Темный Властелин идет учиться – II

Глава 7

Слова Алиуса повисли в воздухе, густом и тяжёлом, как болотный туман. Казалось, само пространство архива сжалось, прислушиваясь к нашему разговору. Хотя чему там прислушиваться? Новым стеллажам и сложенным на них коробкам? Однако воздух буквально искрился от напряжения.

Я стоял, пытаясь впихнуть в сознание мысль, казавшуюся дикой, абсурдной, достойной разве что дешёвого романа из мира смертных. Сознание яростно сопротивлялось и ничего в себя впихивать не хотело. Особенно подобную чушь.

Отец не умер. Он инсценировал свою кончину…

Чем дольше я обдумывал эту бредятину, бестолково таращась на алхимика, который радостно вращал своими глазищами, тем сильнее сам в неё верил.

На самом деле, это было очень похоже на отца. На Казимира I. Он всегда отличался тягой к подобным выкрутасам. Извращённый, многоходовый сценарий. Спектакль, где я, его наследник, — актёр, даже не подозревающий, что занавес давно поднят, а режиссёр тихо хохочет за кулисами.

— Он наблюдает, — произнёс я вслух, медленно, словно пробуя слова на вкус. — Сидит где-то в тени и корчится от смеха, глядя, как его сын барахтается в теле забитого смертного, торгует зельями из собственной крови и выкручивается из дурацких дуэлей с местными выскочками.

— Вероятность данного сценария стремится к ста процентам, — проскрипел Алиус, явно наслаждаясь произведённым эффектом. Для старого паука это, видимо, было лучшим развлечением за последние несколько столетий. — Твой батюшка всегда обожал… жёсткие педагогические приёмы. Характер его — дело известное. Впрочем, как и чувство юмора. Это у вас семейное.

Я сжал кулаки, чувствуя, как знакомый огонь ярости закипает где-то в глубине, в районе грудной клетки. Но на этот раз гнев был холодным, острым, словно отточенный клинок. Он не выплёскивался наружу, а концентрировался, превращаясь в отличную мотивацию.

Наконец-то в этой идиотской игре появился намёк на реальную интригу. Теперь я мог понять, зачем отцу понадобился вонючий диплом смертных. Вернее, теперь я знал, что дело было вовсе не в дипломе.

— Хорошо, — согласился я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно даже для меня самого. — Допустим, ты прав. Что это меняет? Завещание — подлинное. Официально Тёмный Властелин умер. Условие — получить диплом — остаётся в силе. Я всё ещё заперт в этом…

Я поднял руки, с отвращением посмотрел на свои слишком тонкие пальцы. Пальцы какого-то тщедушного писаря, а не Повелителя Тьмы!

— Меняет всё, юный Чернослав, — паук приподнял переднюю пару лап в некоем подобии красноречивого жеста. Выглядело так, будто он собирался прочесть лекцию о преимуществах паутины перед обычной верёвкой. — Если ты просто выполняешь каприз покойного отца — ты пешка. Если же ты понимаешь, что это часть большой игры, где твой отец жив, а значит, остаётся чрезвычайно опасным игроком… ты становишься уже не пешкой, а, скажем… ферзём. Фигурой с непредсказуемой траекторией движения. И это даёт преимущество.

— Преимущество? — горько усмехнулся я. — В чём? В том, что я теперь должен не только зубрить скучнейшие теории смертных, а выполнять еще кучу функций. Держаться подальше от Баратова, который смотрит на меня как на ходячую катастрофу. Быть настороже со своей семейкой. И выслеживать собственного отца, который, возможно, принял облик кого-то из тех, кто находится в институте. Великолепно. Просто сказочно.

— Преимущество в знаниях, мальчик. План твоего отца способствовал нашей встрече, — Алиус понизил голос до доверительного шёпота, будто мы с ним два заговорщика. — Я — один из немногих во вселенной, кто понимает природу Источника Тьмы не на интуитивном, как вы, Чернославы, а на алхимическом уровне. Я знаю, как он устроен, как пульсирует, как его можно… использовать. А ещё я знаю слабости твоей семьи, их страхи, их амбиции. И я знаю, как устроены смертные. Не понаслышке, а по личному опыту.

