистое дыхание Марии Федоровны. От погасшей свечи тянулся едкий дымный шлейф, сплетаясь с ароматом тяжелых духов в удушливый запах. Паркет под ногами стал зыбким. Ситуация дрянная: каждое слово теперь весило больше, чем «Орлов» в императорском скипетре. Обвинение в чернокнижии или шпионаже — это далеко не светская сплетня, которую можно стереть, как пятно с манжеты.

Молчание затягивалось. Признаться в знании будущего? Прямая дорога в сумасшедший дом. Списать на случайность? Мария Федоровна слишком умна, чтобы купить такую дешевку. В ее взгляде читался страх — я бы даже сказал, ужас за династию, делающий любую мать опаснее гадюки.

— Ваше Величество, — начал я, старался говорить спокойно, хотя нервишки пошаливали. — Я мог бы сослаться на прихоть художника. На поиск симметрии, где холодное серебро требует баланса. Камни ведь, как люди: один плодовит и многогранен, словно бриллиант чистой воды, другой — ярок, но одинок, как рубин.

Я сделал многозначительную паузу.

— Однако я хочу быть с вами честным…

Договорить мне не дали.

Двустворчатые двери содрогнулись и разлетелись в стороны с грохотом, будто в них всадили пушечное ядро. Вместе с полосой слепящего коридорного света и гулом далекого бала в проем ворвался ураган. Рыжий, взлохмаченный, с бешеными глазами навыкате и курносым носом, придававшим ему сходство с разъяренным мопсом.

Великий князь Константин Павлович. Цесаревич.

Выглядел Наследник так, будто дезертировал с поля боя прямиком за карточный стол, где провел трое суток без сна. Мундир Уланского полка расхристан, обнажая рубашку, шейный платок сбился в бесформенный ком, а сапоги несли на себе грязь с улицы прямо на дворцовый паркет. Амбре от него исходило соответствующее: гремучая смесь конюшни, табака, перегара и морозной свежести.

От фигуры Цесаревича исходила дикая энергия, заполнявшая собой все пространство. Живая копия покойного Павла I, только с выкрученными на максимум настройками безумия. По крайней мере именно таким я его себе и представлял.

— Матушка! — рявкнул он, игнорируя поклон. Хриплый бас отрикошетил от малахитовых стен. — Что за тайны в потемках? Свечей казна не выдала? Или заговор плетете против любимого сына?

Императрица мгновенно преобразилась. Гнев испарился. Она боялась сына. Боялась его непредсказуемости, вспышек ярости, граничащих с помешательством.

Тем не менее, она сделала один-единственный быстрый шаг, инстинктивный — в сторону, закрывая собой столик с «Древом Жизни».

Маневр понятен. Заметь Константин с его болезненным самолюбием свою «пустую» ветку — скандал затмит сияние любых бриллиантов. А значит и бал превратиться в балаган. В тонких аллегориях этот солдафон разбираться не станет, углядев в гладком металле намек на свою мужскую несостоятельность. И тогда полетят головы — моя в первую очередь.

— Константин, — произнесла она достаточно прохладно. — Ты, как всегда, врываешься без доклада. Разве этому учили тебя гувернеры?

Щелчок пальцами — и из теней, словно призраки, материализовались лакеи.

— Унесите это, — бросила она через плечо, указывая на «Древо». — В мою опочивальню. И поставьте у изголовья.

Слуги подхватили мое творение и бесшумно растворились в боковой двери. Улика исчезла. Разговор отложен. Я незаметно выдохнул.

Константин проводил лакеев мутным, слегка расфокусированным взглядом, но задерживаться на вещах не стал. Его интересовали живые мишени. Грохоча шпорами, он направился вглубь комнаты и уставился на меня.

Глаза Цесаревича округлились. На подвижном, как у плохого актера, лице удивление уступило место ухмылке.

— Ба! — гаркнул он, подходя вплотную и бесцеремонно оглядывая меня, словно кобылу на ярмарке. — Кого я вижу! Мастер Саламандра!

Он хохотнул — звук вышел похожим на отрывистый собачий лай.

— Матушка, ты решила монополизировать все таланты Империи? Держишь его в темной в темнице?

Тяжелая ладонь хлопнула меня по плечу так, что я едва не выронил трость.

— Мое почтение, Ваше Императорское Высочество, — я согнулся в глубоком поклоне.

— Полноте хребет ломать, мастер! — отмахнулся он. — Наслышан о вас, наслышан. Говорят, вы там такое устроили — дамы в обморок штабелями падали, кавалеры нюхательную соль горстями жрали! Жаль, опоздал. Служба-с. Уланы мои — не люди, а звери, только отвернись — разнесут казармы по кирпичику. Приходится лично посты проверять.

