Выживала. Том 3

Глава 22 Домой! Пора домой!

Немного погодя пришли с работы Кольча с Наташкой. Все в снегу, но весёлые и… с ёлкой! Похоже, по пути с работы зашли в лес поблизости от посёлка и срубили ёлочку на Новый год. Для Женьки сначала это было очень удивительно, учитывая, что староверы, как правило, Новый год не отмечают, считая его бесовским праздником, а отмечают лишь Рождество 7 января. Однако потом он предположил, что молодое поколение уже не так соблюдает старые обычаи: например, его родители ёлку на Новый год ставили. Да и бабка Авдотья, как он помнил, нормально относилась к этому обычаю. Василий и Пана, хоть и старообрядческого происхождения, тоже были уже современных взглядов, поэтому отреагировали вполне спокойно. Но с одним нюансом.

— Не рано ли ёлку ставить? — заметил Василий. — Облетят иголки в тепле.

— Нет! Не облетят! — заявил Кольча. — Надо, чтобы праздник был, а чё мы тут…

Женьке такое простое высказывание было понятно: люди жили в отдалённом посёлке, работали на руднике, жизнь в большинстве скучная, а здесь праздник настает, так почему бы его и не продлить… Или, вернее, не начать пораньше…

Ёлка была небольшая, метра полтора высотой, но очень пышная, по фигуре почти как пирамида, точно такая же была и у Некрасовых прошлый Новый год, когда они жили ещё в бараке. Тогда батя, помнится, тоже срубил её в тайге.

— Ты что, с топором на работу ходил? — удивился Григорий Тимофеевич, когда двоюродный брат поставил ёлку у входа.

— А зачем мне топор, у неё не бревно же вместо ствола, — усмехнулся Кольча и показал большой охотничий нож в кожаных ножнах, висевший у него на брючном ремне. — Вот ножичком и срезал. У неё ствол-то всего ничего. Мы эту ёлочку ещё летом с Наташкой заметили, что хорошо бы на Новый год нам пошла. И небольшая и пушистая.

— Ничего у тебя свинокол, — удивился Григорий Тимофеевич. — Я в Кутурчине почти с таким же ходил.

Женька, конечно, понимал, почему Кольча ходит с таким тесаком — иначе было невозможно в этой глухомани. В двухстах метрах от дома околица, за ней лес и горы, и волк может прибежать, и медведь, или беглый человек с зоны, а на работу приходится ходить в темноте, особенно зимой, да ещё когда не видно вокруг ничего, так как освещение на деревенской улице оставляет желать лучшего… Будешь и с таким тесаком ходить — житуха заставит…

Потом, когда ёлка растаяла и по всему дому пошёл ёлочный запах, начали её устанавливать и сразу же наряжать. В доме у Василия нашлась крестовина, в которую ёлку засунули и поставили в угол зала. Потом хозяева вытащили картонную коробку с игрушками, стоявшую где-то в чулане.

— Ну, Евгений, принимай участие, — предложил Кольча. — Натаха, и ты помогай.

Наташка, полная красивая девушка, кровь с молоком, смеясь и подшучивая над Кольчей, тоже приняла активное участие в наряжании ёлки. Женька не отставал. Очень приятно было доставать раритетные стеклянные игрушки из коробки и размещать их на ветках, до которых хватало роста и длины рук, потом, отходя в сторону, любоваться своими трудами. Вернулось давно забытое ощущение Нового года и праздника…

Вскоре ёлка стала нарядная, светилась игрушками и сверкала дождиком мишуры из фольги. Вокруг обёрнута гирлянда из разноцветных лампочек. Красота!

Потом немного посмотрели телевизор, и Василий снова начал топить печку. К этому времени уже успел сгореть уголь, который он закладывал ещё утром.

— Два раза в день топим! — заявил Василий. — Без этого никак. Если сейчас не протопить, утром уже холодно будет, придётся по новой до хорошей температуры нагонять. Два раза в день нормально, два ведра угля вечером, одно ведро на ночь.

Женька, честно говоря, не чувствовал что в доме холодно, лишь по ногам иногда пробирался холодок от пола. Но хозяину виднее. Когда печка растопилась, Пана и Наталья взялись за готовку ужина. Нажарили свинины на большой сковородке, отварили большую кастрюлю пельменей. Поставили чайник. Когда всё было готово, сели за стол. Женька смотрел на богатый деревенский стол и подумал что даже будучи голодным, сядешь за него. На столе дымились ароматные куски жареной свинины, с жирком, хозяева разложили по чашкам пельмени, нарезали хлеба.

