Волкодав

Глава 7

Проснулся я в половине седьмого утра от солнечного света, бьющего в окно.

Первые секунды не мог понять, где нахожусь. Потолок не тот, обои другие, запах какой-то домашний, уютный — не армейская вонь пота и карболки, не корабельная затхлость. Потом память вернулась — родительский дом, моя новая жизнь, наследство.

Я больше не солдат в армейском лазарете. Не пассажир корабля или поезда. Я — хозяин этого дома.

Встал, подошёл к окну. Утренняя тишина нарушалась только пением птиц да отдалённым гулом автомобилей на главных улицах. Красота.

Тишина. Настоящая, живая тишина, не городской гул круглые сутки, не сирены скорых и полицейских. В моём времени такую тишину можно было услышать только за городом, километрах в ста от Москвы. А здесь, в черте города, в богатом районе.

Правда, ненадолго. Через тридцать лет этот район начнёт шуметь, как все остальные. А ещё через пятьдесят тут будут сигнализации на каждом доме и решётки на окнах. Но пока птички поют, трава зелёная, соседи мирно поливают газоны.

Хорошо бы позавтракать. Вчера я так и не поел нормально только перекус на вокзале. Желудок требовал настоящей еды.

Я спустился на кухню. Она выглядела безукоризненно чистой миссис Дженкинс хорошо следила за порядком. Но когда я открыл ледник, обнаружил его практически пустым. Кусок сала, завернутый в марлю, банка солёных огурцов, початая бутылка молока. Всё остальное экономка, видимо, выбросила или съела, не зная, когда вернётся хозяин.

Ледник. Деревянный шкаф с металлической обшивкой внутри, куда каждые два дня привозят с ледового завода здоровенный кусок льда. Кладёшь его в верхнее отделение, холод опускается вниз, где лежат продукты. Примитивная, но работающая

В Америке двадцатого года, у богатых уже есть электрические холодильники. Видел рекламу в газете — Frigidaire, General Electric. Стоят как небольшой автомобиль, но работают. Прогресс, мать его.

Стоило позвонить миссис Дженкинс и узнать, когда она сможет вернуться на работу, память услужливо подсказала что это родители Роба дали денег на телефон и даже платили абонетсукю плату, блаженные. вот честное слово.

На кухонной стене висел листок с телефонными номерами, мясник, булочник, молочник, врач. И внизу: «Миссис Дженкинс — Jefferson 2847».

Я снял трубку. Телефон ещё одно чудо техники. Чёрная бакелитовая штука с тяжёлой трубкой и рожком. Никаких кнопок, только диск с дырочками для пальца. Хочешь позвонить — крутишь диск, ждёшь, пока оператор соединит.

Попросил оператора соединить с номером.

— Алло? — отозвался незнакомый мужской голос с ирландским акцентом.

— Добрый день. Можно миссис Дженкинс?

— А кто спрашивает? — голос стал настороженным.

— Роберт Фуллер. Вчера только домой вернулся.

Долгая пауза. Слышно было тяжёлое дыхание и какой-то шум на заднем плане скрип половиц и детский плач.

— Господи боже мой, — пробормотал мужчина. — Мистер Фуллер… Вы же не знаете. Мэгги… миссис Дженкинс… она погибла. В том же пожаре, что и ваши родители.

Вот это новость. Хотя ничего удивительного в том что экономка поехала с хозяевами нет, явно родителим Роба любили комфорт.

— Она была с ними в пансионате, — продолжал голос. — Ваша мать взяла её с собой — мол, заслужила отдых после стольких лет работы. Думали, хорошо сделали… А вышло вот как.

В голосе звучало что-то между горечью и злостью. Добрый поступок обернулся трагедией. Хотели как лучше, получилось как всегда.

— Мне очень жаль, — сказал я наконец. — Миссис Дженкинс была прекрасным человеком.