Его рубленая и сбивчивая речь пестрела словами, которые в присутствии императрицы звучали как скрежет гвоздя по стеклу. Правда в этой грубости сквозила подкупающая прямота. Он был таким — неотесанным, резким, настоящим.

— А вы, я погляжу, не из робкого десятка, — он прищурился, шумно втягивая ноздрями воздух прямо перед моим лицом. — Стоите перед Императрицей, колени не трясутся, язык не проглотили. Хвалю. Люблю людей с хребтом. Нынче таких маловато.

Мария Федоровна наблюдала за нами, выпрямившись в струну. Руки сцеплены в замок, взгляд настороженный.

— Константин, — голос ее стал мягче. — Мастер Григорий утомлен. Он преподнес нам чудесный дар, и я всего лишь хотела выразить благодарность приватно. Не стоит утомлять его казарменными байками.

— Дар? — Цесаревич снова покосился на дверь, за которой скрылось «Древо». — Очередная побрякушка? Ну-ну. Бабье дело. А у меня к мастеру свой интерес.

Он подмигнул мне. В этом жесте сквозило что-то заговорщицкое, словно мы с ним только что обчистили винный погреб на пару.

— Слышал я, братец Александр утвердил твою медаль. Для солдат. Без степеней. Смело! Дерзко!

Я скосил взгляд на Вдовствующую императрицу. Буря миновала. По крайней мере, на сегодня. Вместо допроса с пристрастием судьба подкинула мне пьяного Наследника.

— Медаль, мастер! — гаркнул Константин, не убирая тяжелой ладони с моего плеча.

В его глазах вдруг проступила серьезность. Словно расплавленный металл мгновенно застыл в форме.

— Вот что главное! К черту побрякушки, к черту эти женские забавы! Ты сделал вещь!

Отпустив меня, он принялся мерить шагами комнату, заложив руки за спину. Шпоры звенели по паркету, как кандалы каторжника.

— Братец Александр утвердил твой проект. Новый знак отличия. Для всех. Без различия чинов и званий. Офицер ты, генерал или простой рядовой — совершил подвиг, получи и носи с гордостью.

Резкая остановка. Палец Цесаревича уперся мне в грудь, словно он собирался проткнуть меня насквозь.

— Знаешь, что ты сделал, ювелир? Ты в душу солдатскую заглянул. А это поважнее, чем алмазы гранить для придворных шлюх.

Мария Федоровна поджала губы. Возражать было бесполезно: когда Константин входил «в штопор», остановить его мог разве что пушечный залп в упор.

— Я люблю армию, мастер, — голос Цесаревича упал до хриплого шепота, в котором вибрировала неподдельная страсть. — Я живу ею. Пусть шепчутся по углам, что я самодур, что мне лишь бы палкой махать. Идиоты! Я видел, как под Аустерлицем дрались мои уланы. Видел, как рядовой Иванов, простой мужик из-под Тулы, зарубил троих французов и спас своего ротного. И что он получил? Чарку водки? А штабной писарь, который порох нюхал только на стрельбище, получил Владимира за красивые отчеты с завитушками.

Он снова сорвался с места, активно жестикулируя, будто рубил невидимого врага.

— Солдат — он ведь не дурак, хоть и грамоте не обучен. Он все чувствует кожей. Когда генерал смотрит на него как на навоз под сапогами, солдат пойдет в бой, потому что присяга. Но пойдет без огня, как вол в упряжке. А дай ему знать, что его кровь ценится так же, как кровь князя… О! Тогда он горы свернет. В штыковую пойдет с песней, на картечь с голыми руками полезет!

Константин впился в меня горящим взглядом фанатика.

— Ты уловил эту суть, мастер. Смерть не разбирает чинов. И подвиг — он один на всех. Если гренадер закрыл собой знамя, и если полковник повел полк в атаку — цена одна. Жизнь. И награда должна быть одна. Твой крест — это знак равенства перед костлявой и перед славой. Это… это сильно. Я бы сам такой носил с гордостью.

Хрестоматийный портрет «несостоявшегося императора» — нервного, жестокого самодура — трещал по швам. Передо мной стоял солдат до мозга костей. В его словах не было фальши. Человека определяет поступок, а не герб на воротнике. Эту простую истину Константин чувствовал нутром, транслируя энергию, которой так отчаянно не хватало его лощеному брату Александру. Опасный, неудобный, но магнетически притягательный человек.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Высочество, — ответил я, стараясь не фальшивить. — Для меня честь слышать такие слова от того, кто знает реальную цену крови, а не ее цвет.

