Волкодав

Глава 6

Я стоял в прихожей и осматривался. Дом встретил меня тишиной, той особенной тишиной жилых домов, где никого нет. Воздух неподвижный, пыльные лучи света падают через окна, где-то тикают часы.

Суббота. По воспоминаниям Роберта, экономка миссис Дженкинс по субботам не приходила, выходной день. Немолодая ирландка, работавшая в семье уже лет пятнадцать. Готовила, убирала, следила за хозяйством. Родители доверяли ей полностью, она даже ключи от дома имела на случай, если они задержатся в поездке. Но по субботам она была дома, со своими двумя дочками-школьницами.

Значит, я могу спокойно осмотреться, привыкнуть к новому дому.

Прихожая была обставлена добротно, но без излишеств. Темное дерево, резные детали, зеркало в дубовой раме. У стены стояла вешалка для пальто, тяжелая, основательная, явно служившая семье много лет. На полу лежал персидский ковер с замысловатым узором из голубых и красных ромбов.

Под ногами скрипнули половицы, это старый дом, построенный в 1890-х годах, когда Детройт только начинал превращаться в промышленный центр. Тогда здесь еще паслись коровы, а главной дорогой была грунтовая тропа к озеру. Теперь вокруг выросли особняки богачей и промышленников.

Я прошел в гостиную. Здесь чувствовались деньги и вкус. Обои в китайском стиле стилизованные журавли и пагоды на золотистом фоне, привозные, дорогие. Мебель красного дерева, обитая зеленым бархатом. Диван с резными подлокотниками, кресла с высокими спинками, журнальный столик на изогнутых ножках.

В углу стоял рояль, черный, лакированный, с нотами на пюпитре. Steinway Sons — лучший американский производитель. Такой инструмент стоил больше, чем иной рабочий зарабатывал за пять лет. На нотной деке стоит Моцарт, соната номер одиннадцать. Мать Роберта играла ее часто, особенно по вечерам после ужина.

Она вообще любила музыку. Я это помнил, не как личное воспоминание, а как чужую память. Маргарет Шеффилд-Фуллер, урожденная Шеффилд из богатой промышленной семьи. Могла бы выйти замуж за любого из десятков подходящих её статусу молодых богатеев, но выбрала бедного адвоката-идеалиста. Вечера, когда она играла после ужина, а отец читал газету в кресле у камина, попыхивая трубкой, были обычным делом. Именно это можно назвать идеальное время в кругу семьи.

На камине расставлен фарфор, настоящий, китайский, с тонкими росписями. Вазы, статуэтки, чайный сервиз на двенадцать персон. Дорогие вещи, купленные людьми, которые разбирались в качестве и могли позволить себе лучшее. На каминной полке также стояли серебряные рамки с семейными фотографиями — свадьба родителей, крещение Роберта, школьные и университетские снимки.

Я щелкнул выключателем. Люстра загорелась,хрустальная, массивная, с множеством подвесок, которые мягко звякнули от вибрации. Электричество в доме было проведено недавно, года три назад, судя по новенькой проводке. Не во всех домах Детройта было электричество, сейчас это роскошь, доступная не каждому. Многие все еще жили при свечах и керосиновых лампах.

Провода были аккуратно спрятаны в стенах, выключатели установлены в удобных местах. Отец не экономил на подобных вещах, считая их инвестицией в комфорт семьи.

В столовой меня встретил длинный стол из орехового дерева, рассчитанный на восемь персон. Полированная поверхность отражала свет из окна как зеркало. Стулья с высокими спинками, резной буфет с посудой за стеклянными дверцами. Фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы, серебряные приборы — все для торжественных семейных ужинов и приема гостей.

На стенах висели семейные портреты, серьезные мужчины в костюках, дамы в вечерних платьях. Поколения Фуллеров, смотревших на мир с достоинством старых американских семей. Прапрадед в мундире времен Гражданской войны, дед в судейской мантии, отец в университетской тоге. Династия юристов и общественных деятелей.

Обеденный сервиз был выставлен в буфете — белоснежный фарфор с золотой каймой, английской работы. Рядом стояли хрустальные графины для вина, серебряные подсвечники, салфетки с вышитой монограммой «F». Все говорило о достатке и хорошем вкусе.

Кухня была современная по меркам 1919 года. Газовая плита «Magic Chef» — белая эмаль с никелированными ручками, четыре конфорки и духовка. Дорогая модель, которую рекламировали в журналах как «кухню будущего». Рядом стоял большой ледник — деревянный шкаф с металлическими стенками, куда каждые два дня привозили лед с ледового завода.

