Ювелиръ. 1810

Глава 19

Иль-де-Франс, Франция, февраль 1810 г.

Солнце слепило беспощадно, но грело не лучше, чем блеск бриллиантов на шее покойницы — небеса, похоже, окончательно охладели к этой земле. Зима в этот год вцепилась в Европу мертвой хваткой, выстужая города с чисто русской хваткой. Даже благословенный Мальмезон, укрытый плотным, грязным саваном снега, растерял величие, а мраморные боги, торчащие из сугробов, напоминали теперь озябших нищих на паперти.

Жозефина Богарне затворилась в оранжерее, в единственном бастионе, который еще не сдался морозам. Под стеклянным куполом, среди сотен роз, свезенных со всего света, воздух стоял пропитанный духом вечного лета. Однако сегодня этот аромат бил в голову приторной сладостью.

Механически, словно заводная кукла, она терзала лепестки «Сувенир де ла Мальмезон» — сорта, выведенного садовником в честь ее былого триумфа. Совершенные кремово-розовые бутоны казались насмешкой над её собственной жизнью.

Открывающиеся двери впустили внутрь струю ледяного воздуха, заставившую розы содрогнуться. Плотнее закутавшись в кашемировую шаль — трофей Египетского похода, — Жозефина увидела на пороге мадемуазель Аврильон. Верная камеристка сжимала серебряный поднос с почтой и свежим номером «Le Moniteur Universel» так, словно несла заряженный пистолет. Бледность, опущенные веки, поджатые губы — весь вид девушки кричал о том, что на подносе лежит плохая весть.

— Мадам… — ее голос был боязливым. — Курьер из Тюильри. Особая депеша.

Пальцы Жозефины дрогнули, принимая газету. Содержание было известно заранее: Париж, от великосветских салонов до рыбных рядов, пережевывал эти сплетни уже неделю. Но слухи — дым, тогда как печатное слово в официальном листке Империи…

Разворот гласил: «Династический союз!», «Франция и Австрия — навеки вместе!», «Его Императорское Величество Наполеон объявляет о помолвке с эрцгерцогиней Марией-Луизой».

Лист выскользнул из рук, спланировав на мозаичный пол.

Все. Финал. Finita.

Разум твердил о неизбежности. Декабрьский развод был увертюрой, она долго будет помниить унизительный спектакль перед Сенатом, где ей пришлось публично расписаться в неспособности дать Империи наследника. Корсиканцу требовался сын, требовалась «голубая кровь» древних династий, чтобы подпереть трон, стоящий на революционных штыках и пороховых бочках. Она, креолка с Мартиники, вдова казненного генерала, «старая ветошь» в глазах врагов, не могла дать ни породы, ни союза.

И всё же, в самом темном углу души тлела надежда. Глупая, бабья вера в то, что его любовь, а он любил ее, до безумия, до слез, пересилит государственный расчет.

Утренний листок загасил эту искру. Австриячка. Девятнадцатилетняя белокурая кукла из дома Габсбургов, племянница Марии-Антуанетты, займет её альков в Тюильри, её трон и её мужчину.

Прикрыв глаза, Жозефина позволила вспомнить приезд Наполеона два месяца назад. В тот кошмарный вечер в Тюильри, накануне разрыва.

За окнами, оплакивая их союз, дождь сек стекла, а в камине ревело пламя. Наполеон, с трясущимися руками, мерил шагами комнату. Сутулясь и заложив руку за спину, он говорил безостановочно. О благе Франции, о долге перед нацией, о сердце, которое рвется на куски, пока разум требует жертвы. Клялся, что она навсегда останется его лучшим другом, единственной и незабвенной.

Сидя в кресле и слушая этот поток слов, она ощущала, как внутри все превращается в выжженное ничто. Слез не было. Источник иссяк еще год назад. Наблюдая за ним, она пыталась понять: кто перед ней? Тот самый генерал Бонапарт, строчивший безумные письма из Италии, или чужой монарх, двигающий людьми?

В тот вечер на ее пальце сидел — дар Коленкура, переданный от загадочного петербургского ювелира с нелепым прозвищем Саламандра. «Зеркало Судьбы» — так назвал свое творение мастер, приложив записку: «Свет открывает истину». Ранее он был медальоном… но теперь…

Поддавшись внезапному наитию, Жозефина стянула кольцо. Наполеон, застыв у камина спиной к ней, глядел в огонь, не подозревая, что происходит. Подняв перстень, она поймала гранью луч от закатного солнца, проглянувшего сквозь тучи.

