Волкодав

Глава 19

По дороге в больницу я остановился у цветочной лавки на Грасиот-авеню.

Детройт оказался буквально набит цветочными магазинами. Маленькие павильончики, что-то вроде палаточек, роскошные салоны — градация была очень большая, и выбор все эти точки торговли тоже предоставляли немалый. Как оказалось, здесь, рядом с Великими Озерами, было достаточно много тепличных хозяйств, которые выращивали цветы практически круглый год. И действительно, двенадцать месяцев в году американцы могли порадовать прекрасную половину человечества розами, хризантемами, пионами и другими представителями цветочного племени. Ну или не порадовать, а собрать композицию на венок. Или прийти на похороны с букетом. Тут уж кому какое счастье.

Вот и этот небольшой магазинчик с полосатым навесом, над дверью которого нарочито небрежно, но при этом очень симпатично была нарисована вывеска: «Цветы Шустера. Свежие круглый год», — представлял достаточно хороший выбор.

Внутри пахло землёй, зеленью и чем-то сладковатым — возможно, как раз одни из цветов и давали этот аромат. Внутри было прохладно. Само собой, электрического холодильника тут не было, но ледник, солома, деревянные стеллажи — все эти приметы времени позволяли цветам оставаться свежими.

— Добрый день, сэр! Чем могу помочь? — позвала меня дородная женщина лет пятидесяти в клетчатом фартуке. Руки крупные, в земле — по ней было видно, что скорее всего это владелица магазина. Миссис Шустер, как следовало из вывески.

— Добрый день. Мне нужен букет для пожилой дамы в больнице. Что-нибудь нарядное, но не похоронное.

Она понимающе кивнула. Видимо, запрос типичный.

— Сейчас хризантемы, сэр. Возьмите хризантемы, самый сезон. Или вот, смотрите, астры — очень красивые, из теплицы моего племянника. А может, розы? Розы у нас отличные. Мичиганские. Бобби тоже ими занимается. Бобби — это мой племянник. У него золотые руки.

— Давайте розы. И добавьте вот этих вот жёлтых. Это что у вас?

— Это хризантемы. Отличный выбор, сэр. Жёлтые хризантемы — это радость и хорошее настроение. Самое то для больничного визита.

Она быстро собрала букет: в центре розы, вокруг хризантемы плюс ещё какая-то декоративная зелень. Бечёвка, бумага — и вот у меня в руках букет.

— С вас доллар двадцать, сэр.

Я расплатился, взял букет и вышел на улицу. Сел в машину, положил букет на пассажирское сиденье, завёл мотор. Движок моего новенького «Хадсона» зазвучал ровно, уверенно, и я поехал к больнице.

Больница Святой Марии располагалась на Клинтон-стрит, ближе к восточной части города. Старое кирпичное здание в три этажа, с высокими окнами и широким крыльцом. Построена ещё в восьмидесятых годах прошлого века. Фасад уже успел потемнеть от копоти, но выглядел солидно. И, само собой, это богоугодное заведение находилось под патронажем одной из множества конфессий, распространённых в США. Как следует из названия — католики. Здесь заправляли католики, а именно сёстры милосердия Святого Винсента.

Я припарковал «Хадсон» на улице напротив входа, взял букет, зашёл и поднялся по ступеням.

На двери висел плакат — уже старый, пожелтевший, но всё ещё хорошо читаемый:

«ВНИМАНИЕ! Во избежание распространения инфлюэнцы: прикрывайте рот и нос при кашле и чихании. Избегайте рукопожатий. Не плюйте на пол и на тротуар. При первых признаках болезни обратитесь к врачу. Департамент здравоохранения города Детройта».

Рядом ещё один, поновее: «Плевок несёт смерть». Лаконично и по делу. Особенно вот это — «не плюйте на пол». Интересно, кто-нибудь вообще соблюдает подобные рекомендации? Для Детройта первой половины двадцатого века звучит как ненаучная фантастика.