— Ну, приступим, — сказал Василий. — Так вот и питаемся.

— Нам бы такое питание! — неожиданно заявил Женька. — Мы когда в поход ходили, суп из пакетов варили!

Зачем сказал, непонятно… Наверное, чтобы подчеркнуть, что и он уже опытный походник и таёжник, и ему не чуждо вот это вот всё. А может, просто хотел поделиться своими воспоминаниями. Сказал просто так, а взрослые заинтересовались.

— В поход ходил? И куда же это? — заинтересовался Василий.

— Сначала в Мундыбаш ездили, потом в Тельбес ходили пешком, до заброшенного рудника, — заявил Женька.

— А, ну знаю, — заявил Василий. — Мы там на экскурсии были, когда я ещё в шараге в Таштаголе учился. Уже тогда рудник не работал. Но места неплохие, три реки сразу: Кондома, Мундыбаш и Тельбес. Кондома там уже побольше, пошире, чем у нас, тут-то летом по колено перейти можно в любом месте.

— Так у них там ещё гроза была, пришлось у рудника ночевать, — вклинился в разговор батя. — Переночевали вроде хорошо, а другие там были, городские туристы, мужик погиб, а женщина, что с ним была, с повреждениями ног увезли. Расскажи, Семён, как там дело было.

Так как все с большим интересом уставились на Женьку, пришлось ему рассказать про поход, про ночёвку, про грозу, про туристов, которые обогнали ещё в Мундыбаше, а потом сразу ушли дальше от рудника в тайгу.

— И куда же они там пошли? — с интересом спросил Василий. — Мы, помнится, только до рудника и ходили. Дальше там тайга, ничего нет.

— Они сказали, что-то искали там… — как будто припоминая давно прошедшие события, сказал Женька. — Вроде бы какой-то Иерусалим.

— Чего-чего? — Василий с большим удивлением и недоверием уставился на Женьку. — Ты точно запомнил? Иерусалим?

— Да, точно помню! Женщина сказала, что мужик вёл её к какому-то Иерусалиму! — заявил Женька. — Я тогда подумал, что это какая-то неточность. Может, ей показалось…

Василий и батя переглянулись. Похоже, это слово для них что-то да значило.

— А что ты мне сразу не сказал про это, что они искали Иерусалим? — неожиданно спросил батя.

— Не знаю, а я разве тебе не говорил? — пожал плечами Женька. — Что случилось-то?

Василий и батя опять переглянулись, как будто раздумывая, стоит говорить или нет, но Василий потом всё-таки сказал.

— Понимаешь, в чём дело, Евгений… Старообрядцы после того, как покинули большой мир, удалясь от раскола в таёжные скиты, стали считать, что весь этот мир греховный, враждебный и заселён слугами антихриста. Что весь он погряз во лжи и грехе, и поэтому от него следует удалиться как можно дальше, чтобы вообще не вступать в контакты со слугами дьявола. Но при этом ходят легенды, что в тайге где-то есть старинный град Иерусалим, где все живут по законам божьим, и сам бог наведывается туда. Что там много богатства и славы. Такие вот сказки мне дедушка мой покойничек рассказывал. А он настоящим старовером-беспоповцем был, жил в лесу, молился колесу, корою питался, лопухом подтирался.

— Ну, я не знаю… — не нашёлся что сказать Женька. — Вы думаете, что где-то там в тайге находится какой-то светлый старинный город? Но это же невероятно! Да ну, ерунда какая-то! Вся местность там вертолётами наверняка обследована давным-давно.

— Тайга, всё схоронит за короткое время! — не согласился Василий.

— Так, может, самим сходить туда в поход? — неожиданно сказал батя. — А чё? Давай, Василий Иванович, до лета доживём, в июне, после половодья и тронемся. Поживём хоть на природе. Иерусалим поищем.

— Ой, и мы с вами хотим! Это же как поиски сокровищ в «Таинственном острове»! — неожиданно сказала Наташка. Кольча согласно кивнул головой.

— Можно! — молвил он.

Женька видел, как загорелись глаза у всех присутствующих: по-видимому, хотя они не верили в старые бабские сказки, но тем не менее, они же были потомки старообрядцев, поэтому для них попробовать найти этот самый Иерусалим или разобраться, правда это иль ложь, сразу же стало навязчивой идеей.

— Ладно, ребятки, это всё будет летом, — наконец сказал Василий. — Потом созвонимся. Я, Гришка, телефонный номер твоего гаража помню. А сейчас тебе дам телефонный номер нашего депо. Я там раз в два дня бываю, когда состав в Таштагол притаскиваю. По чётным дням. Позвонишь, спросишь меня, и обо всём договоримся: где встретимся, как встретимся и вообще доживём ли до этого.