Камень сыграл свою роль. Явив то ли чудо, то ли проклятие.

Луч, преломившись в хитроумной, дьявольской огранке камня, упал на портьеру. На ткани проступил четкий профиль Наполеона.

Однако там дрожала тень усталого, грузного человека с потухшим взглядом, загнавшего себя в капкан собственных амбиций. Бесконечно, безнадежно одинокого.

Световая кисть русского мастера проигнорировала парадный фасад, нарисовав изнанку — искалеченную душу великого завоевателя.

Глядя на эту тень, Жозефина ощутила влагу на щеках. Безвестный ювелир из варварской России разглядел то, что упустили льстивые живописцы и маршалы. Он увидел правду.

Услышав всхлип, Наполеон резко обернулся.

— Жозефина? — он сделал шаг навстречу.

Она мгновенно сжала кулак, пряча игру света.

— Ничего, сир. Дым от свечи… просто ест глаза.

Она шумно выдохнула.

— Мадам? — голос Аврильон выдернул ее обратно в оранжерею. — Вам дурно? Воды?

Открыв глаза, Жозефина обвела взглядом прекрасные и абсолютно равнодушные к людским трагедиям розы

— Нет, моя милая. Не дурно. Просто… знобит.

Взгляд упал на грудь, где под платьем, на цепочке, теперь висел перстень. Надевать его на палец она больше не рисковала, страшась новой порции правды, но само присутствие талисмана успокаивало.

Тот русский мастер был опасен. Он видел слишком много. Однако сейчас, в минуту полного краха, пришло осознание того, что возможно, он единственный в мире, кто способен её понять. Художник, умеющий запечатлеть самую суть уходящей натуры.

Шаль соскользнула с плеч на пол, но Жозефина даже не заметила.

— Оставьте меня, — бросила она фрейлине. — Хочу побыть одна.

Аврильон, поклонившись, тихо прикрыла за собой дверь. Посреди своего умирающего рая осталась стоять женщина, сжимающая в руке газетный лист — бумажный памятник её падению.

В голове, перебивая друг друга, стучали мысли об одном и том же. Россия. Ледяная бездна, сначала поманившая Наполеона союзом, а затем захлопнувшая двери перед его носом. Отказ в руке Великой княжны Анны был пощечиной, но брак с австриячкой стал ударом кинжала в спину. Приедь в Париж русская девочка, воспитанная в православной строгости, Жозефина, возможно, смирилась бы. Северная варварка не стала бы ей соперницей в сердце Императора. Но Габсбурги… Это было предательство всего, за что лилась кровь революции. Австрия всегда была врагом, и никакой брачный контракт этого не исправит.

Россия же… Страна, рождающая странных людей и еще более странные вещи.

Она снова предалась воспоминаниям. Вечер вскоре после Эрфурта — встречи королей, которую Наполеон, в своем ослеплении, считал триумфом. Он вернулся тогда возбужденный, шумный, одержимый перекройкой карты мира. Обозы ломились от даров: меха, пахнущие диким зверем и сыромятной кожей, малахитовые вазы и много всяких драгоценностей. Но носился он с одной-единственной безделушкой, которую держал на своем бюро, запрещая камердинерам даже сдувать с нее пыль.

— Идем, — позвал он ее в тот вечер. — Я хочу показать тебе дар брата Александра. Он назвал это «Улей Империи».

На столе, заваленном картами и депешами, возвышался предмет, укрытый бархатом. Наполеон сдернул ткань резким, театральным жестом фокусника.

Жозефина мало смыслила в механике, но безошибочно чувствовала красоту. И опасность.

Тишину нарушили три чистые, глубокие ноты, эдакий сигнал, от которого дрогнуло пламя свечей в канделябрах.

Он накрыл ладонью резной каменный цветок.

Ожидая привычного скрежета заводной пружины или боя молоточков, она напряглась. Но механизм сработал с пугающей плавностью. Стоило теплу императорской ладони коснуться, как черный, мертвый обсидиан начал светлеть, наливаясь изнутри густым янтарным жаром. Вещь ожила.

— Видишь? — Наполеон сиял, упиваясь символизмом. — Русский медведь несет мед французской пчеле. Александр признает мою силу. Он понимает, что Франция — это светило, греющее вселенную. Этот мастер… Саламандра, кажется? Гений. Он уловил мою суть. Я — созидатель. Я строю соты, в которые Европа будет послушно складывать свой мед.

