Ювелиръ. 1810

Глава 7

Солнечные лучи украдкой заползали во дворец Юсуповых на Мойке. И как это часто бывает в Петербурге, хмурые тучи задушили в своих объятьях само солнце. За окнами кабинета нудно моросило: серая влага превращала все в бесформенное месиво, зато внутри, среди дубовых панелей и корешков редких фолиантов, царил уют, пропитанный запахом крепкого чая.

Устроившись за сервированным на двоих столиком, княгиня Татьяна Васильевна разливала напиток. Ни лишнего звона серебра о фарфор, ни одного суетливого жеста. Даже здесь, наедине с мужем, она оставалась идеальной супругой.

Князь, укутанный в халат, расположился напротив. Документы лежали нетронутыми. Поверх очков он сверлил жену взглядом, в котором читалось напряжение.

— Всё прошло… пугающе гладко, — заметила княгиня, передавая чашку. В камерной акустике кабинета её тихий голос прекрасно слышался. — Элен сыграла партию превосходно. Ни единой фальшивой ноты. Роль жертвы обстоятельств удалась ей настолько, что на мгновение даже я поверила в её искренность.

Приняв чашку, князь не стал пить. Узловатые пальцы обхватили горячий фарфор, пытаясь согреться.

— Элен умна, — согласился он скрипучим голосом. — К тому же у неё был мотив. Мы дали ей то, чего она жаждала больше жизни — вернули имя. Вытащили из ямы, куда её загнал собственный отец. За такой подарок люди готовы посетить ад, что уж говорить об уговорах упрямого ремесленника.

Сделав глоток, он поморщился, словно от зубной боли.

— Однако главное крылось не в ней, Тати. Всё дело в нём самом. В его слабости.

— В гордыне? — уточнила княгиня.

— Нет. В сердце.

Отставив чашку, князь откинулся в кресле.

— Ты заметила, как он смотрел на неё? Там, в нише. Он ловил каждое движение. Опасался, что мы раздавим её в случае его отказа. Этот мастер… прикипел к ней. По-настоящему.

Князь усмехнулся, хотя веселья в этой гримасе не было ни на грош.

— Любовь, моя дорогая, крепче золота, надежнее любых векселей. Человек способен предать ради денег, может отступить перед угрозами, но ради женщины, которую считает своей… он перевернёт землю. Нам оставалось лишь дернуть за правильную ниточку, показав, что судьба Элен зависит от его сговорчивости. И это сработало.

Татьяна Васильевна опустила глаза на свою руку, унизанную кольцами. Уголок её рта едва заметно дрогнул.

— Мы использовали их чувства как инструмент, Николай. Превратили её благодарность и его привязанность в рычаги давления. Жестоко, не находишь?

— Необходимо, — отрезал князь. — У нас нет времени на сантименты. На кону жизнь Бориса.

Опираясь на трость, он поднялся и зашагал по кабинету. Сырость обострила старые раны — хромота сегодня бросалась в глаза особенно сильно.

— Признаться, в какой-то миг меня пробрало по-настоящему. Когда он начал отказываться, бубнить про науку, открещиваться от магии. И самое страшное: страха в его взгляде не наблюдалось. Там царила скука. Спасение нашего рода его совершенно не занимало. Жалость к двум старикам, цепляющимся за соломинку, разбивалась о гранит его гордыни. Он был готов уйти. Просто развернуться и оставить нас наедине с нашим бессильным гневом.

Князь замер у камина, гипнотизируя взглядом тлеющие угли.

— И пришлось бить по тщеславию. — Отметила княгиня.

— Да, по самой уязвимой точке любого творца. Предложение «заказа века» остановило его. Неограниченный бюджет, свобода, масштаб… Глаза мастера загорелись. Он перестал слушать нас, начав возводить в уме свои прожекты. Получив игрушку, от которой невозможно отказаться, он попался. Мы купили его гений обещанием бессмертия.

— Это будет стоить нам целого состояния, — возразила княгиня. — Его фантазии способны опустошить казну. Вспомни его «Древо», оно не дешевое. А если он захочет возвести дворец из рубинов?

— Пусть, — князь небрежно махнул рукой, демонстрируя полное презрение к расходам. — Хоть Вавилонскую башню, хоть второй Петергоф. Какая разница? Если Борис умрет… кому достанутся эти дворцы, картины, земли, которые мы собирали веками?

Он обвел рукой кабинет, указывая на скрытые за стенами богатства.

