Выживала. Том 3

Глава 20 Родня

Вокзал естественно был не таким, как в 21 веке, выглядел очень стары — судя по выложенной из кирпичей надписи над арочной дверью, построен в 1948 году. В 21 веке, когда Женька ездил сюда, здесь был небольшой, но вполне современный вокзал в виде быстровозводимого здания, с удобной зоной ожидания.

— Сразу билеты купим обратно, — заявил батя, когда вошли внутрь. — Заодно расписание посмотрим.

Расписание было простым. На субботу никаких поездов уже не было, этот же поезд, который привёз их, обратно шёл послезавтра в 10:05 утра. Батя купил билеты себе и Женьке, и сразу же велел выходить на улицу. Как раз подъехал автобус ЛАЗ-695, лихо затормозив и развернувшись на остановке. Автобус хороший, тёплый, вот только двери совсем узкие. Для Женьки, конечно, в самый раз, а вот пассажирам, приехавшим на поезде, у половины из которых был весомый багаж, забираться внутрь пришлось с некоторой неловкостью.

Шофёром был молодой шорец, вместе с ним ехала кондукторша, тоже шорка, обоим лет по 25, похоже, муж и жена. Когда пассажиры расселись, заплатили за проезд по 20 копеек с человека, причём кондукторша билеты не отрывала, водила тронулся с места и автобус, разгоняя фарами тьму, покатил в сторону Шерегеша.

— Ну что, Семён, готов немного понервничать? — с усмешкой спросил батя.

— А что такое? — с некоторой тревогой спросил Женька.

Батя ничего не стал отвечать, только иронично покачал головой, впрочем, Женька догадался сразу и сам.

Узкая, наполовину занесённая снегом дорога, местами со снежным и ледовым накатом, шла по горным склонам, по долине, над обрывами, с крутыми поворотами, но водила при этом гнал так, как будто ехал где-то по равнинам Новосибирской области. Автобус стремительно мчал, качаясь из стороны в сторону, да так, что иногда из окон не было видно, что находится под дорогой, склон от которой обрывом уходил далеко вниз. Похоже, водила был отчаянный до невозможности. Впрочем, похоже, пассажиры уже привыкли к такой манере езды и, держась за поручни сидений, ехали, перешучиваясь и кренясь из стороны в сторону.

Женька вынужден был признаться: в 21 веке дорога была немного пошире и ограждена по краям металлическими ограничителями, вдобавок на крутых поворотах стояли светящиеся в свете фар крупные стрелки, указывавшие край проезжей часть. Сейчас ничего этого не было, и водитель каким-то чудом ориентировался, где проходит дорога, на глазок, по памяти. Изредка фары выхватывали ёлки и кедры, стоявшие прямо у дороги, ветки которых автобус временами задевал своим кузовом.

Потом горы неожиданно расступились, и впереди стал виден громадный копёр с промышленными сооружениями рядом, железнодорожными составами и вольготно раскинувшимися домами вокруг. Шерегешский железный рудник. По странному стечению обстоятельств прямо на горнолыжном курорте работал рудник по добыче железной руды. Конечно, сейчас, в 1977 году, наверняка ещё никакого горнолыжного курорта не было, зато рудник работал, так же как он всё ещё работал и в 21 веке.

В полумраке, в редком свете огней стало видно несколько двух-трёхэтажек, но в основном, как большинство рабочих посёлков, застройка состояла из множества бараков и частного сектора, откуда сейчас шёл дым от множества топящихся печей.

Автобус остановился на автостанции и Женька с батей и с другими пассажирами вышли на улицу и огляделись. Морозная дымка. Резко пахнуло сгоревшим углём.

— Нам туда! — махнул батя рукой в сторону частного сектора, стоявшего почти у подножия горы, заросшей ельником.

Ещё когда вышли на станции Чугунаш, Жека заметил, что на улице ощутимо похолодало. Если в городе температура была примерно минус 10 градусов, то здесь явно ниже 20. А это уже ощутимо. Вдобавок здесь было много снега. Намного больше, чем в Новокузнецке! Да тут буквально всё было завалено снегом! Горная местность, постоянные обильные снегопады.