— Была, сэр. Пятнадцать лет у вас прослужила, как родную её любили. И что теперь с нами будет, не знаю. Я её муж, Патрик Дженкинс. Работал на складе, но спину сорвал год назад. Не могу тяжести таскать. А теперь и Мэгги нет… Двое детей на руках, младшей восемь лет…

Голос дрогнул. Старый ирландец плакал на том конце провода, пытаясь сдержаться и не получалось.

— Если что-то нужно будет — обращайтесь, — сказал я. — Мои родители ценили вашу жену. Я не забуду этого.

Это было правдой. Роберт помнил миссис Дженкинс, добрую, работящую ирландку с вечно красными от работы руками и мучным запахом на переднике. Она его кормила с детства, стирала его бельё, лечила его детские болячки, читала на ночь сказки, когда родители уезжали. Почти вторая мать.

— Спасибо, сэр. Спасибо за добрые слова, — всхлипнул Патрик. — Если понадоблюсь для чего — я умею многое. Столярка, ремонт, покраска. Спина больная, но руки рабочие…

— Обязательно обращусь, если что.

Я положил трубку.

Миссис Дженкинс мертва. Генерал-майор Хэй счёл нужным сообщить о смерти уважаемого профессора и его жены из богатой семьи. Но прислуга не заслужила упоминания в официальном уведомлении. Прислуга — это никто. Пятнадцать лет верной службы, а в итоге ни строчки в газете.

Во все времена одно и то же. Люди делятся на важных и неважных. На тех, о ком пишут в газетах, и тех, кто умирает незамеченным. В моём времени было то же самое — олигарх помрёт, вся страна обсуждает. А бабушка-пенсионерка в подъезде от голода — никому не интересно.

Справедливости в мире нет. Никогда не было, никогда не будет.

Придётся самому заботиться о еде. По крайней мере, пока не найду новую экономку.

Я вернулся наверх, оделся и спустился в гараж.

Гараж был отдельный, каменный, на две машины.Одна пустая, до времени когда на семью из двух человек аккурат 2 машины еще очень далеко.

А на второй половине стоял Packard Twin Six 1917 года — седан тёмно-синего цвета с чёрным верхом и хромированными деталями, блестящими даже в полумраке гаража.

Двенадцать цилиндров, семьдесят пять лошадиных сил, мягкий ход, комфортный салон. Машина стоила около пяти тысяч долларов, как три дома в рабочем квартале или пять лет жизни на среднюю зарплату. Отец купил её два года назад, в семнадцатом, когда дела шли хорошо и деньги от семьи матери текли рекой.

Я обошёл вокруг, осматривая. Красавец, мать его. Никакой электроники, никаких компьютеров. Только металл, кожа и механика. Сломается можно чинить руками в любом гараже, не нужен сканер за десять тысяч долларов и дилерский сервис.

В моём времени такие машины стоят в музеях или в коллекциях миллионеров. Помню, один знакомый купил Packard двадцатых годов за полтора миллиона долларов на аукционе Sotheby’s. Показывал мне в своём гараже, гордился как дурак. Я тогда подумал — идиот, полтора ляма за груду железа. Нет, антиквариат, мировая вещь, все дела. Но полтора миллиона долларов?

А теперь вот сам на таком езжу. И нихрена не идиот. Потому что это не груда железа, а рабочий автомобиль. Заведётся, поедет, довезёт. Через сто лет станет музейным экспонатом, а сейчас просто хорошая машина.

Бензобак полный, масло в норме на щупе чистое, янтарного цвета. Я завёл двигатель и услышал тихий, ровный гул, без стука и вибрации. Хорошая машина, ухоженная. Отец любил тачку и следил за ней тщательно.

Универсальный магазин «Кресге» располагался в центре города, на Вудворд-авеню. Одна из новых торговых сетей, распространявшихся по всей стране. Просторное здание в три этажа, большие витрины, вывеска с электрическими лампочками.

Я припарковался у тротуара и зашёл внутрь.

Внутри было светло и современно по меркам 1919 года. Широкие проходы между рядами товаров, электрическое освещение — лампы накаливания под потолком, не газовые рожки. Кассы у выхода с медными кассовыми аппаратами National. Революционная концепция — покупатель сам выбирает товары, кладёт в корзину, потом расплачивается.