Работа была изящна. На цветке сидела золотая пчела — эмблема, которую Бонапарт украл у древних Меровингов, чтобы оправдать свою власть.

— Александриты, — пояснил Наполеон, перехватив её взгляд. — Камень с Урала. Утром он зелен, как надежда, вечером — красен, как вино. Или как кровь врагов. Александр сказал, что это символ нашего союза: он переменчив, но драгоценен.

— Кровь… — слово сорвалось с губ, и холод пробежал по лопаткам. — Дурной знак для дружбы, сир.

— Ты везде ищешь предзнаменования, моя суеверная креолка, — рассмеялся он, но веселья в голосе не было ни на грош. — Смотри.

Он повел рукой, будто сгоняя в ее сторону воздух. Это был запах, который Жозефина, дитя острова цветов, не спутала бы ни с чем. Дух нагретого солнцем луга. Липа. Воск. Тяжелый, сладкий, обволакивающий аромат меда. Настолько реальный, что казалось, сейчас над ухом, угрожая жалом, загудит рой.

Жозефина смотрела на шкатулку. Медовый дух висел в кабинете плотным облаком, но теперь он казался ей приторным. Удушающим. Так пахнут цветы, которыми маскируют тление.

Наполеон стоял, выпятив грудь, уверенный в своей непогрешимости. Он видел в даре лесть. Покорность. Дань варвара цивилизатору.

Жозефина же видела иное.

Она видела камень, наливавшийся к ночи кровавым багрянцем. Видела пчелу, готовую ужалить.

Когда муж отвернулся к карте, проверяя диспозицию войск, она, повинуясь наитию, склонилась к «Улью». Ей показалось, что в глубине, под слоями камня и золота, работал скрытый механизм. Едва слышно. Ритмично. Неумолимо.

Стук анкерной вилки. Тик-так. Тик-так.

— Уберите ее, сир, — попросила она с мольбой в голосе. — Мне страшно. Этот запах… слишком сладок. От него мутится рассудок.

Наполеон бросил на нее раздраженный взгляд.

— Вечно ты выдумываешь, Жозефина. Это шедевр!

Он захлопнул крышку. Аромат исчез, словно его отсекли.

Покидая кабинет и плотнее кутаясь в шаль, она думала о том, что этот русский мастер был опасен.

Жозефина покинула сад и направилась в дом. Долетавший из Малого салона шепот напоминал возню мышей в сухой соломе. Фрейлины, склонившись над пяльцами, терзали новую жертву. Жозефина ловила обрывки фраз.

— Габсбургская губа, водянистые глаза и кожа в рябинах. Типичная немка.

— Говорят, холодна, как рыба на льду. Бедный Император! После нашей Жозефины, после истинно парижского шарма… получить в альков эту ледышку? Ей девятнадцать, а она еще играет в куклы.

— Зато ее чрево родит ему наследника. Корсиканцу нужна племенная кобыла с родословной от Карла Великого, а не любовь.

— Наследника? От австриячки? Половина Парижа плюнет в колыбель! Австрия — наш враг. Кровь Ваграма еще не впиталась в землю, гренадеры еще гниют в общих рвах, а мы должны кричать «Виват» их эрцгерцогине? Пляска на костях!

Жозефина криво усмехнулась. Её двор хранил верность не из любви, а из ужаса перед грядущим. Новая хозяйка Тюильри привезет с собой венский этикет, ханжество, немецкую скупость и свору иезуитов. Эпоха, когда золото текло рекой, а балы гремели до рассвета, заканчивалась. Наполеон решил стать легитимным монархом и ради этого готов был затянуть Францию в корсет старых порядков.

Подойдя к окну, она уперлась лбом в холодное стекло. Парк, заваленный снегом, был пуст.

Наполеон мнил себя Марсом. Он кроил карту Европы ножницами, как портной. Короли обивали пороги его приёмной, Папа Римский сидел в почетном плену. Но Жозефина, обладавшая звериным чутьем креолки, знала, что колосс шатается.

Испания. Проклятая «испанская язва», высасывающая соки из казны. Война, обещанная как легкая прогулка, обернулась бойней. Французских солдат резали в ущельях, травили вином в тавернах, стреляли в спину из-за угла. Маршалы грызлись, как псы, дезертиры бежали тысячами.