Вскоре пришлось сворачивать с автомобильной дороги в узкий проулок, и здесь Женька сполна ощутил глубину снежного покрова, когда, неловко ступив по узенькой тропинке, скользнул в сторону и провалился в снег по пояс и даже не достал ногами твёрдой поверхности. И как вылезать???

— Семён, иди осторожно! А то утонешь! — засмеялся батя, подхватил его подмышки и вытащил на твёрдую поверхность.

Осторожно, конечно, можно идти, но только если чётко видишь, куда ступаешь. Сейчас, ранним утром, освещения здесь почти не было, фонари стояли метрах в 50 друг от друга, а ещё некоторые не горели, и освещения было явно недостаточно, когда идёшь по незнакомой тропинке.

Впрочем, идти было недолго. Примерно через 100 метров подъёма вдоль деревенской ограды, от которой поверх вала снега торчали только вершинки, подошли к большому дому с высокой изгородью. За изгородью брякнула цепь, и низко гавкнул здоровенный мохнатый кобель, похоже, кавказская овчарка, сидевшая на цепи. В доме зажёгся свет, и кто-то вышел на веранду. По-видимому, Некрасовых уже ждали.

На улицу вышел высокий здоровенный мужик лет 50, с накинутой на плечи фуфайкой и в шапке.

— А ну молчать! Цыть! — крикнул мужик на кобеля, подошёл к ограде и увидел через неё батю. — Гришка приехал! Как и говорил! Ну, здорово, племяш, заходи! О, а ты и не один, с сыном! Ну заходите, будете гостями!

Кобель, несмотря на всю свою свирепость, при виде хозяина поджал хвост, забрался в будку, засыпанную снегом, из которой наверх выходил только узкий лаз, и притаился там, выставив наружу влажный нос.

Женька с батей вошли на территорию усадьбы. Мужик сначала поздоровался с батей, похлопав его по плечу, потом с Женькой.

— Здорово, Евгений, давно тебя не видел! — радостно сказал мужик. — Айда в дом! Я встал пораньше, печку топить. Да и сын с невесткой на работу будут собираться. Сейчас пельмени сварим.

Скрипнув дверью веранды, вошли внутрь. Здесь было что-то вроде прихожей, стояли лопаты для чистки снега, лом, чтобы рубить лёд, ещё какая-то хозяйственная утварь, дальше дверь вела на саму веранду. Когда зашли на неё, Женька сильно удивился: во всю длину стояли металлические стеллажи, на которых лежали металлические подносы с готовыми налепленными пельменями. Тут же лежали большие тёмные замороженные куски мяса, по запаху от которого Женька сразу определил, что это как раз та самая ненавидимая Марией Константиновной лосятина. Сверху на досках лежали несколько кусков свинины и говядины. Надо признать, столько много мяса и пельменей Женька видел первый раз в жизни, хотя в домах сибиряков бывал. Но всё-таки бывал летом. Стеллажи стояли так, чтобы на них не могли забраться мыши по стенке. Конечно, мыши могли спрыгнуть и, взобравшись по стенке, поэтому под стеллажами стояли несколько мышеловок.

— У вас тут как в магазине! — с восхищением сказал батя.

— Так мы, Гришка, сразу на всю зиму лепим, — заявил мужик. — Лося завалим втихаря, сразу разделаем, как будто не знаешь. Ладно, давайте в дом.

В доме было по-сибирски тепло, хотя печь только начала растапливаться. У входа стояла высокая женщина лет 50, по виду которой Женька сразу догадался, что она тоже из староверов. Что-то неотличимое с первого взгляда придавало ей сходство с бабкой Авдотьей. Возможно, покорный взгляд глаз, взирающих из-под белого платка, вдобавок длинная, до пола одежда, похожая на тёмный халат.

— Вот, Пана, встречать гостей надо, — сказал мужик.

— Конечно, встретим, тащи, Василий Иванович, пельмени, — улыбнулась Пана, подошла к Григорию Тимофеевичу, троекратно поцеловала его в губы и щёки, потом перекрестила. — Ну, здравствуй, племянничек. А это кто? Сыночек твой?

Женщина подошла к Женьке, обняла его и похлопала по спине.

— Привет, внучок, хорошо што решил приехать к бабе Пане и деду Васе.

Сокращённое имя Пана, насколько Женька знал, принадлежало старинному имени Степанида, что ещё раз служило лишним доказательством, что приехали к староверам. Да и имя Василий тоже было не из современных даже в 1970-е годы…

— А ваши-то где? — спросил батя, снимая шубу и шапку. — На работе штоль?