Медная посуда висела на крючках у плиты, кастрюли, сковородки, половники. Все начищено до блеска. На полках расставлены банки со специями, мукой, сахаром. В углу стоял небольшой столик для разделки мяса, а рядом — мойка с ручным насосом для воды.

На стене висел список телефонов — мясника, булочника, молочника, врача. В те времена большинство продуктов доставляли прямо на дом, особенно в такие приличные районы. Миссис Дженкинс только звонила и заказывала что нужно.

Все чистое, аккуратное видно что миссис Дженкинс хорошо следила за хозяйством. Даже в отсутствие хозяев кухня была готова к работе.

Я поднялся на второй этаж. Лестница скрипнула под моим весом — старое дерево, хоть и прочное. Перила были натертые до блеска, со сложной резьбой. На стене вдоль лестницы висели фотографии: семейная хроника Фуллеров. Свадьбы, крещения, выпускные, семейные пикники.

Наверху был коридор с несколькими дверьми. Спальня родителей, гостевая комната, кабинет отца, ванная комната и моя комната, вернее комната Роберта. Коридор был широкий, с высокими потолками, освещался большим окном в конце.

Дверь в мою спальню была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.

Комната была типично студенческой, но обставленной с комфортом. Книги на полках — учебники права, классическая литература, приключенческие романы. Плакаты на стенах — университетская футбольная команда, реклама автомобилей Ford, патриотические плакаты времен войны. У окна стоял письменный стол с множеством ящичков и отделений.

Кровать была односпальной, но широкой, с деревянным изголовьем резной работы. Матрас качественный, пружинный, не солома и не вата, как у бедняков. Покрывало в клетку, подушки в белых наволочках. Все говорило о том, что родители не экономили на комфорте единственного сына.

Я поставил на пол армейские сумки и сел на кровать.

Кровать чуть скрипнула под моим весом. За два года службы тело Роберта изменилось так как мышцы стали плотнее, плечи шире, грудная клетка развилась. Война и армейские тренировки сделали из университетского мальчика мужчину. Ежедневные марши с полной выкладкой, рытье окопов, рукопашная подготовка — все это не прошло даром.

Кровать, купленная для восемнадцатилетнего студента, теперь казалась тесноватой для двадцатилетнего ветерана войны.

Надо будет подумать о переезде в родительскую спальню. Master bedroom, как говорят американцы. Там кровать шире, мебель лучше, собственная ванная комната. Теперь я хозяин дома — имею полное право распоряжаться всеми комнатами.

На стене висел плакат университетской футбольной команды, Michigan Wolverines, сезон 1916 года. Роберт был квотербеком в школьной команде, потом играл за университет до ухода на войну. Парни в форме смотрели на меня с фотографии молодые, здоровые, уверенные в себе. «Michigan 1916 Big Ten Champions» гласила надпись снизу.

Рядом висел еще один плакат — «Uncle Sam Wants YOU for U. S. Army» с изображением дядюшки Сэма, указывающего пальцем на зрителя. Пропагандистский плакат, призывавший добровольцев. Роберт повесил его в 1917 году, когда принял решение идти на войну. Романтические представления о воинском долге и служении родине.

На столе стоял граммофон Edison Home Phonograph, модель с большой воронкой-громкоговорителем. Дорогая модель, раньше стоившая месячную зарплату квалифицированного рабочего. Рядом в специальном ящичке лежали восковые валики первые звукозаписи были именно на валиках, пластинки появились позже.

Записи были разнообразными: Джон Филип Суза и его знаменитые марши, популярные песни, классическая музыка. И рэгтайм, новая музыка негритянских кварталов, которую не все одобряли в приличных домах. Скотт Джоплин, Ирвинг Берлин — композиторы нового поколения, голодные до успеха и по хорошему наглые.

Среди валиков я нашел и несколько записей военных песен — «Over There», «It’s a Long Way to Tipperary», «Keep the Home Fires Burning». Песни, которые пели солдаты, во Франции. Роберту всё это нравилось, я же… равнодушён, если мягко сказать.

В ящике стола нашлись и письма от родителей, от однокурсников, от Элизабет. Я бегло всё это дело пробежал, ничего необычного, простая переписка простого но перспективного парня.

Но одно письмо привлекло внимание. Уведомление о том, что студент Роберт Фуллер может вернуться к учебе после окончания военной службы. Место за ним сохраняется.

Юридический факультет. Семейная традиция Фуллеров. Отец очень хотел, чтобы сын пошел по его стопам и стал адвокатом, защищал справедливость, служил обществу. Мать мечтала о другом чтобы сын стал богатым корпоративным юристом и вернул семье финансовое благополучие.