Внутри пахло карболкой. Этот резкий, характерный запах я помню ещё по своему советскому детству. Её очень широко применяли — вернее, применяют сейчас — для дезинфекции. И по идее карболкой тут мыли всё: полы, стены, инструменты, бельё. Особенно учитывая, что эпидемия испанки только-только закончилась и ещё свежа в памяти.

Окна, что характерно, были распахнуты настежь, несмотря на то что октябрь на улице и город всё-таки стоит на озере, с которого нет-нет, но идёт теперь уже не прохлада, а самый настоящий пронизывающий ветер. Но всем плевать — свежий воздух сейчас главное лекарство. После эпидемии врачи свято верят в вентиляцию, хотя то, что испанка — это вирус, а не бактерия, пока что секрет. Но в любом случае вентиляция здесь чуть ли не основной способ борьбы с инфекцией.

У сестринского поста сидела монахиня. Немолодая, в чёрном облачении с белым чепцом. Такая прямо классическая сестра милосердия: лицо строгое, но не злое. Хотя не хотел бы я, чтобы она была моей родственницей — с таким острым лицом и колючим взглядом наверняка поучала бы всю семью о том, как жить. Возможно, что в таких вот больницах этим сёстрам самое место.

— Добрый день, сестра. Я хотел бы навестить пациентку, миссис Билл.

— Миссис Билл, — с понимающим выражением повторила сестра. — Второй этаж, палата двенадцать. Приёмные часы у нас сегодня до пяти. Вы родственник?

— Нет, друг семьи.

— Хорошо, поднимайтесь. Только, пожалуйста, не задерживайтесь больше получаса. У нас строгие правила, если речь идёт не о членах семьи.

— Да, спасибо.

Я поднялся по лестнице на второй этаж. Коридор был длинный и прохладный — опять же из-за настежь распахнутых окон. Пол оказался мокрый, кто-то его только что мыл. Ну да, вон и тряпка с ведром, а рядом швабра. Запах карболки стоял ещё сильнее.

Палата двенадцать оказалась большой комнатой с высоким потолком и четырьмя окнами. Двенадцать коек, по шесть с каждой стороны. Между кроватями едва ли полметра. Ширмы из простыней создавали иллюзию приватности, но именно что иллюзию. Для этой палаты, пусть и действительно большой, двенадцать человек — это всё-таки перебор. Видимо, наследство испанки, которая привела к перегрузке всей системы здравоохранения. И даже сейчас, несмотря на то что эпидемия уже давно пошла на спад, эта самая система всё ещё толком не справляется.

Миссис Билл я нашёл у дальнего окна. Третья кровать справа.

Она сидела, опершись спиной на подушки. Женщина лет шестидесяти пяти, может чуть старше. Поверх больничной рубашки накинута вязаная шаль. На тумбочке стакан воды, какие-то пилюли и потрёпанный номер Saturday Evening Post.

Увидев меня, незнакомого мужчину с букетом, она насторожилась. Подобралась, сощурилась.

— Миссис Билл? — Я остановился у кровати. — Добрый день. Меня зовут Роберт Фуллер.

Имя подействовало мгновенно. Лицо изменилось — прошло через несколько эмоций подряд: узнавание, напряжение, тревога. И, наконец, что-то среднее между обидой и надеждой.

— Фуллер? Тот самый Фуллер?

— Тот самый, мэм. Я пришёл извиниться. И сказать, что Рекс в полном порядке.

— Рекс? — Голос дрогнул. — Мой Рекси?

— Да, мэм. Ваш Рекси. Ухо полностью зажило, чувствует себя прекрасно. Живёт у меня дома, за ним ухаживают — я и моя экономка. Ваш Рекси важная шишка у нас на улице. Пользуется огромным уважением среди собачьего племени.

Она смотрела на меня, и глаза блестели. Губы задрожали.

— Он… он не скулит? По ночам?