Самообслуживание. В России это появится только в девяностых, да и то не сразу. Вроде бы в СССР тоже были эксперименты, но тут память подводит. может и пытались дорогие товарищи из советской торговли что-=то такое внедрить, а может и нет.

А здесь — уже 1919 год, и концепция работает.

Правда, за каждым покупателем бдительно следит работник. Особенно за теми, кто победнее одет. Воровство никто не отменял. Видел, как один парень в потёртой куртке потянулся к полке с консервами и тут же подошёл продавец, встал рядом, улыбается, но глаза холодные. Типа «я тебя вижу, приятель».

Продавцы в белых фартуках и нарукавниках помогали покупателям, объясняли свойства товаров, взвешивали продукты. Вежливые, обученные. Сервис на уровне.

Я взял плетёную корзинку, тяжёлую, из настоящей лозы, не пластиковую хрень и прошёл к продуктовым рядам.

Картофель россыпью в деревянных ящиках, на дне уложена солома. Лук, морковь тоже россыпью, в земле ещё кое-где. Никакого пластика, никаких упаковок, никаких штрих-кодов и этикеток с составом. Хочешь бери сколько нужно, взвесят на медных весах с чугунными гирями.

Говядина лежала на мраморном прилавке за стеклом, завёрнутая в белую бумагу. Мясник стоял рядом с огромным ножом и отрубал куски по заказу. Никаких лотков из пенопласта, никакой плёнки, никаких этикеток «годен до». Свежее мясо, сегодняшнее, максимум вчерашнее, но это скорее исключение. до великой депрессии еще далеко так что тут покамест изобилие и сверхпотребление.

Хлеб из пекарни при магазине, ещё тёплый, пахнет так, что слюнки текут. Не эта фабричная дрянь в целлофане, которая неделю не черствеет, потому что напичкана консервантами. Настоящий хлеб, испечённый этим утром. Насколько я понимаю остатки не хранятся, а сразу выкидываются вечером

Масло в бумаге, яйца в плетёной корзинке.Продавщица достаёт по одному, проверяет на просвет, кладёт в другую корзину. Треснутые откладывает в сторону те пойдут на выпечку.

Молоко в стеклянных бутылках с бумажными крышечками и тиснёной надписью молочной фермы. Сливки отстоялись вверху жёлтым слоем, оно не гомогенизированное, натуральное.

Настоящие продукты. Без консервантов, без добавок, без всей этой херни с индексами Е и ГМО, которой в будущем пичкают людей.

А с другой стороны, купил молоко и оно через два дня скиснет, если в леднике не держать. Хлеб через день черствеет. Мясо вообще опасно хранить больше суток, можно отравиться. Нет холодильников у большинства нет и длительного хранения.

Прогресс, мать его. Дал людям возможность хранить еду неделями, но отравил их химией. Как всегда одной рукой даёт, другой забирает.

В продуктовом отделе я набрал всё необходимое. Картофель, пять крупных клубней, лук, морковь, овощи свежие, местные. Кусок говядины для жаркого, фунта полтора, мясник отрубил от большого куска, упаковал в белую бумагу, перевязал бечёвкой. Хлеб, масло, яйца, молоко, кофе.

— Отличный выбор, сэр, — сказал продавец, упаковывая покупки в бумажные пакеты с ручками из крученой бумаги. — Говядина первосортная, с фермы Джонсонов, забой вчерашний. Картошка с местных полей, сладкая. Будете довольны.

— Надеюсь, — улыбнулся я.

Цены были разумные. За всё заплатил два доллара двадцать центов — сумма, которая показалась бы огромной армейскому рядовому (доллар в день платят, тридцать в месяц), но была пустяком для владельца дома в богатом районе. За два доллара можно было купить пару рубашек или три-четыре дня питания для семьи из четырёх человек

Инфляция, мать её. Через сто лет эти же продукты будут стоить в десятки раз дороже. Хлеб за три-четыре бакса, молоко тоже, мясо — баксов по шесть-семь за фунт, если обычное. А зарплаты… да, вырастут тоже сильно, может, раз в сорок-пятьдесят.