— Старшие уже отдельно живут. Младшие с нами ещё, сейчас вставать будут, — ответила Пана. — Кольча и Наташка на руднике сейчас работают, Кольча проходчиком, Наташка аккумуляторщицей. А где здесь ещё работать-то… Рудник и кормит, и жизнь даёт.

— Так а вы скотину-то сейчас держите? — поинтересовался батя.

— Сейчас только две коровы осталось и коняшка, — заявил Василий. — Бычка зарезали, мясо продали, свиней тоже зарезали, мясо продали. Вон, пельмени на зиму накатали, на охоту ездил, лося завалил, привёз. Теперь до весны хватит. Да и денег заработали маленько.

— Ну что же вы всё у порога да у порога, — спохватилась Пана. — Заходите в зал, посетите пока. Сейчас мы завтрак приготовим. Устали с дороги… Проголодалися…

Дом был очень большой и имел, похоже, несколько пристроек. Первая дверь из веранды вела в кухню и нечто вроде столовой с большим столом и лавками вокруг, дальше вход был в большой зал, из которого выходили двери в разных направлениях. Пана зажгла в зале свет, Женька вошёл внутрь и огляделся. Обстановка вполне нормальная для 1977 года, да ещё для таёжного посёлка: аккуратно побеленные стены, потолок, люстры, торшеры. Ровные полы из тяжёлых сосновых плах, накрытые для тепла коврами. В зале большой диван, кресла, стол, шкаф с книгами и шкаф для одежды. Тумбочка с телевизором и магнитофоном под ним.

Только сели на диван, открылась дверь, похоже, ведущая в спальню, и вышел заспанный молодой парень лет двадцати, одетый в трико и майку. Парень как две капли воды походил на Пану и Василия, похоже, сын, тот самый Кольча, которому нужно было на работу. Следом вышла девушка в ночнушке, по-видимому, та самая Наташка, жена Кольчи. Молодые на первых порах жили с родителями, старшие дети уже съехали от родителей, зажили своим домом. Василий, как понял Женька, отцу приходился дядей по отцу, следовательно, Женька Василию приходился внучатым племянником, а Кольча Григорию Тимофеевичу двоюродным братом.

— Ой, кто к нам приехал! Брательник! — сказал Кольча, подошёл к Григорию Тимофеевичу, обнял его и похлопал по спине. — Братан приехал! Ну молодец, что наведался! А мы вот на работу с Натальей.

Наташка поздоровалась, смущённо улыбнулась и отправилась на улицу, наверное, в туалет. Такие вот удобства в деревне. Встал и беги в толчок, промёрзший, холодный и тёмный. Кольча последовал за ней. Время седьмой час, а люди в темноте собираются на работу, на рудник.

Василий тем временем приготовил общий завтрак: в большой кастрюле отварил безмерное количество пельменей. Вскипятил чайник. На топящейся печке всё вскипело моментом. Потом все сели за большой стол в столовой, Пана разложила пельмени по чашкам, нарезала сразу булку хлеба и каждому налила чай.

— А мы сейчас чай по-шорски пьём! — заявил Василий. — Бодрит очень сильно с самого утра. Попробуй, Женька. Наливаешь чай с баданом и душицею, кладёшь три ложки сахара, сливочное масло и чутка соли. Давай сейчас я тебе сам сделаю.

Женька взял приготовленный чай и уставился на кругляшки жира от сливочного масла, плавающие по поверхности напитка. Вид необычный. Несмотря на убойный состав, чай, на удивление, оказался очень приятным. Одновременно бодрил, а за счёт сливочного масла и сахара порядочно насыщал. Во всяком случае, сон, который потихоньку начал уже подкрадываться, прошёл без следа.

— Я-то сегодня выходной! — заявил Василий. — И завтра тоже. Но встаю я всегда так рано, печку надо топить, идти за скотиной смотреть, сена положить. Паня доить идёт.

— А куда молоко деваете? — поинтересовался батя.

— Молоко частью себе оставляем, на масло, на сыр, — объяснил Василий. — А частью продаём по соседям, но особо продавать здесь некуда, многие скотину сами держат. Чего ж не держать-то… Самое главное — сено по лету накосить, а травы у нас навалом, бери да шуруй литовкой. Так вот и живём.