— Казне? Дальним родственникам, этим стервятникам, наверняка мысленно разделив все состояние еще при нашей жизни? Нет, Тати. Я лучше разорюсь, но спасу сына. Я отдам этому мастеру всё, до последней монетки, лишь бы он удержал Бориса на этом свете. Деньги — пыль. Кровь же — вечность. Прерванный род лишает смысла всё накопленное. Мы станем просто именами на могильных плитах.

Дыхание его стало тяжелым. Волнение давалось старику нелегко.

Сев в кресло, князь Николай Борисович словно сбросил груз. Рука, потянувшаяся к чашке, предательски дрогнула — темное пятно чая расплылось по белоснежной скатерти.

— На кон поставлено всё, — хмыкнул он, гипнотизируя взглядом расплывающуюся кляксу. — И на кого? На ювелира. На мастерового, собирающего механические игрушки. Тати, это же безумие. Мы вверяем судьбу рода человеку, говорящему на птичьем языке. Каждый раз одергиваю себя от твоей затеи.

— Разве то речь простого ювелира? — мягко возразила княгиня, промокая пятно салфеткой. — Ты ведь слышал его. Вслушивался в каждое слово.

— Слышал. Слова… Странные, пугающие термины. «Система». «Фильтрация». И эти… как их… «микробы». Что за чертовщина? Ты когда-нибудь слышала о микробах? Похоже на бесов, которых он собрался изгонять.

Князь дернул плечом, отгоняя наваждение.

— Всё это звучит бредом сумасшедшего алхимика. Невидимые враги в воде, отрава в воздухе, яды, сочищиеся из стен… Он намерен превратить жизнь Бориса в военный лагерь, где каждый глоток воды приравнивается к разведке боем.

— Возможно, именно это нам и нужно, — задумчиво произнесла она. За окном дождь чертил на стекле сложные витиеватые разводы. — Вспомни его тон. Наши лейб-медики сыплют латынью, пряча за умными фразами про «гуморы» и «флегму» собственное бессилие. Он же говорил о стратегии, войне.

Княгиня повернулась к мужу, на ее лице явно читалась убежденность в правильном выборе.

— Лекари обычно уповают на авось да молитву. Этот же рассуждал с точностью архитектора, или полководца. Вода, еда, стены — для него это линия столкновения армий. «Я построю крепость», — заявил он. Понимаешь, Николай? Взамен зыбкого молитвенного щита он возводит сооружение. Стены, рвы, бастионы — только выстроенные из порядка.

Достав из жилетного кармана золотую табакерку с эмалевым профилем Екатерины Великой, князь хмыкнул.

— Крепость… Звучит весомо. Основательно. Однако защитишься ли от судьбы водопроводом? Можно ли обмануть рок, заставив лакеев мыть руки спиртом, как он требовал? Слишком земной подход. Слишком… простой. Мы ждали знамения, чуда, взамен получив правила по уборке и питанию. Капуста с рыбьим жиром против родового проклятия? Смешно.

— А вдруг это и есть чудо? — голос Татьяны Васильевны упал до шепота. — Вдруг мы всё это время искали не там? Мы жертвовали на храмы, стирали колени в святых местах, заказывали молебны. И всё же наши дети умирали. Угасали в роскоши, в золотых колыбелях, под святыми ликами. А этот мастер… он пришел, указал пальцем и сказал: «Яд в воде и игрушках». И мальчик Текели выжил. Спасло его знание, молитвы оказались бессильны.

Она подалась вперед, сжимая подлокотники.

— Вспомни Николя. Мальчишка стоял одной ногой в могиле. Светила науки махнули рукой, бормотали про «порчу крови». Саламандра вытащил его, просто выкинув из дома оловянные фигурки и сменив трубы. Кто бы мог подумать?

— Николя… — пробормотал князь. — Да уж… Я видел мальчишку на днях — розовощекий, крепкий, а ведь был тощим и слабым.

Открыв табакерку, он взял щепотку, но вместо того чтобы понюхать, бездумно растер табак между пальцами. Коричневая пыль осыпалась на халат.

— Знаешь, Тати, я всю жизнь собирал редкости. Картины, статуи, геммы. Глаз наметан отличать подлинник от фальшивки. У этого человека… особый взгляд. Он смотрит сквозь предметы. Видит скелет мира, скрытый за фасадом. Вспомни печать — он заставил золото течь подобно воде, заставил льва рычать без звука. Он подчинил себе металл.