Но ощущение будет такое, что жить стало дороже. Потому что расти будут не только цены на еду, но и на всё остальное — жильё, медицина, образование. Квартиру купить — это уже не три годовых зарплаты, а двадцать. Врача вызвать — не пара долларов, а сотни. Ребёнка в колледж отправить — не тысяча в год, а пятьдесят тысяч.

Математика бедности. Формально уровень жизни растёт, статистика показывает прогресс. А людям всё труднее концы с концами свести. Потому что деньги обесцениваются, а долги растут.

Загрузив пакеты в автомобиль, я тронулся в путь. Дороги в центре Детройта были неплохие, мощёные булыжником, с бетонными тротуарами. Движение оживлённое, но упорядоченное. Полицейские в синих мундирах на перекрёстках регулировали поток машин и пешеходов, свистели в свистки, махали белыми перчатками.

Светофоры только начинали появляться, их было штук пять на весь город. Большинство перекрёстков всё ещё контролировались живыми людьми. Работа нудная, но оплачиваемая. Через двадцать лет светофоры вытеснят этих копов, и они пойдут ловить настоящих преступников. Прогресс освобождает рабочие руки для более важных дел.

На углу Вудворд и Джефферсон-авеню как раз стоял такой светофор — один из первых в городе, установленный всего год назад. Двухсекционный, с красным и зелёным стеклом.

Удивительное дело. Вот сфктовор. казалось бы простая и всем привычная, стандартная вещь. А оказывается в начале они были двухцветные. Без жёлтого. То что кажется очевидной константой для людей будущего рождалось в муках и пробах.

Ладно, вот и мой зелёный свет. Я плавно тронулся с места, набирая скорость.

И тут справа, из-за поворота, на полной скорости выскочил ярко-красный автомобиль.

Кадиллак Roadster, низкий, спортивный, двухместный, явно дорогой. Модель этого года, блестит как новенький. Стоит не меньше трёх тысяч долларов. За рулём сидела молодая женщина в кожаной куртке и очках-консерваторах, и она, судя по всему, вообще не смотрела по сторонам.

Твою мать!

Столкновение было неизбежно. Физика, мать её, два тяжёлых объекта движутся навстречу, скорости большие, тормозной путь длинный.

Я резко вывернул руль влево, нажал на тормоза изо всех сил. Packard послушно свернул, резина заскрипела по булыжнику, но инерция была слишком велика, две тонны металла не остановишь мгновенно. Машину занесло, она выскочила на тротуар, люди шарахнулись в стороны с криками, и с глухим ударом Packard врезался в пожарный гидрант.

Гидрант, чугунная тумба с задвижкой, сломался под ударом, труба внутри лопнула, и из неё забил фонтан воды. Струя метра три высотой, вода хлещет во все стороны, прохожие визжат и разбегаются.

Но никто не пострадал, все успели отскочить. Слава богу. А то ещё наехал бы на кого, убил или покалечил. Хотя в Америке 1919 года наезд на пешехода это не автоматическая тюрьма, как в моём времени. Здесь ещё можно откупиться, особенно если ты из приличной семьи и у пешехода нет влиятельных родственников.

Кадиллак затормозил посреди перекрёстка, перегородив движение. Сзади уже сигналят, грузовик, два легковых автомобиля, конная повозка. Из Кадиллака выскочила девушка и направилась прямо ко мне быстрым, решительным шагом.

Первое, что я заметил, она была красива. Очень красива, несмотря на странный наряд. Короткие каштановые волосы, подстриженные по-мужски, прямо под Жанну д’Арк, мать её, или под Коко Шанель, что ввела моду на короткие стрижки. Ярко-зелёные глаза — не бледно-зелёные, а насыщенные, изумрудные. Правильные черты лица, точёный нос, высокие скулы, чёткая линия подбородка. Одета в кожаную куртку авиаторского типа поверх белой мужской рубашки, тёмные брюки, явно мужские, со стрелками и высокие сапоги для верховой езды.