Потом, после сытного ужина, сели смотреть телевизор, а потом Женька почувствовал, что хочется спать.

— Ложись, Семёныч, завтра нам рано вставать, — заявил батя. — Поезд в 10:00, это надо выходить часов в 8.

— Завтра нелегко будет, — заметил Василий. — Там на улице на мороз потянуло, градусов 30 будет. Автобус с Таштагола приходит в 9 часов. Чтобы на морозе не стоять, выходите в 8:30, и будет нормально.

Потом Женька разделся и ушёл спать, в комнату, в которой спал сегодня утром. Взрослые, кажется, ещё что-то говорили при звуке бубнящего телевизора. Но о чём, он уже не слышал, провалился в глубокий сон…

… Разбудил его батя, потолкав за плечо.

— Семёныч! Вставай! Пора!

Женька кое-как продрал глаза и сел на кровати. Темно и даже рассвета нет, значит, ещё даже не 8 часов. На кухне было слышно, как топится, трещит печка, и о чём-то разговаривают Василий и Пана. У родственников с ранья начался ещё один день.

После того как сходили в туалет и умылись, сели завтракать.

— Холодно там! — поежившись, сказал батя. — Мы там с Семёнычем едва дуба не дали.

— На улице −35! — заявил Василий. — Что-то завернул морозец. Кольча с Наташкой опять по дубаку на работу ушли.

— А что они по выходным-то работают? — с удивлением спросил Григорий Тимофеевич.

— Так у них же график железнодорожный, сдвоенный, — объяснил Василий. — Сейчас 2 дня отработают по 12 часов, завтра выходной, потом 2 дня в ночь, с ночи и два выходных. Когда в день работают, иногда они раньше приходят, если начальники народ отпускают. Ладно, хорош трындеть! Давайте завтракать!

На завтрак тоже пельмени. Всегда и везде пельмени… Конечно, для постороннего человека такое однообразие в питании показалось бы удивительным, однако не для Женьки. Он понимал, что здесь, в таёжном посёлке, достать другие продукты питания очень сложно, если вообще возможно. Это в городе можно поджарить на завтрак яичницу или колбасу, или отварить овсянку на крайний случай, или поесть копчёной рыбкой, побаловать себя яблочком или мандаринкой. Здесь такого не было. В наличии было только мясо, пельмени, мука, крупы, лапша и, пожалуй что, на этом всё.

Значительную часть рациона конечно составляла огородная картошка, морковка, свёкла, лук, солёные огурцы, капуста, грибы. Остальное считалось лакомством не на каждый день.

Поэтому ели что есть, и на однообразие не смотрели. Впрочем, Женьке местные пельмени очень нравились, поэтому он с удовольствием схряпал большую порцию. Потом немного посидели и начали одеваться. Время подходило к половине девятого. Батя тщательно одел Женьку, надел капюшон пальто, повязал ему шарф, чтобы закрыть рот, оделся сам.

— Ну что, дорогие мои, давайте попрощаемся тут, я уже провожать вас не пойду, — растроганно сказала Пана. — Там холодно. Приезжайте все вместе, всем семейством, пусть и Маша приезжает, и девочку вашу маленькую, Настюшку, привозит.

— Приедем! — пообещал батя, обнял сначала тётку, потом дядю. — Ну, давай, Василий, и ты не хворай.

— Сейчас я провожу вас до калитки, собаку отгоню, — заявил Василий.

Потом друг за другом вышли из дома, такого тёплого и уютного, батя снял мешок с мясом, закинул на спину, и все вместе вышли во двор. Здесь уже вовсю занимался рассвет, да уже практически рассвело. На округе лежал морозный туман, и вся местность потонула в нём, ничего не видно уже в 200 метрах, вдобавок добавился дым от печных труб. Женьке показалось, как будто попал в «Сайлент Хилл». Вдобавок точно, на улице, минимум −35 мороза. Хорошо, что рот закрытый шарфом, а вот нос сразу приморозило.

Василий придержал кобеля, который, несмотря на мороз, так и норовил обгавкать гостей, потом закрыл калитку, махнул на прощание рукой и ушёл в дом. Женька с отцом оказались предоставлены сами себе.

— Ну что, Семён, идём, — заявил батя и кивнул головой, чтобы Женька шёл первый.