Интеренсые у миссис Фуллер взгляды на жизнь, то что я вижу вокруг себя, а вижу я комфорт и достаток, она очевидно не считала этим самым благополучием. Вот уж воистину, у одних проблема это голод а у другихъ слишком мелкий жемчуг

Среди книг на полке я нашел фотографию в рамке. Роберт и девушка — светловолосая, миловидная, в белом платье с кружевными оборками. Элизабет Харпер. Та самая невеста, которая прислала злое письмо в лагерь. На фото она улыбалась, прижимаясь к Роберту. Счастливая пара, влюбленные, строящие планы на будущее.

Снимок был сделан летом 1916 года, об этом говорила надпись на обороте. Пикник в Бель-Айл парке, катание на лодке, романтическое свидание. Элизабет выглядела очень молодой и красивой — типичная американская девушка из хорошей семьи.

На обороте рамки что-то было нацарапано ножичком неровные буквы: «R E forever. Summer 1916.» Роберт и Элизабет навеки. Лето 1916 года.

Наивность молодости. «Навеки» продлилось до весны 1917 года, когда он ушел на войну, а она решила, что не намерена ждать неизвестно чего от неизвестно когда вернувшегося жениха. Теперь она миссис Чарльз Миллер, жена преуспевающего бизнесмена.

Я убрал фотографию в ящик стола. Прошлого не изменить, а будущее еще не написано.

В шкафу само собой висела гражданская одежда, костюмы, рубашки, галстуки. Все хорошего качества, от лучших детройтских портных. Размер уже не подходил, плечи стали шире. Надо будет заказать новый гардероб или перешить старый.

Пора заняться трофеями.

Я поднял вторую сумку, более тяжелую, чем первая, поставил на стол и расстегнул кожаные ремни. Внутри лежало «богатство», военные трофеи, собранные за два года службы в Европе и России. Каждая вещь имела свою историю, каждая единица оружия свою боевую биографию.

Первой я достал шашку. Георгиевская шашка русского офицера, клинок в серебряных ножнах с чернением, с гравировкой на эфесе. «За храбрость» читалась надпись нынешней,дореформенной орфографией. Крутая, сбалансированная, острая как бритва. Настоящее боевое оружие, а не парадная безделушка.

Штык от винтовки Springfield M1903, длинный, треугольный в сечении, с кровостоком. Стандартное оружие американской пехоты. Этим штыком я убил немецкого солдата в рукопашной схватке — единственное убийство холодным оружием за всю войну и по совместительству мой первый труп.

Лицо того боша меня преследовало несколько недель, но штык я само собой оставил.

Потом пистолеты. Холодняк это хорошо но мы же цивилизованные люди! Убивать надо прилично а не вот это вот размахнись рука разздусь плечо, или как там было, не помню уже.

Colt M1911 — мой личный, армейский, с номером на рамке и выбитыми инициалами «R. E. F.» на рукоятке. Получил в лагере перед отправкой во Францию, носил всю войну а потом и в России тоже. Надежный, простой, убойный. Американская инженерная мысль в лучшем виде. Сорок пятый калибр останавливал любого противника с первого попадания.

Mauser C96 — немецкий трофей с характерной деревянной кобурой-прикладом. «Метла» или «красноголовый», как называли его солдаты за характерную рукоятку. Сложный механизм, капризный в уходе, но очень точный и мощный. Десять патронов в обойме против семи у Кольта. Взят с немецкого офицера в Мёз-Аргоннском наступлении. Это моя главная гордость. Фактически карабин и вообще очень убойная ма

Наган образца 1895 года, русский револьвер символ революции. Тяжелый, медленный в перезарядке, но абсолютно надежный. Мог стрелять даже после погружения в грязь или воду. Семь патронов в барабане, классика. Подобрал в одном из боев под Архангельском.

Luger P08 — еще один немецкий трофей, элегантный и технически совершенный. «Парабеллум», как называли его по патрону. Восемь девятимиллиметровых патронов, высокая точность, отличная эргономика. Статусное оружие немецких офицеров. Этот экземпляр был снят с убитого лейтенанта в траншее под Сен-Миелем.

Потом награды, разные, включая мои

Железный крест второй степени — снят с убитого немецкого солдата во Франции. Молодой парень, лет восемнадцати, с фотографией девушки в кармане. Война не выбирает — убивает и хороших, и плохих. Крест оставил как память о противнике, который сражался храбро и умер достойно.