Совсем не женская одежда. В 1919 году приличная дама носит платье до щиколоток, корсет, шляпку. А эта в брюках и куртке, как мужик.

Но фигура у неё была определённо женская, и никакая одежда не могла этого скрыть. Высокая грудь, тонкая талия, широкие бёдра, классические пропорции. Лет двадцать пять, может, двадцать шесть.

Суфражистка. Сто процентов. Борец за права женщин, за равенство, за право голосовать и водить автомобили, за всю эту прогрессивную херню.

В моём времени таких называли феминистками. Разница в том, что суфражистки 1919 года действительно боролись за реальные права — голосовать, работать, владеть собственностью, получать образование. Законы их ограничивали по-настоящему. А феминистки из моего времени уже имели все права, все возможности, но всё равно орали, что их угнетают. Вот и отличие, первые за дело бились, вторые, от нечего делать выступали.

— Вы что, ослепли? — закричала она, подбегая к моей машине и дёргая дверь. — Куда смотрели? Чуть меня не убили!

Голос звонкий, но не визгливый. Агрессивная интонация. Наглая. Привыкла, что все перед ней расступаются и извиняются.

Я выбрался из салона, отряхнул костюм от пыли. Проверил — цел, вроде. Машина помята спереди, но не критично.

— Простите, — сказал я максимально вежливо, с лёгким поклоном, — но это вы выскочили на красный свет, не глядя по сторонам.

— Ничего подобного! — она вскинула подбородок вызывающе, сняла очки-консерваторы, и зелёные глаза сверкнули. — Я ехала совершенно правильно! А вы — типичный мужлан за рулём, считаете, что дорога только для вас! Женщина за рулём — и сразу виновата, так?

Зелёные глаза сверкали от возмущения. Даже разъярённая, она была поразительно хороша собой. Злость шла ей — щёки порозовели, глаза заблестели, грудь вздымалась от учащённого дыхания.

Красивая девушка, привыкшая получать всё, что хочет. Папины миллионы, мамино обаяние и красота, модное образование, скорее всего, Вассар или Рэдклифф, там как раз таких штампуют. И теперь борется за права женщин, не понимая, что у неё прав больше, чем у девяноста процентов мужчин в этой стране. Негр рабочий с завода Форда имеет меньше прав и возможностей, болонка этой барышни. Но она об этом не думает.

— Послушайте, мисс…

— Доктор Кэтрин Морган, — отрезала она, выпрямившись во весь рост. — И не надо со мной сюсюкать! У женщин есть право водить автомобиль наравне с мужчинами!

Доктор. Значит, не просто богатая дурочка, а образованная богатая дурочка. И уж точно тут речь идёт не о медицине, будет еще такая фифа заниматься чем-то практическим. Доктор философии, наверняка — социология или политология. Диссертация про угнетение женщин и борьбу за права. Идеальная карьера для богатой суфражистки — можно бороться на словах, не пачкая рук

Ещё хуже, чем я думал. Образование делает дураков ещё увереннее в своей правоте.

К нам подошёл полицейский, высокий ирландец с рыжими усами и типичной ирландской мордой кирпичом. Лет сорока, с животом, явно любит пиво. Но глаза умные, внимательные.

— Что здесь происходит? — спросил он низким голосом, доставая блокнот и карандаш из кармана.

— Этот господин чуть не убил меня! — тут же заявила мисс Морган, ткнув пальцем в мою сторону. — Он выехал на красный свет и едва не протаранил мою машину!

— Это неправда, — возразил я спокойно, глядя копу в глаза. — У меня был зелёный сигнал светофора, я ехал прямо по Вудворд-авеню. А мисс… доктор Морган выскочила с Джефферсон-авеню на перекрёсток, не остановившись на красный свет.