— Знает! — фыркнул он, дернув головой. — Я родился в седле! И сдохну, надеюсь, там же, а не в пуховой перине под присмотром лекарей. Тучи сгущаются, мастер. Мы все это знаем. И когда гром грянет по-настоящему, нам нужны будут герои, не родословные книги.

Внезапно он хлопнул себя по лбу, меняя настроение. Это для меня так неожиданно, что заставило меня удивленно раскрыть глаза. Константин — буря, непредсказуемая буря.

— Слушай, мастер! А чего мы тут? Там музыка, вино рекой, девицы! А я тебя тут мариную. Пойдем!

Он подхватил меня под руку — по-свойски, как старого собутыльника.

— Матушка, — бросил он через плечо императрице, — позволь я украду у тебя мастера? Нам есть что обсудить. Хочу показать ему своих улан. Пусть посмотрит на настоящих орлов, а не на этих канареек.

Мария Федоровна выдохнула, ее плечи чуть опустились. Гроза прошла стороной.

— Идите, — в голосе звучало нескрываемое облегчение. — Мы еще с ним поговорим. И не задерживай его, Константин.

— Обижаешь, матушка! — раскатисто рассмеялся Цесаревич. — Мы только пригубим. За победу!

Он потащил меня к выходу с напором локомотива. Оглянувшись, я успел заметить одинокую фигуру в серебряной парче посреди темной комнаты. Разговор не окончен, это ясно как день. Императрица просто дала мне отсрочку. Но сейчас, под крылом ее бешеного сына, я был в безопасности.

В коридоре Константин набрал крейсерскую скорость, его сапоги грохотали в пустоте переходов.

— Скажи, мастер, — бросил он, минуя вытянувшихся в струнку гвардейцев. — Ты просто так этот крест нарисовал? Чую, есть в тебе это… понимание?

Косой взгляд требовал правды.

— Чувствую, Ваше Высочество. Время требует перемен. Металл устал, нужна переплавка.

— Во-во! — довольно кивнул он. — И я о том же. Прорвемся.

Двери бального зала распахнулись от удара царственного сапога, впуская нас в сияющее море света. Эффект был сродни разрыву шрапнели посреди кондитерской. Бал поперхнулся собственной музыкой: оркестр сбился с такта, фальшиво взвизгнула скрипка, и шум сотен голосов умолк.

Ходячая стихия в мундире, Великий князь Константин Павлович, шел не впереди, как предписано этикетом, а плечом к плечу со мной. Его рука крепко держала мой локоть — жест, допустимый разве что для однополчанина, вытащенного из-под огня. Он что-то жарко вбивал мне в ухо, время от времени прикладываясь ладонью к моей спине так, что позвоночник протестующе хрустел.

Для петербургского света происходящее выглядело святотатством. Вензель Вдовствующей императрицы, полученный час назад, уже поднял меня на социальном лифте на этаж элиты, но нынешнее панибратство с Наследником вышвырнуло мой статус прямиком в стратосферу, выше ангела на шпиле Петропавловки.

У старого князя Куракина неприлично отвисла челюсть, мэтр Дюваль позеленел, рискуя заработать разлитие желчи, а офицеры стояли с бокалами, не веря глазам: их идол и деспот, гроза плаца, любезничает с ремесленником!

Константин, кажется, упивался этим замешательством. Винные пары сильно взбаломутили его мозги. Мы затормозили в самом центре зала, в вакууме, образовавшемся вокруг нас. Никто не смел подойти, но сотни ушей ловили каждый звук.

— Интенданты, мастер! — гремел Константин, не снижая оборотов. — Вот где гниль! Казнокрады! Сукно на мундиры пускают гнилое, сапоги разваливаются на первом же переходе. Я им вдалбливаю: «Солдат должен быть одет, обут и сыт, иначе это не армия, а сброд бродяг!». А они под нос суют, цифирью пугают! Тьфу!

Он бы сплюнул на натертый паркет, удержи его не остатки воспитания, а лишь присутствие дам. Внезапно его пальцы вцепились в рукав моего фрака, пробуя ткань на ощупь.

— Вот! Доброе сукно, английское. А моим уланам поставляют дерюгу — от дождя садится так, что швы трещат на заднице!

Его глаза лихорадочно блестели. Одержимость армией, каждой пуговицей, каждым ремешком была его воздухом, религией. Или все слоне и он просто намеренно создал такой образ и подпитывает его?

— А сабли? — не унимался он. — Златоустовская сталь — дрянь! Ломается, как сухая лучина, при хорошем ударе.