Мои американские награды — Крест за вынос раненого офицера под огнем противника и Пурпурное сердце за полученные ранения. Официальное признание храбрости и жертвенности. Документы к наградам лежали в отдельном пакете.

Деньги — самая практическая часть трофеев.

Царские золотые червонцы, около двадцати штук, каждая весом в восемь граммов чистого золота. Твердая валюта, которая будет цениться в любой стране мира. На аверсе двуглавый орел, на реверсе святой Георгий, поражающий дракона. Символы империи, которой больше нет.

Французские франки, немецкие марки, британские фунты, остатки военного жалованья и обмена среди союзников. Французские деньги еще имели ценность, немецкие уже начинали обесцениваться из-за инфляции. Английская валюта была самой стабильной после американского доллара.

Русские «северные деньги» Архангельского правительства — красивые купюры с портретами царской семьи, отпечатанные в Англии. Теперь это просто бумага с исторической ценностью, но тогда за них можно было купить водку и продукты у местных торговцев.

Мелкие сувениры — каждый со своей историей.

Русская икона в серебряном окладе «Казанская Божья Матерь», работы мастеров Палеха. Купил у разорившегося дворянина в Архангельске за два золотых червонца. Красивая работа, но для меня скорее художественная ценность, чем религиозная.

Немецкая полевая фляга из алюминия — легкая, прочная, удобная. Лучше американских флаг из жести. Трофей с личной ценностью — эта фляга спасла мне жизнь, остановив немецкую пулю в кармане мундира.

Французский штопор, полезная в хозяйстве вещь с клеймом парижского мастера. Неплохая безделушка, практичная.

Я разложил все это на столе и отошел, чтобы оценить общую картину.

Впечатляло. Целый арсенал,три пистолета, револьвер, шашка, штык. Боеприпасов в отдельной коробке хватало на несколько серьезных перестрелок — около сотни патронов разного калибра. Этим арсеналом можно было вооружить небольшую банду или устроить гангстерскую войну. А можно было защитить дом от любых грабителей или недоброжелателей.

И это еще не все оружие в доме. По воспоминаниям Роберта, отец был страстным охотником. В его кабинете должны быть охотничьи ружья — как минимум два или три ствола. Дробовики для утиной охоты, может быть, нарезная винтовка для оленей. Плюс охотничьи ножи, патроны, все необходимое снаряжение.

Получался настоящий арсенал. Больше оружия, чем у иного полицейского участка в небольшом городке.

Я аккуратно сложил трофеи обратно в сумку. Потом найду для них подходящее место — может быть, в отцовском сейфе или в секретном ящике. Оружие должно храниться правильно, под замком и в сухом месте. Пока пусть лежат здесь, в моей комнате.

Время заняться серьезными делами.

Кабинет отца располагался в конце коридора, рядом с родительской спальней. Массивная дубовая дверь была заперта, но ключ висел тут же, на крючке — отец не прятал ключ от собственного сына. Традиция семьи: доверие между поколениями, открытость в отношениях.

Кабинет был строгим и функциональным — рабочее место серьезного человека. Большой письменный стол из красного дерева занимал центр комнаты. Книжные шкафы от пола до потолка, заполненные юридической литературой. Кожаные кресла для клиентов, небольшой диванчик для отдыха. Все выдержано в темных тонах — коричневом и бордовом.

На стенах висели дипломы юридического факультета Мичиганского университета, фотографии с коллегами и знаменитостями, карта штата Мичиган с отмеченными населенными пунктами. Портрет президента Вильсона соседствовал с картиной, изображающей подписание Декларации независимости.

За стеклом одного из книжных шкафов я увидел то, что искал, охотничьи ружья. Winchester Model 1897, помповое ружье двенадцатого калибра, надежное и быстрострельное. Remington Model 10 — еще один дробовик, более современный. Двустволка английской работы — Parker Brothers, дорогая модель для спортивной охоты.

И нарезная винтовка Winchester Model 1895 под мощный патрон.30–40 Krag. Оружие для охоты на крупного зверя, оленей и медведей. Точная, дальнобойная, с убойной силой на расстоянии до полукилометра.

Патроны лежали в отдельном запертом ящике стола, несколько коробок дроби разных номеров, нарезные патроны для винтовки. Все аккуратно разложено и подписано. Отец Роберта был педантом во всем, включая охотничье снаряжение.

Я сел в отцовское кресло, большое, кожаное, с высокой спинкой. Кресло руководителя, человека, привыкшего принимать решения. Из окна за спиной был виден сад и соседские дома. Тихий, респектабельный район, где жили профессора, врачи, успешные бизнесмены.