Полицейский посмотрел на светофор — там теперь горел красный для Вудворд-авеню, зелёный для Джефферсон. Потом на расположение машин — мой Packard на тротуаре, носом в разбитый гидрант, её Кадиллак посреди перекрёстка. Потом на нас обоих.

— Мисс, — он поправился, — простите, доктор Морган. Вы стояли на том углу, — он указал направление, — там сейчас зелёный свет. Но когда вы въезжали на перекрёсток, там был красный. Светофор переключается каждые тридцать секунд. Джентльмен прав у него был зелёный для прямого проезда.

— Это невозможно! — вспыхнула девушка, и щёки её покраснели ещё сильнее. — Я совершенно точно помню у меня был зелёный!

— Плохо помните, мисс. К тому же вы превышали скорость. На городских улицах больше пятнадцати миль в час ездить нельзя. А вы, судя по следам торможения, ехали минимум тридцать.

Правильно, коп. Дави её фактами, пусть не крутит своей задницей. Очень хорошенькой задницей. надо признать.

Лицо мисс Морган побагровело от ярости. Она явно не привыкла к тому, что ей указывают на ошибки. Привыкла быть правой всегда, потому что папа важный, мама из хорошей семьи, сама доктор наук.

— Вы не имеете права меня арестовывать! — заявила она голосом оскорблённой аристократки, и в этом голосе прозвучали поколения привилегий. — Знаете ли вы, кто мой отец?

О, началось. Вот она, суть всего этого женского равенства. Сначала борец за права, требует, чтобы с ней обращались как с мужчиной. А как прижало так сразу «знаете ли вы, кто мой папа». Классика. Во все времена одинаково.

— Не знаю и знать не хочу, — спокойно ответил полицейский, и я его зауважал. — Нарушение правил дорожного движения есть нарушение правил дорожного движения, независимо от того, кто ваш папаша.

Молодец, коп. Держись. Не прогибайся.

— Документы, — потребовал он.

Она нехотя, с вызывающе медленными движениями, достала из кармана куртки права — сложенную кожаную обложку — и удостоверение личности.

— Доктор Кэтрин Элизабет Морган, — прочитал он вслух, поднимая бровь. — Дочь судьи Моргана?

— Именно! — она воспрянула духом, выпрямилась. — Теперь вы понимаете…

— Понимаю, господин судья наверняка не обрадуется узнав что вы порочите его доброе имя, — невозмутимо ответил полицейский, и я чуть не рассмеялся. — Проезд на красный свет, превышение скорости, создание аварийной ситуации. Проезжайте в участок на Гратиот-авеню. Штраф или суд, решать будет сержант Филлипс.

— Это возмутительно! — взвилась девушка, и голос её сорвался на визг. — Я требую поговорить с вашим начальством! Я требую…

— Я рад что вы всё правильно поняли, мисс. Сержант Филлипс как раз и есть мой непосредственный начальник, благодарю за сознательность.

Он свистнул, подзывая коллегу для сопровождения. Другой коп, молодой, стриженный под ёжик, подошёл, кивнул.

Кэтрин Морган метнула на меня взгляд, полный ярости и обещания мести. В зелёных глазах плясали чертики. Губы сжались в тонкую линию. Если бы взгляды убивали, я бы сейчас упал замертво.

Но даже злая, даже побагровевшая от ярости, она была поразительно привлекательна.

Красивая, умная, образованная. И совершенно невыносимая. Типичная представительница нового поколения американских женщин: требуют равных прав, но не хотят нести равную ответственность.

Она развернулась и пошла к своему Кадиллаку. Села, хлопнула дверцей так, что машина качнулась.

Секунда и вот она уже уехала в сопровождении молодого копа на мотоцикле.

А я остался стоять у разбитого гидранта, из которого всё ещё била вода, заливая мостовую.

Вокруг собралась толпа зевак. Человек двадцать клерков с соседних контор, домохозяйки с сумками, подростки, которые всегда слетаются на происшествия. Кто-то показывал пальцем, кто-то обсуждал, кто-то качал головой. Обычная городская публика, для которой чужое несчастье — развлечение.

