Спасти СССР. Легализация

Глава 9

Понедельник, 7 мая. Утро

Ленинград, улица Петра Лаврова

В канун V-EDay[1] на ленинградских улицах потеплело, но хорошая погода держалась нестойко. Только пригреет солнышко, да растечётся в воздухе терпкий запах народившейся листвы, как знобкий ветер сдувает весенние позывы. У людей — мурашки по телу, а в каналах рябит вода…

Впрочем, Синтия Фолк не слишком обращала внимание на вечный бой ненастья с теплынью. Обычно, завтракая, она выглядывала в окно, глазами провожала зябнувших прохожих, и прикидывала, что ей самой надеть. На этом отношения Синти со стихией и заканчивались. А прогнозы синоптиков она не слушала — никогда не верила в гаданья…

На службу вице-консул Фолк явилась раньше всех — тщательно причесанная снаружи, и растрепанная внутри. Заняв свой стол, она приняла позу примерной ученицы, и плавно задышала, вспоминая дедушкины уроки. Вот только цигун помогал из рук вон.

И опять душа давала слабину, а в голове крутились назойливые мыслишки о переводе на Тайвань, где всегда тепло, безопасно и скучно…

«Шпионка, вернувшаяся с холода», — криво усмехнулась Синтия, и сильно вздрогнула.

Дверь распахнулась с отчетливым щелчком, впуская Карла Фостера, вальяжного и невозмутимого.

— С утром! — улыбнулся он, тая вопрос во взгляде: чего, мол, так рано заявилась?

— Угу, — обронила Фолк. Вздохнула коротко, поняла, что не удержит в себе гадкий секрет, и вывалила его: — Меня пытались завербовать!

Карл мгновенно подобрался, а в его круглых глазах блеснуло хищное акулье выражение.

— Когда? Где? Кто? — твердый рот Фостера выбрасывал вопросы, как «калашников» — отстрелянные гильзы.

— В субботу, на улице… М-м… Ну, как выезжаешь с Театральной… А-а! На Декабристов! Мою «Хонду» зажали в «коробочку»… — Синти с облегчением, со странным удовольствием выложила подробности.

Карл слушал будто бы рассеянно, но эта его манера лишь выдавала крайний интерес и сосредоточенность. Вон глаза какие — цепкие, внимательные и, вроде, не моргают даже.

— Оставил мне карточку с телефонным номером и… и всё! — Синтия смолкла, чувствуя приятную опустошенность.

Фостер покивал задумчиво, и выдавил глубокомысленное «Ага…»

— Фред в курсе?

Фолк мотнула головой.

— Да ну его…

Карл даже не улыбнулся, кивнул только.

— О’кей… Консул в Москву подался, и Фредди с ним. Раньше завтрашнего вечера, думаю, не объявится. Я понял так, что Дрейка отзывают…

— И слава богу! — вырвалось у Синти.

Губы Фостера повело в усмешку.

— Согласен. М-м… А у тебя не создалось впечатления, что эта неожиданная инициатива КГБ как-то связана с «Источником»… То бишь, со «Слоном»?

Фолк, как всякая солидная агентесса, не стала сразу же отрицать. Задумавшись, она прокрутила в памяти разговор с чекистом, и медленно покачала головой.

— Н-нет… Точно, нет. Я, конечно, не знаю, что у него на уме было, у того кагэбэшника, но вслух он ничего такого не сказал. Ни прямо, ни намеком.

— Ага… — затянул Карл. — Вот и спросишь его напрямую, когда встретитесь.

— Ты… что? — оторопела Синти. — Хочешь, чтобы я… с ним?

— Ну, я же тебя не в постель к чекисту подкладываю, — проворчал Фостер, и ухмыльнулся. — Позвонишь ему, договоришься о встрече… Совсем не обязательно сразу идти на вербовку! Но почему бы не поболтать с вероятным противником? Не прощупать его? Сама посуди. Шантажировать тебя им нечем. Или они надеялись, что ты проникнешься «идеалами Великого Октября»?

— Обойдутся, — буркнула вице-консул.

— Во-от! — расстегнув пиджак, Карл уселся в скрипнувшее кресло. — Тогда… — закряхтел он, умащиваясь. — Тогда почему подкатили именно к тебе? Сочли слабым звеном? Так Мередит гораздо глупее…

— Благодарю за комплимент! — фыркнула Синти.

— Знаешь, у меня такое ощущение… — проговорил Фостер задушевно, набивая трубку табаком. — Такое ощущение, что русские давно вычислили всех наших агентов. Гонят дезу и… — он подумал, вытягивая губы дудочкой. — Но вот «Слон»… Могу спорить, что и этот Соколов у них под колпаком! А ты с ним встречалась… Вот и зацепка.

Фолк прищурилась.

— Ты по-прежнему считаешь, что Соколов лишь связной?