— Нет, мэм. Спит у камина. Ведёт себя как хозяин дома, если честно.

— Это он может, — вдруг улыбнулась она, и улыбка была такая тёплая, такая настоящая, что стало понятно: для этой женщины Рекс — не просто собака. Это семья. Может быть, единственная семья, которая у неё есть. — Рекси у камина. Какой молодец! Мой покойный муж, Уильям, Царствие ему Небесное, всегда шутил, что в нашем доме два хозяина — он и Рекс. И неизвестно, кто главнее.

Я протянул ей букет.

— Это вам. Розы и хризантемы.

— Ох… — Она взяла букет обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула. — Какая красота. Вы очень любезны, мистер Фуллер. Очень.

Она прижала цветы к груди и посмотрела на меня. Глаза мокрые.

— Я на вас злилась, знаете. Очень злилась. Лежала тут и думала — какой ужасный человек этот Фуллер. Стреляет на улице, как ковбой. Моему Рексику ухо прострелил. Я чуть с ума не сошла, когда увидела кровь. Думала — убили! Думала — всё!

Она промокнула глаза уголком шали.

— А потом доктор Хоффман, тот, который ветеринар, сказал, что просто ухо, заживёт. И племянница моя, Дороти, рассказала, что вы Рекса забрали. И я подумала… подумала, что, может быть, вы не такой уж и ужасный.

— Мне очень жаль, что так вышло, миссис Билл. Стрельба была вынужденная — те люди бросили динамит в бар. Но то, что Рекс пострадал… мне правда жаль. Это была случайность.

— Ну конечно, случайность, — вздохнула она. — Я же не дура, мистер Фуллер. Прочитала газеты. Знаю, что вы ветеранов спасли. Знаю, что бандиты. Всё знаю. Просто… это же Рекс. Понимаете? Это мой мальчик.

— Понимаю. Очень хорошо понимаю.

— Рекс в хороших руках, миссис Билл, поверьте. Он ни в чём не нуждается.

— А что он ест? — тут же спросила она, и вот тут началось.

Следующие пятнадцать минут я отвечал на вопросы, которым позавидовал бы любой следователь. Что ест Рекс? Сколько раз в день? Какое мясо? Варёное или сырое? А кости дают? А молоко? А на какой подстилке спит? А не сквозит ли у меня дома? И так далее.

Я терпеливо отвечал на всё. Рассказал и про царственные манеры Рекса на прогулках, и про то, как он игнорирует кошек, и про то, как Милица поначалу ворчала, а теперь, кажется, сама ему тайком косточки подсовывает.

Миссис Билл слушала, кивала, улыбалась, пару раз всплакнула. Для неё эти пятнадцать минут рассказов о Рексе были, видимо, лучшим лекарством из всех, что ей тут давали.

— Мистер Фуллер, — сказала она наконец, — вы хороший человек. Я беру свои слова обратно. Все плохие слова, которые я о вас говорила. Хотя, признаюсь, было их много.

Я улыбнулся.

— Миссис Билл, я хотел бы как-нибудь привести Рекса. Чтобы вы его увидели. Но в палату, понятное дело, собаку не пустят. Есть ли тут какой-нибудь дворик? Место, куда вы могли бы выйти?

— О, конечно! — оживилась она. — Есть дворик, за главным зданием. Доктор Маршалл говорит, что мне полезно гулять. Свежий воздух, движение. Я каждый день выхожу на полчаса, иногда на час. Там скамейки, деревья, очень мило. И калитка есть, с улицы — раньше через неё уголь завозили, а теперь просто открыта.

— Замечательно. Тогда я приведу Рекса. В следующее воскресенье, если позволите.

— Позволю⁈ — Она схватила мою руку. — Мистер Фуллер, я буду считать дни! Вы мне Рексика привезёте? Правда?

— Правда.

— Ох, Господи, вот радость-то. Я ему косточку припрячу с обеда! У нас тут по воскресеньям бульон с мозговой костью. Рекси такие обожает!