Алиус помолчал, давая мне переварить сказанное. Его восемь глаз блестели в полумраке, как драгоценные, но абсолютно несимпатичные камни.

— Я предлагаю сделку, Каземир Чернослав, — наконец произнёс паук. Из его голоса исчезла всякая насмешка, остался лишь холодный, стальной расчёт. — Я становлюсь твоим… консультантом. Тайным наставником. Я научу тебя управлять Тьмой, находясь в этом теле. Не подавлять её взрывные выбросы, не дрессировать, как дикого зверя, а именно управлять. Пока сидел в завалах, слышал, как ты ночью гонял свою Тьму по полигону. Это не дело, Чернослав. Ты приструнил её, но вы до сих пор не являетесь одним целым. Я помогу тебе понять, какую игру затеял твой отец и как в ней выиграть. Более того, я использую свои связи и знания, чтобы вычислить, за какой личиной он скрывается. Поверь, твой отец однозначно где-то здесь. Взамен… — паук сделал паузу, в его шипении слышалась едва уловимая нота тоски, — Взамен ты поможешь мне вернуться в Империю Вечной Ночи. Или, по крайней мере, обеспечишь здесь, в Десятом мире, достойную лабораторию, а не эту убогую нору. И доступ к ресурсам. Настоящим ресурсам, а не пыльным артефактам, что десятилетиями лежат на полках.

Я смерил Алиуса долгим, оценивающим взглядом. Старый алхимик-предатель, сосланный отцом. Возможно, папа был не так уж неправ. Возможно, Алиус гораздо опаснее, чем кажется. Умный, обиженный и обладающий знаниями, которые мне сейчас отчаянно нужны. Но… пожалуй, в этом и соль. Чем выше уровень опасности, тем интереснее.

— Почему я должен тебе доверять? — спросил прямо, не отводя взгляда от ближайшего рубинового глаза. Смотреть одновременно во все восемь не получалось. — Ты был сослан моим отцом. Что мешает тебе предать меня? Сдать наследника «Комитету по Унынию», получить прощение или удобное местечко подальше от архивной пыли?

Алиус заклокотал, издав звук, похожий на смех.

— Милость? Чья? Семейки Чернослав? Или твоего отца? — Он пошевелил хелицерами, и мне на секунду показалось, что паук сейчас плюнет. — Мальчик, я лучший алхимик во всех мирах. Я знаю слишком много, потому что застал времена, когда Казимир I таковым ещё не являлся. Для всех Чернославов старый Алиус — угроза, которую нужно держать подальше и под замком. А ты… ты — наследник и главный претендент на трон, который твой отец, судя по всему, не спешит покидать по-настоящему. А значит, для такого сложного плана у Тёмного Властелина были причины. Можно ли мне доверять? Конечно, нет. Но сейчас у нас общие интересы. Доверие — удел смертных. Для нас, порождений Бездны, существует лишь взаимная выгода. Тоже вполне рабочий инструмент.

Логика паука была железной. Жёсткой, циничной, именно такой, как мы, Чернославы, любим.

— Ладно, — кивнул я через минуту, сделав вид, что раздумываю. Хотя решение было принято мгновенно. — Сделка. Ты — мой тайный наставник. Но первое же предательство, Алиус, и я найду способ стереть тебя в пыль, даже пребывая в этом жалком теле.

— О, не сомневаюсь, — паук склонился в насмешливом поклоне. — Итак… Начнём с основ. Твоя проблема не в том, что сила не слушается. Твоя проблема в том, что ты пытаешься управлять ею, как раньше — из центра своей воли, из своей сущности. Но твоя сущность сейчас скована, заточена в чужой плоти. Плоти, которая боится, ненавидит, отчаянно хочет доказать свою значимость. Эти эмоции — не твои. Они принадлежат Сергею Оболенскому. Однако именно они являются топливом. Ты должен не подавлять их, а… перенаправлять. Сделать рычагом.