— Да он вообще никто… — невнятно проворчал Карл, закуривая. — Талантливый мальчик, угодивший под пресс сразу двух спецслужб… Это не интуиция, Синти, это опыт. Думаю, того, кто скрывается под чьей-то личиной, русские ищут точно так же, как и мы. Принципиальная схема проста. Вначале набивается база всех, кто контачил с таргет-группой. Это список «А». В список «Б» переносятся те, кто подходит под поисковые признаки, полученные оперативно-следственными мероприятиями и… Ну, и выводами профайлеров. В список «С» переносятся из списка «Б» лица, у которых не было алиби на момент… э-э… преступления. И по ним уже начинают плотно работать. Вернемся к Соколову, — деловито сказал он, напуская сладковатого дыму. — Узнав о направлении нашего поиска, — а мы уперлись в Военно-медицинскую академию! — КГБ дает туда задание выписать всех сотрудников… ну, не всех подряд, а начальников и тех, кто служит на офицерских должностях… и у кого есть сыновья в возрасте шестнадцати-двадцати лет. Этот список сравнивается со списком, которую ведет оперативная группа. И всё! Соколовы там будут единственные. Вот только Соколов-старший никакой не «Слон»! И Соколов-младший вовсе не его связной! Понимаешь? И мы, и они долго и упорно ловили черную кошку… вернее, черного кота в темной комнате. А его там не было! Потыкались чекисты, потыкались, и решили завербовать вице-консула Синтицию Фолк. — Карл невесело хмыкнул. — Вероятно, с отчаяния!

Вице-консул растерянно заморгала.

— И… — выдавила она. — Что мне делать?

— Звони, — кратко ответствовал Фостер, пыхая трубкой. — Договаривайся. Встречайся. А я обработаю Вудроффа…

Вторник, 8 мая. Утро

Новгородская область, деревня Цемена

Сухо отгремел салют, расходясь стихающим эхом, и безусые солдаты в чистеньких парадках закинули автоматы «на плечо».

Сощурившись, я оглядел плоскую вершину невысокого холма, занятую под воинское кладбище. В низинках до сих пор топко, а здесь даже слякотная глина подсохла, схватилась корочкой, и вольно гуляет ветер.

Хорошее место, как бы отрешенное от земного. И не печаль ложится на душу, а тихий свет…

Я неслышно вздохнул. Минута молчания затягивалась, но никто никого не торопил.

По одну сторону обширной братской могилы выстроился наш отряд, по другую скучились деревенские и гости из райцентра.

Кто-то из фронтовиков склонял голову, строго хмурясь, а сердобольная старушка, морща сухонькое личико, обтянутое черным платком, глядела куда-то вдаль, поверх темнеющего ельника, и ее впалый, сурово сжатый рот мягчел в застенчивой улыбке.

Я опустил взгляд.

Гробы, обтянутые алой тканью, лежали ровным штабелем, как в последнем строю. Правда, меня не угнетали тоскливые похоронные думы, наоборот, я находил в печальном ритуале некое душевное успокоение — нашим павшим возданы заслуженные почести, герои обрели покой…

Сама весна развеивала горечь — теплыми волнами колыхался лучезарный воздух, и небесная синь струилась меж голых ветвей.

Кряжистые деревья стояли, как в почетном карауле, с краю погоста. Летом здесь шелестит листва и качается зыбкая тень, набегая на скромные памятники. Зимой звенит морозная тишина, кривые ветки черной прорисью заштриховывают пасмурную высь, а осенью слетают наискосок желтые листья, шурша, как старая бумага — из такой вырезают цветы для венков…

Ветераны поглядели на серьезного, немного даже торжественного дядю Вадима в темном костюме, но без обязательной шляпы — слабые дуновенья игриво задирали поседелый чуб, смазывая впечатление солидности.

Дождались кивка высокого гостя — и заширкали лопаты. Рассыпчато опадал песок, а глинистые комья выбивали из гробовых досок короткие, тупые гулы.

Вскоре звуки заглохли — весь выбранный грунт вернулся обратно, и теперь лопаты, скрипя, шлепая да шурша, трамбовали рыхлую насыпь, придавая ей форму сильно усеченной пирамиды.

К следующей весне земля осядет, и можно будет ставить памятник — скромную безымянную стелу… А нашему клубу надо хорошенько постараться, и выяснить хотя бы несколько имён тех, кто отдал свои жизни за вот это мирное, невинно голубеющее небо. Я машинально кивнул своим мыслям.

— Как-то всё… — задумчиво протянул Резник, словно подыскивая нужное слово.

— Как? — Маринкины глаза потемнели.

Не глядя на нее, Сёма вытолкнул:

— … Правильно!

Пухначёва улыбнулась ласково, и погладила его по плечу.

«Тоже правильно…», — подумал я, испытывая знакомое ощущение неполноты бытия, малоприятный сбой мировой гармонии. И тут же уловил присутствие Томы.