Я осторожно высвободил руку и встал.

— Мне пора, миссис Билл. Но я обязательно приду. С Рексом.

— Спасибо, мистер Фуллер. Спасибо вам. И за цветы, и за Рекса, и за то, что пришли. Дороти мне писала из Балтимора — говорит, что вы чудесный человек. Я ей не верила, а вот теперь верю.

Я попрощался и вышел в коридор.

Пол в коридоре ещё не высох. Мокрые разводы на сером кафеле, резкий запах карболки. Уборщица, или санитарка, не знаю, протирает двери палат, с чистотой тут точно порядок

У кабинета в конце коридора стоял мужчина в тёмном костюме — без халата, со стетоскопом на шее. Невысокий, худощавый, лет пятидесяти, с аккуратной бородкой. Он что-то записывал в толстую тетрадь, прислонившись к дверному косяку.

— Простите, — обратился я. — Вы доктор?

Он поднял голову. Взгляд усталый, но внимательный. Под глазами тёмные круги — вид человека, который давно не высыпается.

— Доктор Маршалл. А вы?

— Роберт Фуллер. Я навещал миссис Билл. Хотел узнать о её состоянии, если это возможно.

— Фуллер? — Он чуть нахмурился, потом кивнул. — А, тот самый Фуллер. Миссис Билл о вас много рассказывала. В основном нелестного.

— Могу себе представить.

— Но племянница её, Дороти, наоборот, вас хвалила. Так что я составил о вас, так сказать, усреднённое мнение. — Маршалл чуть улыбнулся. — Вы хотите узнать прогноз?

— Если можно.

Он захлопнул тетрадь и сунул карандаш за ухо.

— Неврастения. Классический случай — нервное истощение на фоне сильного потрясения. Сердце пошаливает, но это скорее следствие, чем причина. Женщина пожилая, одинокая, единственное, что у неё есть, — это собака и племянница. Когда собаку ранили… сами понимаете. Для человека с её нервной организацией — слишком много.

— Как долго ей ещё здесь лежать?

— Недели три. Может, месяц. Зависит от динамики. Сердечный ритм нестабильный, давление скачет. Но если будет спокойная обстановка, положительные эмоции — поправится. Она, в общем-то, крепкая женщина. Просто нервы ни к чёрту.

— Положительные эмоции… — повторил я. — Доктор, а как вы отнесётесь к тому, если я приведу к ней собаку?

Маршалл посмотрел на меня с интересом.

— Собаку? В больницу?

— Не в палату. Во двор. Миссис Билл сказала, что там есть дворик, где она гуляет. С калиткой с улицы. Я привёл бы Рекса, её дога, на поводке, она бы его увидела, погладила. Минут на двадцать.

Маршалл задумался. Потёр подбородок.

— Знаете… это нетипичная просьба. Но, в общем, я не вижу причин отказать. Только во дворе, не в здании. Инфекционного риска никакого. А вот для психики пациентки это будет… да, пожалуй, лучше любых пилюль.

Он помолчал.

— Давайте так: приходите в воскресенье, часам к двум. Я предупрежу сестру на входе. Вы заходите через калитку с Монро-стрит, она не заперта. Дворик небольшой, но скамейки есть. Только не больше получаса. И собака на поводке.

— Разумеется. Спасибо, доктор.

В принципе на этом мои дела в больнице были закончены, и я поехал домой.

Ядвига Лещинская мыла пол.

Она мыла его каждый день, шесть дней в неделю, по десять часов. Длинный коридор второго этажа, двенадцать палат, два туалета, лестница, вестибюль. Карболовый раствор, тряпка, ведро. Руки красные, потрескавшиеся, разъеденные щёлочью. Колени болят, глаза слезятся — обычное дело для санитарки.

Работа, работа, работа. С недавних пор Ядвиге стало казаться, что вся её жизнь — это сплошная работа. Мили и мили полов, тысячи подоконников, моря и океаны воды и карболки.