Алиус говорил и говорил без остановки. Я слушал. Постепенно мозаика начала складываться в логичную картину.

Изначально вспышки Тьмы всегда совпадали с сильными эмоциями: яростью от унижения, странным теплом к Муравьёвой, бешенством от тупых выходок смертных… Это были эмоции сосуда. Тело Сергея реагировало на мир своим жалким, ничтожным образом, а Тьма, привязанная к моей душе, но пронизывающая каждую клетку этого тела, отвечала взрывом — грубым, детским воплем протеста.

— Первый урок, — прошипел Алиус. — Осознай разделение. Ты — здесь. — Одна из его волосатых лап ткнула в воздух в сантиметре от моего лба. — Твоя сила — здесь. — Другая лапа указала мне на грудь, в солнечное сплетение. — А тело… это всего лишь инструмент. Несовершенный, хрупкий, но единственный, что у тебя есть. Перестань бороться с инструментом. Научись его настраивать. Или сломаешь.

Паук велел мне сесть на холодный каменный пол, скрестить ноги и сосредоточиться на пульсации Тьмы, осевшей на дне сосуда. На биении сердца. На движении воздуха в лёгких. Это было невыносимо скучно, но я послушно выполнял его указания.

— Твоё высокомерие душит тебя. Вы, Чернославы, слишком горделивы, — заметил Алиус, словно читая мои мысли. — Высокомерие тоже часть проблем с «инструментом». Расслабься. Ты не утратил силу. Ты просто забыл, как к ней подступиться с другой стороны. Со стороны рукоятки, а не лезвия.

Через час этой пыточной медитации, которая показалась вечностью, я уже мысленно перебирал способы, как бы изящно швырнуть в паука ближайшим толстенным фолиантом. Но потом, в момент очередной волны раздражения, поймал себя на том, что отслеживаю, как этот самый гнев рождается где-то в желудке, сжимает диафрагму, заставляет кровь бежать быстрее. А затем в этом месте, в точке сжатия, отозвалась смутная, тёплая пульсация. Не взрыв, не удар. Именно пульсация. Ленивый, сонный отголосок.

— Чувствуешь? — тут же, как стервятник, налетел на меня Алиус.

Я-то чувствовал. Вопрос, как почувствовал он? На расстоянии.

— Это не Тьма. Это её… тень, — скакал вокруг меня алхимик, размахивая лапами и щёлкая хелицерами. — Отражение в эмоциональном состоянии проводника. Запомни это ощущение. Это точка входа. Дверная ручка. Перестань ломиться в запертую дверь плечом — найди ручку.

Мы договорились встречаться каждую ночь после отбоя. Алиус пообещал подготовить ряд алхимических препаратов (совершенно легальных, чтобы не привлекать внимания), которые помогут стабилизировать шаткую связь между духом и телом. А ещё — порыться в архивах на предмет возможного интереса моего безумного папаши к Десятому миру. Очевидно, если он запихнул меня сюда, интерес точно есть.

Когда я, усталый, с противоречивыми чувствами — от злости до щекочущего нервы азарта — покидал архив, из-за стеллажа у выхода высунулась ободранная физиономия Гнуса.

— О! Его императорское высочество пожаловали! — усмехнулся я, склонив голову в ироничном поклоне. — Что такое? Батюшка не признал у себя наличие ещё одного чада?

— Очень смешно, — буркнул Гнус. Затем выглянул из-за меня и со слезами на глазах запричитал: — Хозяин… Он… он вернулся? По-настоящему?

В его писклявом голосе звучали такая радость и собачья преданность, что аж покоробило. Гнус не просто слуга. Он был творением Алиуса, живым свидетельством его экспериментов. И при этом буквально боготворил алхимика.

— Да, — буркнул я. — Вернулся. И, кажется, надолго. Можешь прекратить свои метания по кампусу и тоже возвращаться.

Гнус взмахнул руками, юркнул в проход и засеменил к Алиусу, странно припадая на одну ногу.