Сам он, закинув тяжёлый мешок на плечо, отправился за ним. А на улице-то как стрёмно! Морозище, под ногами скрипит снег, ничего не видно, да ещё воняет горелым углём и дровами. Где-то вдалеке проходит поезд. А в целом, даже собачьего лая не слыхать по всему посёлку.

Вскоре деревенская улица свернула куда-то вправо, а прямо проходила лишь узкая тропинка, с которой Женька вчера чуть не провалился в снег. Она вела на автомобильную дорогу, которая сейчас была пуста. Личного транспорта здесь почти ни у кого не было. Если зимой по посёлку ездили, то только автобусы и грузовые автомобили с тракторами.

До автобусной станции дошли примерно за 10 минут, причём чем дальше шли, тем быстрее шагали ноги, хотелось как можно быстрее добежать до тепла.

В зале ожидания, конечно, было потеплее, чем на улице, но, судя по пару, вырывающемуся изо рта, и по нерастаявшему снегу, лежащему на полу у ног ожидающих автобус пассажиров, температура тоже была некомфортная, ниже ноля. Терпи! В Сибири живёшь! Так что согреться здесь тоже не удалось, даже при такой температуре приходилось постоянно держать тебя в движении. Несмотря на обилие свободных мест, присаживаться на них никто не хотел. Батя поставил свой мешок в уголок, Женька подошёл и остановился рядом. Судя по всему, они ничем не выделялись из окружающих их людей. Некоторые тоже стояли с мешками, с рюкзаками, в этой местности этим никого не удивить.

Потом подошёл тот же самый автобус, на котором они приехали сюда и все пассажиры дружно тронулись в салон через единственную открытую переднюю дверь. Шофёром был тот же самый молодой шорец, а кондуктором — его жена, бравшая с пассажира по 20 копеек и при этом не отрывающая билет.

В салоне автобуса было уже намного теплее. Шофёр так вообще ехал в одной рубахе, но зато в меховой шапке, залихватски сдвинутой на затылок. Зашли с батей и прошли в заднюю часть салона, где были места на полу чтобы поставить мешок. Потом автобус тронулся, и Женька воочию, при свете, мог посмотреть, что значит гнать по горной дороге в 35-градусный мороз. Автобус, качаясь из стороны в сторону, бешено завывая двигателем, нёсся по крутым поворотам, по подъёмам, спускам, оставляя за собой заснеженные ёлки и горы, тонущие в тумане. Пассажиры всё так же похахатывали, качались из стороны в сторону и подшучивали над весёлым водителем, дескать, медленно едешь в этот раз. Чё ж ты, земеля… Обтрухался чтоль?

Наконец автобус заехал на автобусную площадку железнодорожного вокзала станции Чугунаш, чихнул, остановился и открыл передние двери.

— Приехали, товаришшы дороги! — весело крикнул водитель, глянул на Женьку и подмигнул ему. — Приезжайте исшо! Прокатим с ветерком, штоб штаны с резинки слетели!

Батя с Женькой вышли на улицу и направились к вокзалу. Билеты у них уже были куплены, осталось только дождаться поезд.

— Ты билеты опять купил в проходе? — с подозрением спросил Женька у бати.

— Нет, Семён, в этот раз взял плацкарту! — заявил батя. — Сейчас мы с мясом, куда нам его класть? Надо в рундук положить, чтоб никто не видел.

Честно говоря, для Женьки эта идея показалась несколько бесполезной, учитывая, что от мешка даже на улице шёл смачный запах баранины, и даже немного полежав на вокзале, в автобусе, этот запах только ещё более усилился. А ведь в поезде ехать целых 6 часов… И никуда с него не сойти, там этим запахом всё провоняет.

В зале ожидания тоже не сказать чтобы слишком тепло, но всё-таки температура явно плюсовая, поэтому сидеть более-менее комфортно. А потом билетёрша сделала объявление по громкой связи, что поезд сообщением Таштагол — Новокузнецк, через 5 минут прибывает на станцию Чугунаш, стоянка 2 минуты. Пассажиры радостно заговорили и друг за дружкой вышли из вокзала, спустились по заснеженной лестнице и остановились на перроне. Издалека, из-за гор, донёсся громкий трубный гудок, появился горящий огнями тепловоз, от трубы которого вверх шёл густой белый дым, смешанный с паром, ещё больше заполонявший округу, в которой и так ничего не было видно от морозного тумана. Подъехав к остановочной платформе, поезд замедлил ход и, наконец, чихнув воздухом из тормозов, лязгнув вагонами, остановился. Проводница второго от хвоста вагона открыла дверь, крышку лестницы и дала знак входить. Вот и начался долгий и трудный путь домой…