— Ты до сих пор на руднике на тепловозе работаешь? — спросил батя.

— На тепловозе работаю, Гришка, — согласился Василий. — Составы с рудой по ветке таскаю до Таштагола.

Так не спеша за разговорами приговорили здоровенную кастрюлю вкуснейших пельменей. Пельмени действительно были великолепные, по-сибирски здоровые и вкусные. На что уж родители Женьки были мастера готовить самолепные пельмени, но таких вкусных пельменей он давно уже не ел. А пельмени — это ведь такая вещь, которую можно есть бесконечно, пока желудок не растянется до предела. Вот и в его случае, едва набил брюхо, как сильно захотел спать. Начал клевать носом.

— Женька спать хочет! — заявила Пана. — Пойдём, внучек, положу тебя отдыхать.

— Да и ты, Гришка, ложись, — заявил Василий. — Мы тоже сейчас печку протопим, молоко надоим и ляжем. До обеда пролежимся. Потом ещё перекусим и до татарина поедем. Я тоже решил у него барашка купить.

Взяв Женьку за руку, Пана завела его в спальню, уговорила раздеться до трусов. Потом уложила в мягкую кровать, накрыв прохладным белоснежным одеялом. И едва голова коснулась подушки, как Женька почувствовал, что проваливается в глубочайший сон. Всё-таки долгая дорога не прошла даром: притомился, устал, и сейчас организм потребовал своего… Уже через сон, как через вязкую вату, слышал, как взрослые разговаривают и что-то обсуждают, сидя за столом.

… Проснулся сам уже днём, за окнами было светло. В доме стало совсем тепло, даже жарко, похоже, печка хорошо протопилась. Женька встал, отодвинул штору на окне и посмотрел наружу. За окном до высоты подоконника лежал глубокий снег, который простирался до леса, начинавшегося примерно за 50 метров от дома. За едва видимыми кольями забора начинался ельник, уходящий вверх по склону горы. По-видимому, сразу за огородом был лес. Вот и весь пейзаж. На снегу видать росчерки заячьих следов.

Женька осторожно встал, оделся и вышел в зал. Батя лежал на диване, накрытый покрывалом, и тоже спал. Но увидел, что кто-то ходит, скрипит досками, проснулся и посмотрел из-под покрывала на Женьку.

— О, Семёныч, ты уже проснулся? Где все?

Где все, Женька не знал, похоже, хозяева были на улице. Григорий Тимофеевич окончательно проснулся, встал с дивана, размялся, повращал корпусом и пошёл на кухню, где умылся из рукомойника, потом умыл Женьку. Окончательно пришли в себя.

— Пойдём на улицу сходим, хозяев искать, — предложил батя. — Заодно до туалета дойдём.

Честно сказать, Женька сейчас тоже хотел бы в туалет, при этом уже представляя все прелести деревенского сортира с пирамидой из замёрзшего говна в дырке…

Одевшись, по скрипящим от холода половицам прошли через веранду и вышли на улицу. На улице светло и Женька огляделся: усадьба была огромна, как всегда это бывает в сибирских посёлках, где бери земли, сколько хватит обработать. Очень много построек. Перед домом углярка с дровяником, летняя кухня, баня, чуть подальше туалет. Ещё чуть подальше сараи, в которых держали скотину, сеновал, дощатый гараж. На улице отчётливо пахнет навозом и сеном.

Хозяева чистили снег: нападало его немного, но если запускать, за пару дней может навалить столько, что никуда не выйдешь.

— Проснулись, — весело сказал Василий и воткнул лопату в здоровенный сугроб высотой в свой рост. — По нужде вышли? Давайте, делайте свои дела, и потом перекусим, что есть, да поедем за мясом. Я коня запрягу.

Как Женька и предполагал, туалет был холодный, с дыркой, в которой торчала пирамида из нечистот, замёрзшая на морозе. На стене кармашек с рваными газетками. Долго не посидишь и не подумаешь, поэтому, быстро сделав свои дела, выскочил на улицу и пошёл в дом. Кажется, потянуло на мороз, так как днём теплее не стало, сейчас, кажется, было уже −25. А ведь ещё предстояло тащиться за мясом, и куда, непонятно…