— Босс… — выдохнул пацан, голос его дрожал. — Вы… вы целы. Я думал, вас там задавило насмерть. Я плакал.

Алиус уставился на мальчишку всеми глазами одновременно. Пожалуй, можно было сказать, что паук выглядел растроганным.

— Цел, Гнус. Более-менее. Спасибо тебе за… наблюдательность. Что тут происходило в мое отсутствие?

— О, босс! Непременно всё вам расскажу! — Гнус замотал головой так, что она, казалось, вот-вот оторвётся. Потом покосился в мою сторону и добавил: — Как только останемся вдвоём. Я присматривал тут за всеми! Днём и ночью! И… и за новым хозяином тоже.

— Новым хозяином? — Алиус снова издал клокочущий звук, похожий на смех. — Нет, Гнус. Он не хозяин. Он… деловой партнёр. И наш с тобой шанс на перемены.

Мальчишка смотрел то на паука, то на меня, явно не понимая, но отчаянно стремясь вникнуть и угодить.

— Слушай сюда, — продолжил Алиус. — Ситуация меняется. Нам нужны глаза и уши. Много глаз и ушей. Твоя задача — следить, искать странности. Ты будешь мельтешить везде: среди студентов, в столовой, у профессорских кабинетов, в комнатах персонала. Всё, что услышишь — любые непонятные разговоры, слухи, мелочи — записываешь. Вот.

Одна из лап Алиуса скользнула по нижнему ярусу стеллажа, извлекла оттуда маленький потрёпанный блокнотик в кожаной обложке и короткий, почти истёртый карандаш.

— Всё сюда. Каждый день. Понял?

Гнус с благоговением, будто ему вручали священную реликвию, взял блокнот и карандаш, прижал их к груди.

— Понял, босс! Всё запишу! Каждую мелочь! Я всё вижу, я всё слышу! Гнус — тихий, Гнус — невидимый!

— И чтобы ни слова никому, — добавил я. — Если проболтаешься — узнаешь, что такое настоящая боль.

— Никому, — эхом повторил Гнус и тут же спрятал блокнот за обшлаг рукава. — Молчок. Я знаю, как молчать. Босс учил. Молчать и слушать.

Алиус одобрительно похрустел хелицерами.

— Иди. Начни с ночного обхода. Кухни, подвалы. Послушай, о чём треплется ночная смена уборщиков. Они всегда в курсе самого интересного. И меньше всего ожидают, что их слушает… мальчишка.

— Уже бегу, босс! — Гнус поклонился, затем, пятясь, исчез в темноте между полок, слившись с тенями так быстро и бесшумно, что, кажется, его вообще не было.

— Преданное создание, — заметил я. — И полезное.

— Каждый инструмент хорош на своём месте, — философски прошипел Алиус. — Он видит и слышит то, на что мы с тобой никогда не обратим внимания. Гнус, он как крыса. А крысы… повсюду. В прямом и переносном смысле. Теперь иди. Тебе завтра изображать прилежного студента. А мне… мне нужно обдумать, с чего начать наши поиски в этой каше из лжи и полуправды. И подготовить для тебя первую настойку. Завтра ночью — следующий урок. Не опаздывай.

Я кивнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом, и направился к выходу. Сделка была заключена.

Теперь у меня появился наставник, пусть в виде многоногого язвительного алхимика. Появился шпион, пусть в форме уродливого мальчишки-крысы. Появилась цель, куда более сложная и опасная, чем дурацкий диплом.

А ещё появилась леденящая душу, но чертовски интригующая уверенность: Алиус прав. Мой отец не просто наблюдает со стороны — он где-то здесь, совсем рядом, возможно, дышит мне в затылок и проверяет, не сломался ли его наследник.

Вернувшись в комнату общежития, я присел на кровать и задумчиво уставился на Звенигородского, который мирно похрапывал в своей постели, счастливо пребывая в объятиях сна. Мне бы его безмятежность…

На стене, как бельмо на глазу, по-прежнему висел портрет Морены.