Но по-другому никак. Так лучше, чем прийти домой, в пустую комнату, в которую больше никогда не зайдёт её Марек. Она больше никогда не услышит голос сына и не вдохнёт запах его волос.

Конечно, есть ещё и соседи с костелом. Но эти глаза и лица Ядвига уже ненавидела. Как и их сочувствующие речи. Которые никогда не вернут ей застреленного в какой-то тёмной подворотне сына.

Она услышала его ещё на лестнице. Тяжёлые мужские шаги — уверенные, размеренные. Не шаркающие, как у стариков. Шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним.

Ядвига не подняла головы. Продолжала мыть пол. Мокрая серая ткань — туда-сюда, туда-сюда. Привычные движения, которые можно делать, не думая. Руки работают сами.

Мужчина прошёл мимо. Обошёл её и двинулся по коридору к палатам. Богатый. Молодой. Американец. В руках цветы — пришёл кого-то навестить. Её уже никто не навещает.

Ядвига мыла пол.

Она мыла пол, когда из двенадцатой палаты донёсся голос. Женский, громкий, с характерными нотками старушечьей обиды и одновременно надежды:

— Фуллер? Тот самый Фуллер?

Швабра Ядвиги замерла. На полсекунды. Может, на секунду. Потом снова двинулась — туда-сюда, туда-сюда.

Фуллер.

Она знала это имя. Каждый поляк в Хэмтрамке знал это имя. Человек, который убил Стася. И Марека. И Юзека. Троих. Из пистолета, на улице, ночью. Как собак. Как самых последних собак.

— Мой Рекси? — всхлипнул голос из палаты. — Он не скулит? По ночам?

Ядвига медленно поставила швабру и взяла ведро. Подошла к двери двенадцатой палаты, не заглядывая внутрь, встала так, чтобы была видна ей спина мужчины. Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы. Хороший костюм — серая тройка, шерсть, не дешёвка. Ботинки начищены.

Он стоял у кровати этой старухи и протягивал ей цветы.

— Это вам. Розы и хризантемы.

— Ох… Какая красота. Вы очень любезны, мистер Фуллер. Очень.

Ядвига опустила ведро на пол. Тихо, так чтобы не звякнуло. Начала протирать косяк двери. Обычное дело — санитарка убирает в больнице. Никто не обращает внимания. Никто никогда не обращает внимания на санитарку.

Она слушала.

Старуха плакала. Но не от горя — от счастья. Она плакала из-за собаки. Из-за собачьего уха. И этот человек, убийца трёх хороших польских парней, стоял рядом и терпеливо рассказывал ей, как спит собака, что ест собака, как гуляет собака.

Пятнадцать минут.

Пятнадцать минут Ядвига слушала, как убийца её сына рассказывает богатой американке про собачку.

Тряпка двигалась по косяку. Туда-сюда. Руки работали. Лицо было каменным.

В голове тишина. Не та тишина, которая бывает от покоя. Другая. Та, что бывает перед грозой. Когда воздух густеет и птицы замолкают.

Марек не любил собак. Он их боялся — в детстве, в Кракове, его покусала соседская дворняга, и с тех пор обходил псов стороной. Смешно: здоровый парень, широкоплечий, кулаки как кувалды. Работал на стройке, таскал брёвна. А собак боялся.

Ей хотелось рассмеяться. Или закричать. Скорее закричать, бессильно осев на пол и закрыв лицо руками. Но нельзя — уволят. И куда она потом пойдёт.

Мужчина, Фуллер, вышел из палаты. Ядвига стояла в коридоре с тряпкой, у стены. Он прошёл мимо. Близко, на расстоянии вытянутой руки. Она увидела его лицо. Молодое, жёсткое, спокойное. Глаза серые, холодные. Лицо убийцы её мальчика.

Он не посмотрел на неё. Даже не скользнул взглядом. Она для него не существовала. Мебель. Тряпка. Ведро.