Блокада. Пытаясь задушить торговлю Англии, Бонапарт затягивал петлю на шее Франции. Порты Марселя и Бордо вымерли, мачты кораблей гнили у причалов. Сахар, кофе, хлопок стали роскошью. Буржуа, оплатившие возвышение Бонапарта, теперь угрюмо подсчитывали убытки в своих конторских книгах.

И Россия.

Брак с австриячкой — политический демарш. Пощечина Александру I. Наполеон требовал руки его сестры, Великой княжны Анны, но царь тянул время, ссылаясь на юность невесты и волю вдовствующей императрицы. Бонапарт, не привыкший ждать, воспринял это как личное оскорбление.

— Он мстит, — поняла она. — Берет в постель дочь Габсбургов, чтобы швырнуть это в лицо русскому царю. Показать, что может породниться с кесарями без его соизволения.

Но это означало, что Тильзитский мир разорван в клочья. Между империями остались обиды и амбиции. Это пахло войной, большой войной на Востоке, которая может стать могилой для Великой Армии. Наполеон не умеет останавливаться.

Жозефина потерла виски. Ей нужно думать о себе. О выживании в этом новом, мире.

Она положила ладонь на грудь, где укрылся перстень.

Григорий Саламандра.

Используя старые связи времен Директории, она действовала через Коленкура и своих тайных агентов. В Петербург летели приказы, пропитанные ядом женской мести. «Найти. Запугать. Спалить мастерскую. Если потребуется — устранить». Она жаждала стереть выскочку.

Покушения провалились. Поджог не удался, наемники сгинули без следа. А потом о ее «шалостях» донесли Наполеону.

Жозефина до сих пор вздрагивала, вспоминая тот день.

Император ворвался в будуар в дорожном сюртуке, забрызганном грязью по самые лацканы. Грязь с ботфортов ошметками летела на персидский ковер. Ударом хлыста он смахнул со столика севрскую вазу — фарфор жалобно разлетался брызгами.

— Вы⁈ — его голос сорвался на визг, выдавая корсиканский акцент. — Вы, женщина, которую я вытащил из долговой ямы, смеете отдавать приказы моим людям⁈ Фуше доложил о ваших интригах!

Он метался по комнате, страшный в своем гневе.

— Саламандра! Вы хотели убить русского мастера⁈ Вы хоть понимаете, на что замахнулись, черт бы вас побрал? Это фигура, к которой благоволит Александр! Его «Улей» стоит на моем столе! Я планирую переманить его в Париж, заставить работать на славу Империи, а вы… вы шлете к нему убийц, как ревнивая лавочница⁈

Он навис над ней, вдавливая в кресло взглядом.

— Ревнуете? К кому? К ювелиру? Вы чуть не сорвали мою партию с Александром! Узнай царь, что люди моей жены охотятся за его фаворитом — это скандал! Вы хотите войны?

Его пальцы схватили ее за подбородок.

— Слушайте и запоминайте. Титул Императрицы останется при вас. Двор, Мальмезон, пансион — я ничего не отнимаю. Но я лишаю вас голоса. Отныне — никакой политики. Никаких писем Коленкуру. Никаких шпионов.

Голос упал до зловещего шепота.

— Если я узнаю, что вы строите козни против Саламандры… или любого, кто полезен Франции… я забуду, что любил вас. Я забуду долг чести. Запру в монастыре. Или вышлю на Мартинику доживать век среди негров и сахарного тростника. Ясно?

Она кивнула, глотая слезы. Она поняла. Страх был животным, как в камере Консьержери, когда она ждала вызова на гильотину. Наполеон ушел, хлопнув дверью. А она осталась среди осколков фарфора, осознавая масштаб проигрыша. Она потеряла влияние. Стала золотой птицей в клетке, которой дозволено чирикать, но не клевать.

И теперь, сжимая газету, она ощутила всю горечь иронии. Злой, насмешливой шутки рока.

Тот самый человек, которого она жаждала убить, из-за которого она претерпела унижение, — оставался единственным, кто мог помочь.

Наполеон запретил лезть в политику. Но он не запретил заказывать безделушки. Не запретил быть сентиментальной женщиной, желающей сохранить память.

Портреты лгали — на них Бонапарт был античным героем. Мемуары лгали — в них он был гением. Придворные лгали ради чинов и ренты.