Её ледяной, пронзительный взгляд, казалось, нацелился прямо на меня. Каждый раз, встречаясь с ним, я чувствовал прилив ярости и беспомощности. Эта картина бесила меня неимоверно. А сейчас — особенно. Я решил поговорить с Артёмом и Строгановым. Но делать это в присутствии тётушки Морены, которая через портрет пыталась следить за мной, — нельзя.

Разговор, который запланировал, слишком важен. Мне нужны союзники здесь и сейчас. Не просто полезные идиоты вроде Гнуса, а те, кто уже доказал свою необъяснимую преданность. Те, кто врал ради меня декану, кто встал рядом в драке с Леонидом. Их лояльность была иррациональной, глупой с точки зрения Чернославов, но именно поэтому — ценной. И эту лояльность пора было окупить высочайшим доверием.

Я подошёл к кровати и, не церемонясь, с силой тряхнул Звенигородского за плечо.

— Артём. Просыпайся.

Тот буркнул что-то невнятное, пытаясь закутаться в одеяло.

— Вставай, — мой голос прозвучал жёстко, без права на возражение.

Звенигородский приоткрыл один глаз:

— Оболенский? Ты чего, спятил? Сейчас ночь…

— Вставай и одевайся. Тихо. Это важно.

Что-то в моей интонации заставило Артёма подчиниться. Он сел на кровати, протирая глаза. В его взгляде появилась настороженность, смешанная с любопытством.

— Что случилось?

— Молчи и следуй за мной. И… не смотри на портрет. Эта дрянь может забраться в голову кому угодно. Или зацепиться за твои мысли.

Последнюю фразу Звенигородский очевидно не понял, но уточнять не стал. По-моему, он решил, что я немного не в себе.

Я вывел Артема в коридор, и мы бесшумно, как тени, двинулись к комнате Строганова. Двигались молча. Звенигородский шёл сзади, я чувствовал, как его недоумение с каждой секундой сменяется тревогой.

Дверь в комнату Никиты была не заперта. Я вошёл внутрь, Звенигородский проскользнул за мной. Строганов спал, свернувшись калачиком под тонким одеялом, с открытым учебником по ботанике, лежавшим возле подушки.

Я подошёл к кровати и резко тряхнул Никиту за плечо.

— Строганов, проснись.

Он открыл глаза мгновенно. Увидев меня, а за моей спиной — сонную, озадаченную физиономию Звенигородского, сразу принял сидячее положение.

— Серж? Артем? Что… что происходит?

— Вставай. Созрел срочный разговор.

Звенигородский и Строганов уселись рядышком на два стула. Я с торжественным лицом замер напротив них.

Как это сказать? Как облечь в слова кошмар и величие своей истинной сущности? Любые фразы казались слишком мелкими, слишком бледными.

— То, что вы сейчас услышите, — начал я, — не должно покидать стены этой комнаты. Никогда. Если вы проболтаетесь — вы умрёте. Потому что само знание убьёт вас. Или потому что за вами придут другие — те, для кого ваши жизни дешевле пыли. Поняли?

Они кивнули, оба, одновременно. Звенигородский сжал губы, Строганов нервно икнул. Он всегда икает, когда волнуется.

— Хорошо. — Сделал паузу, позволяя своим товарищам проникнуться моментом, — Я не Сергей Оболенский.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как за окном свистит ветер.

— Тогда… кто ты? — удивился Звенигородский.

— Меня зовут Каземир Чернослав, — произнёс я. — Наследник престола Империи Вечной Ночи. Сын Тёмного Властелина, которого вы, смертные, назвали бы богом или дьяволом. Я — существо из другого мира, и сила, что течёт в моих… — я с отвращением взглянул на свои руки, — В моих жилах, способна стереть ваш хрупкий мир в прах. Я здесь, потому что мой отец, в своей извращённой мудрости, завещал мне получить ваш жалкий диплом, прежде чем я смогу официально получить трон. А теперь выясняется, что он, возможно, вовсе не мёртв, а наблюдает за этой комедией где-то здесь, рядом. В общем… Я Темный Властелин и мне нужна ваша помощь.