— Именно, — подхватила княгиня. — Он делает невозможное возможным. Его «Лира» поет от тепла рук, печать оживает от касания. Он властвует над вещами. Почему бы ему не властвовать и над телом? Ведь тело — та же материя. Сложная, живая, но материя. Поэтому мы не прогадали…

— Металл — иное дело, — князь покачал головой, и в голосе снова заскрипело сомнение. — Металл мертв и покорен. Его можно расплавить, перековать, принудить к службе. Живой человек — не механизм, это тайна Божья. Влезть в замысел Творца своими «микробами»? Он примеряет на себя роль Бога, Тати. Не надорвется ли? И не накажет ли нас Господь за подобную дерзость? Не будет ли хуже?

Он уставился на свои руки — старые, в пигментных пятнах, с набухшими венами.

— Мы просим его починить жизнь. Исправить ошибку природы.

— Выбора нет, — отрезала княгиня. В голосе зазвенела сталь, державшая в узде половину Петербурга. — Гордыня или нет — плевать. Я мать, похоронившая своих сыновей. Я видела их угасание, и ни врачи, ни священники не смогли остановить смерть. Смерти Бориса я не переживу. Если этот мастер берется помочь — я поверю ему. Поверю в невидимых зверей, в черта лысого, лишь бы сын жил и сумел возродить род.

Встав, она подошла к мужу и положила руки ему на плечи. Прикосновение вышло требовательным.

— Взгляни правде в глаза, Николай. Он ни разу не подвел. Ни с печатью, ни с «Лирой». Всегда выполнял обещанное, даже с лихвой. Он честен. Сказал нам в лицо: «Я не маг». Другой, почуяв наш страх, деньги, начал бы сулить золотые горы, тянуть миллионы на обряды. Саламандра предложил тяжелую, грязную работу, непонятную нам, да. Этот подход внушает доверие больше сладких обещаний чудотворцев.

Князь накрыл её ладонь своей. Пальцы дрожали.

— Ты права, — выдохнул он. — Как всегда, права, моя дорогая. Скажет, что в стенах дворца яд — снесем стены. Скажет возить воду с альпийских ледников — снарядим обоз. Мы выполним любые указы.

Он замолчал, глядя на портрет сына на стене напротив. Юный, красивый мальчик с печальными глазами в парадном мундире. Последний Юсупов. Надежда и боль.

— Но страх не отпускает, Тати. Боюсь, что он… переоценил себя. Столкнется с силой, неподвластной науке. С роком. С тем, что выше человеческого разумения. Тогда мы упадем в небытье вместе с ним, падение будет страшным.

— Рискнем, — припечатала она. — Лучше пасть, пытаясь выстроить эту крепость, чем сгнить заживо в страхе, ожидая конца. Саламандра дал нам надежду.

В кабинете стало тихо. Сделка с будущим состоялась. Они вверяли судьбу рода рукам человека, говорящего на чужом языке, но творящего понятные чудеса.

— Знаешь, — вдруг усмехнулся князь, и эта гримаса на миг вернула ему черты того азартного игрока из молодости. — Если у него получится… Если он действительно построит эту крепость и Борис выживет… Мы докажем миру, что смерть побеждают умом, а не смирением. Это будет посильнее любой революции. Человек станет не рабом рока, а его хозяином.

— Пусть сперва спасет одного мальчика, — осадила его княгиня, возвращаясь на землю. — Мир подождет.

Вернувшись к столу, она пригубила чай.

— Значит, перестаем сомневаться. Даем ему доступ во все имения, власть над слугами, любые средства. Пусть строит оборону, воюет с невидимыми врагами.

Князь отпил чай удовлетворенно качая головой.

Откинув тяжелую крышку бюро из красного дерева, он извлек тонкую стопку. Скучные счета и доклады управляющих остались лежать в стороне. Перед ним были клочки дешевой бумаги, исписанными разными почерками. Эти грязные крупицы информации каждое утро стекались к нему через черный ход, позволяя Юсуповым владеть тайнами Петербурга так же безраздельно, как и собственными землями. В этом городе даже мыши не смели чихнуть без их пригляда.

— У дара обнаружилась обратная сторона, Тати, — произнес он, водружая на нос очки в золотой оправе. — Наш мастер увлекся опасными играми. Смертельно опасными для человека без родовой брони.

— Ты о его триумфе на балу? — княгиня отставила чашку, удивленно приподняв бровь. — О вензеле? По-моему, это успех. Милость Вдовствующей императрицы — лучший щит. Кто рискнет косо взглянуть на её фаворита?

— Милость монархов переменчива, как погода на Балтике, — покачал головой князь, сверкнув стеклами очков. — Сегодня тебя возносят, завтра — забывают. Вензель — вывеска. Мои люди доносят вещи, заставляющие задуматься.