Ядвига смотрела ему в спину.

Фуллер остановился у кабинета в дальнем конце коридора. Заговорил с доктором Маршаллом. Ядвига была достаточно далеко, чтобы не разобрать каждое слово, но достаточно близко, чтобы уловить главное.

Она подошла чуть ближе. Стала протирать подоконник. Привычное движение, привычная поза — сгорбленная спина, опущенная голова. Невидимка.

— … три недели. Может, месяц… — голос доктора.

— … привести собаку… — голос Фуллера.

— … в воскресенье, часам к двум… калитка с Монро-стрит… не заперта… не больше получаса…

Ядвига протирала подоконник.

Фуллер попрощался с доктором, развернулся и пошёл к лестнице. Снова мимо Ядвиги. Снова не глянув. Она слышала, как он спускается — уверенные, ровные шаги. Потом хлопнула входная дверь.

Ядвига стояла у подоконника. Тряпка в руке капала на пол грязной карболовой водой.

За окном было видно улицу. Фуллер вышел на крыльцо, постоял секунду на солнце, потом пошёл к автомобилю. Новый, блестящий. Тёмно-синий. Красивая машина. Дорогая.

Он сел за руль, завёл мотор и уехал.

Ядвига смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом.

Смена закончилась в восемь.

Ядвига сняла фартук, повесила в шкафчик в подвале. Вымыла руки — долго, тщательно, хотя от карболки они и так были чище, чем у любого доктора. Надела пальто — старое, перелицованное, но ещё крепкое. Повязала платок. Вышла через чёрный ход, на задний двор. Тот самый дворик, про который говорил доктор. Скамейки, два дерева, калитка на Монро-стрит.

Ядвига остановилась и посмотрела на калитку. Деревянная, невысокая. Не заперта. С улицы видно скамейки, видно окна первого этажа. Тихое место. Спокойное.

В воскресенье, в два часа, он придёт сюда. С собакой.

С собакой.

Ядвига вышла через калитку на Монро-стрит и пошла на запад. Закат окрашивал кирпичные стены домов в рыжий цвет. Фонари ещё не зажглись. Трамвай прогрохотал по Грасиот-авеню, и Ядвига перешла пути, пропустив запоздалую телегу с углём.

Дорога до Хэмтрамка заняла сорок минут пешком.

Она шла и думала. Не злилась, не проклинала. Просто шла и думала.

Марек был хорошим мальчиком. Его все любили. Он был её отрадой, её гордостью. Её надеждой. Надеждой на то, что здесь, в Америке, в их новом доме, они обретут счастье и покой. Марек найдёт себе хорошую жену, у них появятся дети, и всё будет очень и очень хорошо. Он же сильный и умный. Хороший сын, который обязательно будет хорошим мужем и, как подобает настоящему мужчине, обеспечит и жену с детьми, и мать. По-другому просто не могло быть.

Но он связался с людьми Возняка. Станислав Возняк — дальний родственник, троюродный брат покойного мужа Ядвиги. Бандит. Настоящий бандит. Рэкет, контрабанда, запугивание лавочников в Хэмтрамке. Марек стал его правой рукой, стал ездить с ними. Ещё и кузена за собой потянул, Юзефа — теперь его мать каждый день льёт слёзы на могиле.

Ядвига говорила — они не слушали. Просила, плакала — парни только отмахивались.

А потом брат Стася попал в больницу из-за того, что подрался в баре с каким-то солдатом, вернувшимся из Европы. Два мужчины подрались в баре из-за девушки. Обычное дело.

Но Возняк решил, что не может просто так оставить то, что кто-то избил его брата. И поехал вместе с Мареком и Юзефом отомстить.

То, что случилось дальше, Ядвига узнала на следующее утро. Пришёл сосед, Тадеуш. Снял шапку, стоял в дверях и не мог сказать. Она всё поняла по его лицу.

Марек, её Марек, больше никогда не вернётся домой.