Письменный стол был образцом порядка. Чернильный прибор из черного мрамора, промокашка в кожаной оправе, лампа с зеленым абажуром. Ящики стола были заперты, но ключи лежали в верхнем ящике — опять же семейное доверие.

В ящиках я нашел деловые бумаги, переписку с клиентами, записи по судебным делам. Отец защищал рабочих от произвола фабрикантов, вел дела о несчастных случаях на производстве, боролся за справедливую оплату труда. Идеалист, но практичный — умел добиваться результатов в рамках закона.

В одном из ящиков лежала записная книжка с адресами и телефонами. Аккуратный почерк отца, алфавитный порядок, подробные записи. Коллеги, клиенты, друзья семьи, деловые партнеры — весь круг общения респектабельного детройтского адвоката.

«Душеприказчик Хенри Адамс, адвокат, Penobscot Building, офис 2012, телефон Madison 4729.»

Хенри Адамс. Имя было знакомо по отцовским письмам и разговорам за семейным ужином. Старый друг семьи, коллега по юридическому цеху, человек безупречной репутации. Они вместе учились в университете, вместе начинали адвокатскую практику, поддерживали друг друга в трудные времена.

Именно Адамса отец выбрал душеприказчиком — человеком, который должен был позаботиться о наследстве в случае его смерти. Мудрое решение: Адамс был честен, компетентен и имел влияние в деловых кругах Детройта.

На столе стоял телефон — новый аппарат фирмы Western Electric с черной бакелитовой трубкой на металлическом рожке. Чудо техники, позволявшее общаться с людьми на расстоянии. В доме телефон установили два года назад — дорогое удовольствие, но необходимое для адвокатской практики.

Я поднял трубку. В ухе послышалось шипение и треск — несовершенная еще технология.

— Телефонная станция, — отозвался женский голос с характерным носовым оттенком. — Какой номер соединить

— Madison 4729, пожалуйста.

— Минуточку, сэр. Соединяю с офисом мистера Адамса.

Трубка затрещала, потом послышались длинные гудки. Телефонная связь в Детройте работала неплохо — город был одним из первых, где внедрили автоматические станции.

— Контора мистера Адамса, добрый день, — ответил приятный женский голос с легким южным акцентом. — Секретарь Марта Вилсон говорит. Чем могу помочь?

— Добрый день. Это Роберт Фуллер. Хотел бы встретиться с мистером Адамсом по поводу наследства моих родителей.

Долгая пауза. Слышно было, как секретарь переворачивает страницы какого-то журнала или блокнота.

— О, мистер Фуллер! — голос стал теплее и участливее. — Мы вас ждали. Мистер Адамс очень хотел с вами поговорить. Он знал ваших родителей много лет, очень их уважал. Примите наши искренние соболезнования по поводу этой страшной трагедии.

— Спасибо за добрые слова.

— Когда вам будет удобно встретиться? Мистер Адамс готов принять вас в любое время.

— Хоть сегодня, если возможно.

— К сожалению, мистер Адамс сегодня в окружном суде — ведет важное дело и не сможет освободиться раньше вечера. Но завтра, в понедельник утром, он полностью свободен. Скажем, в десять часов утра? Это вам подходит?

— Вполне подходит.

— Прекрасно. Записываю: понедельник, десять утра, Роберт Фуллер, наследственные дела. Адрес конторы знаете? Penobscot Building, двадцатый этаж, офис 2012. Это в самом центре города, рядом с Grand Circus Park.

— Найду, спасибо.

— Если что-то изменится, звоните обязательно. А пока позвольте еще раз выразить соболезнования. Профессор Фуллер был замечательным человеком, а миссис Фуллер — настоящая леди. Детройт потерял достойных граждан.

— Очень благодарен за теплые слова. До встречи в понедельник.

— До свидания, мистер Фуллер. И берегите себя.

Я положил трубку. Встреча назначена, дела завтра утром, значит. А сегодня можно просто привыкнуть к мысли, что я теперь владелец солидной собственности.

За окном кабинета садилось солнце, окрашивая комнату в золотистые тона. Где-то вдали лаяла собака, играли дети, ехал автомобиль. Обычные звуки мирной жизни в богатом районе американского города.

Двухэтажный дом в престижном районе Детройта. Прекрасная мебель, картины, фарфор, обширная библиотека, рояль. Солидный банковский счет — об этом еще предстояло узнать от душеприказчика. Связи в деловых и академических кругах города. Безупречная репутация семьи.

Все это теперь мое. Наследство, которое дает отличные стартовые возможности для любых планов.

Не каждому двадцатилетнему демобилизованному солдату выпадает такое счастье.