Он развернул верхний листок, испещренный мелким, убористым почерком.

— Едва вручив подарок, Мария Федоровна затребовала его в гостиную. И вовсе не ради благодарностей. Аудиенция вышла короткой, искры летели даже через закрытые двери. Лакей донес о повышенных тонах, но тревожнее другое: свечи внутри погасили. Разговор шел в полумраке.

— Это как? — брови княгини поползли вверх. — Зачем? Это нарушает все правила этикета.

— Вопрос, да… Пыталась скрыть гнев? Или страх? По словам лакея, Императрица была бледной, а мастер — будто с лицом человека, заглянувшего в бездну. Там произошло нечто личное. И крайне неприятное. Публично она даровала ему защиту, но наедине устроила разнос.

Сняв очки, князь потер переносицу, оставляя красные следы на старческой коже.

— Он ходит по лезвию, Тати. Он сделал или сказал нечто, напугавшее её. Или разозлившее. А гнев Марии Федоровны способен испепелять города. Для послушных детей она добрая матушка, зато для строптивцев… Вспомни Палена. Вспомни Зубова. Фавориты уходят в небытие, опала же остается навечно. Память на обиды у неё отменная.

— Если он впадет в немилость… — голос княгини дрогнул.

— … то спасение нашего сына отойдет на второй план, — хмуро закончил князь. — Ссылка, казематы крепости, запрет на работу — любой из этих вариантов ставит крест на нашем плане. Нам нужен архитектор крепости, а не политический труп.

Кулак сжался, сминая бумагу с донесением.

— Допустить этого нельзя. Позволить капризу Императрицы или интригам завистников лишить нас надежды… Нам требуется мастер здесь, в Петербурге. Узник Петропавловки или ссыльный в Вятке нам бесполезен. Нужны его руки, его голова, дерзость.

— Предлагаешь вмешаться? — Татьяна Васильевна смотрела на мужа с тревогой. — Пойти наперекор Марии Федоровне? Рискованно. Даже для нас.

— Предлагаю иметь дополнительную защиту. Императрица дала ему свой щит — вензель. Но этот щит исчезнет, едва рука, его давшая, решит ударить. Мы дадим ему защиту иного толка — щит Юсуповых.

Князь выпрямился, и в глазах вновь полыхнул тот блеск власти, позволявший его предкам править ордой.

— Свет, двор и сама Мария Федоровна должны уяснить: Саламандра — человек Юсуповых. Находится под нашей личной опекой. Наше слово в Петербурге весит не меньше великокняжеского, а золота у нас поболе будет. Да и половина Сената ходит у нас в должниках.

— Взять под крыло человека, вызвавшего подозрение Двора? — задумчиво протянула княгиня. — Дерзкий ход. Прямой вызов.

— Необходимость. Спасая его шкуру, мы спасаем Бориса. Вокруг мастера должна вырасти стена такой толщины, чтобы даже Аракчеев трижды подумал, прежде чем косо посмотреть в его сторону. Любой чиновник должен зарубить себе на носу: тронешь мастера — будешь иметь дело с Юсуповыми. А ломать хребты мы умеем виртуозно. Как и открывать долговые ямы.

— Но метод? — уточнила она. — Как провернуть это без открытого конфликта? Обед? Слишком мелко, сочтут барской причудой.

— Обед — мелочь, — согласился князь. — Требуется публичный жест. Демонстрация силы. Еще один заказ? У нас уже есть печать. Для деловых отношений достаточно, для покровительства — нет.

Опираясь на трость, он прошелся по кабинету тяжелой, хозяйской походкой.

— Введем его в наш круг. Забудь про статус ремесленника, он же почти барон. Представим его как друга дома. Человека, чье мнение для нас важно. Пусть его видят с нами. В театре, на променаде, в нашей ложе.

— В театре? — улыбка коснулась губ княгини. — Усадить мещанина в нашу ложу? Рядом со мной? Скандал выйдет похлеще истории с Элен.

— Пусть будет скандал! — хмыкнул князь. — Если Юсуповы сажают ювелира в свою ложу, значит, этот ювелир — фигура, а не обслуга. Трогать его запрещено. Знак всем: он наш.

— Хорошо, — кивнула она, принимая игру. — Я обдумаю детали. Может, прием в Архангельском по возвращении Бориса? Или музыкальный вечер здесь, на Мойке. Сделаем его почетным гостем.

— Думай, Тати. В светских маневрах тебе нет равных. Найди способ. Громкий, явный, изящный. Чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что Саламандра под защитой.