Вернее, в то место, которое разом прекратило быть домом.

Хэмтрамк встретил её привычно: деревянные дома, узкие улицы, запах жареного лука и кислой капусты из открытых окон. Костёл Святого Флориана на углу — серая каменная громада, куда Ядвига ходила каждое воскресенье. Вывески на двух языках — польском и английском. Мясная лавка Ковальского, пекарня Мазуров, парикмахерская с выцветшим красно-белым столбиком у двери.

Дом, который ей был нужен, стоял на Комор-стрит. Одноэтажный, обшитый вагонкой, с крошечным палисадником и покосившимся крыльцом. На верёвке во дворе сохло бельё.

Ядвига поднялась на крыльцо и постучала.

Открыл Войцех, дядя Станислава Возняка. Невысокий, коренастый, лет пятидесяти. Лицо грубое, нос сломан. Маленькие тёмные глаза смотрели настороженно. За его спиной, в тусклом свете керосиновой лампы, сидели ещё двое мужчин за столом. Карты, бутылка, стаканы.

— Пани Ядвига? — Войцех удивился. — Что-то случилось?

— Впусти меня, Войцех. Разговор есть.

Он посторонился. Ядвига вошла. Комната маленькая, тёмная, накурено. Те двое за столом подняли головы — Генрик и Кшиштоф, оба из людей покойного Станислава. Генрик — длинный, жилистый, с усами. Кшиштоф — молодой, лет двадцати двух, белобрысый, со шрамом на подбородке.

— Пани Ядвига, — Генрик привстал. — Присядьте.

Она не села. Стояла посреди комнаты, руки сложены на животе. Маленькая, худая женщина в старом пальто и платке. Пятьдесят лет, но выглядела на шестьдесят пять.

— Я знаю, где он бывает, — сказала она. — Тот, кто убил моего Марека и твоего Стася.

Тишина. Генрик медленно опустился обратно на стул.

— Фуллер? — тихо спросил Войцех.

— Фуллер. Роберт Фуллер. Он приходил сегодня в больницу, где я работаю. Навещал старуху из дома напротив бара. Ту самую, с собакой.

— Собакой? — не понял Кшиштоф.

— Собакой, — повторила Ядвига, и в её голосе появилось что-то, от чего Кшиштоф отвёл глаза. — Он прострелил собаке ухо, когда убивали наших мальчиков. И теперь ходит к этой старухе, извиняется. За собаку. Цветы ей носит. Розы.

Она помолчала.

— Три наших мальчика лежат в земле. А он собачке косточки даёт и гуляет с ней.

— Он придёт снова, — продолжила Ядвига. — В следующее воскресенье. В два часа дня. Приведёт эту собаку в больничный двор. Дворик на Монро-стрит, за зданием. Калитка не заперта. Он будет там полчаса. Один. С собакой.

Она посмотрела на Войцеха. Прямо в глаза.

— Ты заменил отца своему племяннику Стасю, а моего Марека помнишь ещё младенцем. Что ты сделаешь, Войцех? Ты мужчина или крыса?

Войцех молчал долго. Потом ответил:

— Спасибо, Ядвига. Мы всё сделаем.

Она не ответила. Вышла на крыльцо. Спустилась по ступеням.

Шла домой по тёмной Комор-стрит. Фонарей не было — Хэмтрамк экономил на электричестве. Только свет из окон и лунный отблеск на мокрой мостовой.

Пришла домой — чтоб он провалился. На стене над кроватью распятие и фотография: она с Мареком, Краков, 1910 год.

Ядвига разделась. Легла на кровать. Не помолилась — впервые за всю жизнь. Лежала на спине, глаза открыты, смотрела в потолок.

В темноте за окном залаяла собака. Чёртова собака.

Пани Ядвига поняла, что теперь она ненавидит не только американцев, но ещё и собак.

И очень надеялась, что хотя бы парочка из них получат то, что заслужили.