Взгляд выхватил из толпы подвернувшегося адъютанта. Жест — и тот подлетел, звеня амуницией. Константин бесцеремонно рванул саблю из ножен, пустив «зайчик» от люстры по клинку.

— Гляди! — палец с обкусанным ногтем ткнул в зазубрину на лезвии. — Один удар по кирасе — и все! Разве ж это оружие? Палка для парадов!

Промолчать здесь было бы преступлением.

— Ваше Высочество, — я перехватил клинок, игнорируя бледного до синевы адъютанта. — Беда не всегда в руде. Часто дело в обработке. В погоне за твердостью наши кузнецы перекаливают металл. Получается стекло, а не сталь. Если изменить температурный режим и давать отпуск не в воде, а в масле, структура зерна станет вязкой, прочной.

Константин прищурился. Выхватив саблю обратно, он уставился на нее, потом на меня, словно впервые увидел.

— В масле? — переспросил он, пробуя слово на вкус. — Ты в этом смыслишь?

— Я работаю с металлом, Ваше Высочество. Физика одинакова и для ювелирного резца, и для кавалерийской шашки.

Звук удара кулака о ладонь разнесся по залу.

— Ты гляди! — гаркнул он, не заботясь о приличиях. — Ювелир, а в деле разумеет! Вот с кем надо реформу проводить, а не с этими крысами чернильными!

Триумф прервал дежурный генерал. Короткий шепот на ухо — и лицо Константина помрачнело.

— Что ж, мастер, — вздохнул он с искренним сожалением. — Надо идти. Скучно с этими… — жест в сторону притаившейся толпы был полон презрения, — а с тобой — живой разговор.

Протянутая рука была жесткой. Я ответил крепким рукопожатием.

— Не прощаемся, — отрезал он. — Заезжай в Стрельну, мастер. Без чинов. Покажу тебе настоящую жизнь, а не этот кхм… Посмотришь на моих орлов, может, и правда с саблями поколдуем. Жду!

— Сочту за честь, Ваше Высочество.

Развернувшись на каблуках, он зашагал к выходу, и живое море расступалось перед ним. Я смотрел вслед этому странному, сложному человеку. Сегодня его взбалмошность стала моим щитом.

Оставшись в центре зала, я чувствовал кожей сотни взглядов

С уходом Константина рассеялся и фантомный запах пороха. Вакуум, оставленный его кипучей натурой, тут же заполнила приторная патока: ароматы духов, шелест вееров и фальшивое журчание светской беседы. Оркестр вновь грянул в полную силу, спеша заштукатурить неловкую паузу музыкой.

Я остался стоять в эпицентре этого блестящего водоворота. Я превратился в тотемную фигуру. Человек, чье имя звучит в будуаре Императрицы и чье плечо по-братски мнет Наследник, автоматически становится на ступень выше.

Зал ожил, и этот оживший муравейник мгновенно перестроился. Аристократы ловили мой взгляд, давили заискивающие улыбки и отвешивали поклоны. Никакого уважения — просто рефлекс придворной стаи, инстинктивно прибивающейся к тому, кто сегодня в фаворе.

От этой сладкой фальши к горлу подступила тошнота.

Добравшись до стола с напитками, я вцепился в ножку бокала, как утопающий в обломок мачты. Ледяное шампанское обожгло горло, но хмель не брал. В голове, словно метроном, стучала одна и та же мысль: «Идиот. Самоуверенный, напыщенный идиот».

Зачем я решил поиграть в Нострадамуса? Зачем мне понадобилась эта проклятая историческая достоверность? Я ведь думал, что умнее всех. Я, старый ювелир из двадцать первого века, решил оставить «пасхалку» для потомков. Отлил в золоте правду, которую здесь знать никто не мог и не должен был.

Я сделал ветку Александра мощной, витиеватой, усыпанной листьями славы, но… без бутонов. А Константина — грубую, шипастую, тоже пустую.

Зато ветвь Николая… Я думал, это будет тонко. Изящно. Дескать, будущее туманно, но надежда есть. Даже намеренно убрал женскую линию его ветви, чтобы совсем не палится.

А Мария Федоровна увидела в этом пророчество. Она — мать, которая считает внуков еще до их зачатия. Она посмотрела на ветви своих старших сыновей — Императора и Цесаревича — и увидела там тупик. Я своими руками показал ей конец правления ее любимцев и возвышение того, кого пока никто не берет в расчет.

Я сделал глоток, пытаясь смыть неприятный вкус надвигающейся на меня беды. Мой триумф был пирровым. Я выиграл битву за внимание, но проиграл войну за безопасность.

Сбоку послышался едва уловимый шелест. Знакомый аромат коснулся ноздрей.

Я повернулся.

— Элен…