Они оба задумались.

— Лишь бы он сам дров не наломал, — вздохнула княгиня. — Слишком смел. И слишком умен для собственного блага. Такие люди часто падают, засмотревшись на звезды вместо того, чтобы глядеть под ноги.

— Умных мы любим, — усмехнулся князь. — Дураков и без него хватает. А смелость… Надеюсь, она поможет ему сделать ту крепость, которую он собрался возвести для нашего сына.

Дождь за окном иссяк, однако небо продолжало давить на крыши особняков. Сумерки сгущались в углах кабинета, но князь запретил зажигать свечи — полумрак способствовал размышлениям.

Послышался чужеродный звук. Какой-то далекий, неясный рокот, похожий на ворчание проснувшегося в недрах города зверя, стремительно приближался, обрастая трескучим, пугающим ритмом.

— Гром? — княгиня вздрогнула, комкая шаль.

— Исключено, — князь поднял голову, пытаясь расслышать лучше. — Слишком часто. Словно сотня барабанщиков бьет дробь без передышки. Или палят из ружей очередями.

Стекла в высоких рамах слегка задребезжали. Пол под ногами отозвался мелкой вибрацией — к дворцу подступало нечто тяжелое, мощное, неумолимое.

— Пушки? — прошептала княгиня, бледнея. — Бунт? Опять гвардия?

— Тихо, — князь властно поднял руку. — Не пушки. Это… я не знаю.

С трудом поднявшись из кресла, он, опираясь на трость, двинулся к окну. Шум стал оглушительным, заполнив собой весь мир, вытесняя мысли и страхи. Рев — механический, железный, чуждый слуху человека девятнадцатого века — бил по перепонкам.

Князь рванул портьеру. Встав рядом, княгиня вцепилась в его локоть. Небо, будто испугалось звуков и даже чуть отступило, освещая то, что стало возмутителем спокойствия.

По набережной Мойки, распугивая редких прохожих и заставляя лошадей шарахаться на дыбы, неслось медное чудовище.

Оно было огромным, приземистым и пожирало пространство с пугающей скоростью. Длинный хищный нос рассекал воздух, огромные стеклянные глаза таращились вперед, а из трубы на боку вырывались клубы сизого, едкого дыма, мешаясь с паром от луж.

Конструкция меньше всего походила на карету или телегу. Скорее, гигантский артиллерийский снаряд отказался падать, решив снести мостовую своим весом.

— Господи, помилуй… — перекрестилась княгиня. — Бесовская колесница!

Князя же, в отличие от жены, занимала не машина. Его взгляд приковал экипаж.

В открытой кабине, вцепившись в странное колесо, восседал старик. Седые волосы развевались, лицо, перемазанное копотью, искажал дикий, безумный восторг. Иван Петрович Кулибин, механик-самоучка и известный всему свету чудак, сейчас выглядел демоном, оседлавшим молнию.

Рядом, на пассажирском сиденье, была фигура в строгом черном сюртуке. Человек сохранял абсолютное спокойствие. Игнорируя тряску, ветер и дым, он сидел прямо, схватившись за все что было под рукой, при этом он смотрел вперед с выражением полноправного хозяина положения.

— Саламандра… — выдохнул князь.

Медный зверь с ревом пронесся мимо окон, обдав стекла волной грязи и копоти. Пролетев подобно комете, он оставил после себя странный и необычный запах.

Медленно отпустив портьеру, князь повернулся к жене. Шок и восхищение — вот что было на его лице.

— Ну вот, Тати, — произнес он слегка дрогнувшим голосом. — А я сомневался…

Кивнув в сторону окна, где все еще таяло сизое облако выхлопа, он продолжил:

— Человек, оседлавший огненного дракона и раскатывающий на нем по Петербургу… Человек, заставивший железо бежать быстрее ветра без помощи живой силы… Полагаю, ему по плечу любые задачи.

Княгиня удивленно перевела взгляд с улицы на мужа.

— Он безумец, Николай. Гениальный, опасный безумец.

— Именно такие меняют мир, — хмыкнул князь. — И именно такие способны обмануть смерть. Мы все правильно сделали, Тати. Этот человек не боится ни Бога, ни черта, ни железа. Значит, и перед роком не спасует.

Они переглянулись. Если на их стороне играет тот, кто способен сотворить подобное чудовище и подчинить его своей воле, — шанс есть.

Где-то вдалеке затихал грубый, ритмичный, неестественный звук — рокот мотора. Но для Юсуповых сейчас он звучал музыкой, эдаким звуком силы, пришедшим в их дом.