Только вещи Саламандры говорили правду. Его кольцо показало ей закат.

Ей нужно было нечто, способное вернуть того Наполеона — молодого генерала, пишущего пылкие письма из-под пирамид.

Сотворить такое под силу лишь ему. Саламандре. Мастеру, видящему суть вещей.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Риск навлечь гнев Императора был велик, но отчаяние перевешивало. Теряя всё, она хотела удержать хоть призрак прошлого. Даже если ради этого придется идти на поклон к врагу.

Жозефина выпрямилась. Решение созрело.

— Аврильон! — голос прозвучал по-королевски.

Камеристка тут же возникла на пороге.

— Бумагу, чернила и сургуч. Я буду писать.

Жозефина опустилась за бюро из палисандра — подарок того времени, когда Бонапарт еще ухаживал лично, а не через адъютантов, и когда в его взгляде еще горел огонь к ней.

Перо замерло над веленевой бумагой с водяными знаками. Чернильная капля сорвалась с кончика и расплылась черным пауком. Жозефина скомкала лист, швырнув его в корзину.

Как писать человеку, на которого ты спустила псов? Как просить милости у того, кому готовила могилу?

В прошлый раз ее приказ не был исполнен. Наемники исчезли, мастерская уцелела. Рок берег этого русского. Возможно, не для того, чтобы он пал от руки ревнивой женщины, а чтобы послужил ей сейчас.

Она взяла новый лист. Перо заскрипело, оставляя следы, скачущие, словно пульс умирающего в горячке.

'Граф Коленкур,

Взываю к нашей старой дружбе. Передайте вложенное мастеру Саламандре. Лично. Минуя секретарей. Сделайте это как частное лицо, как мой друг. И пусть это останется тайной исповеди'.

Она перевела дух. Теперь — главное. Прыжок в бездну.

'Мастер,

Между нами легла тень моих страхов и моей гордыни. Я желала вашей гибели, ибо боялась правды, которую вы открыли. Вы показали мне истину в камне, к которой я была не готова. Я прошу не прощения — его не заслужить словами. Я прошу помощи.

Мой муж берет другую. Мой мир погас. Но у меня осталось то, что нельзя отнять указом — память. Италия. Письма, обжигающие руки. Взгляд, которым он смотрел на меня, когда мы были молоды и безумны.

Я хочу запереть это чувство в металл. Заключить в камень, чтобы оно не выветрилось, как запах духов, не стерлось под сапогами истории.

Я заказываю вам… память. Медальон, шкатулка, часы — форма не важна. Я полагаюсь на ваш гений, видящий незримое. Сделайте так, чтобы, коснувшись этой вещи, я возвращалась туда, где меня любили. Чтобы я чувствовала тепло его руки и видела ту самую улыбку.

Цена не имеет значения. Золото, камни, протекция — берите всё. Но вложите в эту вещь душу. Мою. И его — ту, что он потерял по дороге к трону'.

Подпись: «Жозефина». Без титулов и вензелей. Просто имя женщины, которая хочет помнить.

Сургуч капнул на бумагу. Печать вжалась в мягкую массу. Резкий звон колокольчика.

— Аврильон, — Жозефина протянула пакет вошедшей камеристке. — Надежный курьер. Немедленно. В посольство в Петербурге. Лично графу. Если узнает хоть одна живая душа — ты погубишь нас обеих.

— Будет исполнено, мадам.

Дверь закрылась. Оставшись одна, Жозефина повернулась к каминным часам — позолоченный Аполлон правил колесницей времени. Стрелка дрогнула, отсекая еще одну минутку одиночества.

Тик-так. Тик-так.

Этот ритм перебросил невидимый мост в другой дворец, где время текло иначе.

Париж. Тюильри. Глухая ночь.

Кабинет Императора был пуст. Наполеон, измотанный советом министров и брачными контрактами, удалился в спальню, бросив на столе карты перекроенной Европы.

Среди бумаг, придавливая своим весом угол Польши, стоял подарок русского царя.

«Улей Империи».

В чреве шкатулки, скрытые от глаз, жил своей жизнью механизм.

Его работу не слышали гвардейцы у дверей, дремлющие на алебардах. Его не слышал сам Император.

Но механизм работал, ему было безразлично, чья голова упадет следующей, какие армии стягиваются к Неману и чья кровь скрепит новые союзы. У него была своя задача, функция, заложенная создателем.

Тик. Так. Тик. Так.