— Женщины за рулём, — покачал головой пожилой мужчина в котелке. — До добра это не доведёт. Дай им волю так вообще все переколотятся.

— А она хороша собой, — заметил молодой парень. — Жалко, что такая злющая.

Принципиальный офицер подошёл ко мне:

— Ваши документы, сэр.

Я протянул права и регистрацию машины из бардачка.

— Роберт Эдвард Фуллер Четвёртый, — прочитал он, поднимая бровь. — Адвокатская семья? Профессор Фуллер — ваш отец?

— Был.

— Соболезную. Хороший был человек. Справедливый. — Он помолчал. — С вас штраф за повреждение городского имущества. Пять долларов. Можете оплатить сейчас или в участке в течение недели.

Пять долларов за чугунный гидрант. Смешно. В моём времени за такое содрали бы пару тысяч. Ремонт, моральный ущерб города, экологический ущерб от пролитой воды, всякая бюрократическая херня.

Я достал бумажник, кожаный, с тиснением инициалов, ещё отцовский и отсчитал пять долларов. Коп выписал квитанцию на бланке, оторвал корешок, протянул мне.

— Еще раз соболезную вашему горю, мистер Фуллер, можете ехать.

— Спасибо, офицер.

Я осмотрел машину, Решётка радиатора помята, крыло поцарапано. Неприятно, но ничего серьезного.

Поехал дальше, благо что Packard завёлся без проблем и кроме урона экстретьеру никаких проблем очевидно нет, а мысли всё время возвращались к доктору Кэтрин Морган.

Интересная девица. Красивая, дерзкая, с характером. И образованная, доктор в двадцать пять лет, а может, и моложе, это серьёзное достижение. В 1919 году женщин с учёными степенями можно по пальцам пересчитать.

С другой стороны избалованная папина дочка. Борется за права женщин, носит брюки и стрижётся по-мужски, но при первой опасности прячется за папины связи. «Знаете ли вы, кто мой отец?» — классическая фраза привилегированной особы.

Лицемерка.

И всё равно… что-то в ней зацепило.

Может, именно эта гремучая смесь красоты и характера. Может, то, как она смотрела, не робко, не кокетливо опустив глаза, как положено приличной барышне, а прямо в глаза, вызывающе, требовательно.

У меня даже появилась шальная мысль поехать в участок.

А ну как она там устроит сцену, закатит скандал, даст пощёчину дежурному офицеру — вот это вот всё киношно-опереточное. Её упекут в каталажку, а денег на залог нету. Звонить папочке-судье эта дамочка, само собой, откажется, и вот он я, принц на белом коне, вернее, на Паккарде с покоцанным радиатором.

Плачу за неё залог, она выходит из камеры, тут же обрушивает на меня свою язвительность. Типа: а тебя, проклятый мужлан, который меня чуть было не убил, и не просили мне помогать, и не подумаю сказать спасибо, и иди ты нахрен, Роберт Фуллер.

И удалится.само собой используя самую соблазнительную. походку из всех возможных.

Но, само собой, память обо мне, таком красивом и героическом, засядет где-то в её голове, хотя в голове там ничего нет, кроме докторской степени, и прям западет в сердце, которое у неё, естественно, большое.

А потом мы где-нибудь с ней встретимся, и страсть захлестнёт нас обоих, и всё закончится в моей или в её спальне. Хотя нет, живёт она совершенно точно с родителями, а там папа-судья. Так что в моей спальне, тут без вариантов.

И, в общем, вот это вот всё.

Посмеявшись от своих мыслей, я свернул на дорогу, ведущую к дому, и в отличном расположении духа поехал к себе.

Мисс Морган, если у вас в участке будут проблемы, разбирайтесь с ними сами. Мне моих забот хватает выше крыши.

(примечание от автора: оригинальная концовка главы была именно такая. Но пораскинув мозгами я понял что так у меня получается не развитие моего персонажа, а его превращение в непонятно кого. Так что вот так)