Она была рядом, близко, но стеснялась даже прикоснуться ко мне, боясь, в трогательной чуткости своей, хоть как-то нарушить щемящий момент погребения. Я сам взял девушку за руку.

Наши пальцы переплелись, возвращая миру законченность, а Томино личико просветлело.

«Созвучье полное…»

Перехватив одобрительный взгляд Кузи, я поймал себя на том, что губы мои готовы были изогнуться в умиленной улыбке, и обеспокоился.

«Э, э! Уж не влюбился ли ты, дружочек? — зажужжали мысли вспугнутыми пчелами. — Только этого еще не хватало…»

На минутку мне стало неуютно и тягостно. Было такое ощущение, что весь мой внутренний мирок, взлелеянный и устоявшийся, утратил скрепы — и перестраивается на ходу, складываясь в иную конфигурацию, выгораживая место — много места, целое пространство! — для Неё, Той Самой, Единственной.

«А что, собственно, изменилось? — трезво подумал я. — Разве вчера Тома услышала от тебя неправду? Да ты разве что в любви ей не признался! Впрочем, Мелкой и сказанного хватило для счастья. Просто копошится в тебе, недовольничает мужское эго… Верно? Ведь, получается, что не ты выбрал себе идеальную подругу, а подруга выбрала тебя! Давно выбрала, еще в ипостаси Гадкого Утенка… Это, что ли, вгоняет тебя в минор? Или что? Ах, ты не хочешь брать на себя ответственность за прелестное дитя…»

Я покосился на Тому, облизав ее взглядом от коленок до ушек.

«Ага, дитя… Такое дитё кому угодно голову вскружит! Медитеранская красотка, типа Моники Белуччи. Да куда той Монике… А потрясающую Томину чистоту в чем выразить и оценить? А то, как она послушна, и с радостью исполнит любое твое желание? Правда, Тома вознесла тебя на о-очень высокий пьедестал, и надо всегда соответствовать „неземному“ уровню…»

Мне сразу вспомнилось, как фройляйн Гессау-Эберлейн делилась, давно уже, своим самым первым впечатлением от встречи с Дюшей Соколовым. Она говорила смущенно, теребя пионерский галстук, то и дело опуская глаза, словно стыдясь темного пламени, что разгоралось в блеске взгляда: «Ты… Ты был такой… Такой неземной! Как ангел!»

Я нахмурился, обрывая приятные воспоминания, так ничего и не решив, даже не поняв толком. Хотя кто в личной жизни руководствуется доводами разума? Это женятся, бывает, по расчету, а любят просто так…

Неожиданно Томины пальцы испуганно выскользнули из моих, и до меня донесся сбивчивый женский голос:

— Андрей… Можно вас?

Обернувшись, я увидел молодую женщину, скорее даже девушку, одетую непривычно нарядно — и с микрофоном в руке. Неподалеку мялся бородатый верзила в джинсовом костюме, с громоздкой телекамерой на плече. И сюда добрались!

«Тихо, Дюша, тихо… — унял я приток раздражения. — Соответствуй!»

— Меня зовут Анастасия, я корреспондент Центрального телевидения, и… — затараторила москвичка, свободной рукой опасливо касаясь волос рыжего отлива — как бы ветер не растрепал прическу. — Ну, пока вы были на раскопе, мы с Димой сняли лагерь. Потом запечатлели сами раскопки, и… и тоже без командира отряда. Но у меня задание — именно у вас взять… Ну, не то чтобы интервью… Скорее комментарий. Как вы? Готовы?

— Всегда готов! — усмехнулся я. — А братскую могилу вы сняли?

— Да… — вытолкнула Анастасия. — Это так ужасно…

— Нет, Настя, — твердо сказал я. — Это не ужасно. Это правильно!

Резник даже подрос малость от моих слов, а Тома гордо улыбнулась. Заметив, что джинсовый оператор начал съемку, теледива живо заговорила в микрофон:

— Сегодня, в преддверии Дня Победы, на мемориальном кладбище в деревне Цемена состоялось торжественное захоронение тридцати четырех неизвестных солдат, бойцов Красной Армии, погибших в далеком сорок втором году… Прокомментировать это событие мы попросили Андрея Соколова, лидера всесоюзного поискового движения.

Мохнатый микрофон сдвинулся ко мне, замер, покачиваясь у моих сжатых губ. И что сказать? И как?

«Соответствуй!» — мелькнуло в голове.

— Ну, то, что я затеял первую поисковую экспедицию, еще не делает меня лидером, — скользящая улыбка сопроводила мои слова. — И вы не совсем правы, назвав павших бойцов неизвестными. Одного из них мы знаем точно — это старший лейтенант Басыр Рахимов. Он был летчиком — и пал смертью храбрых в здешних местах. На груди у нескольких погибших героев, там, где когда-то была гимнастерка, мы обнаружили их документы. Очень надеюсь, что девушки из нашего клуба, поднаторевшие в сложном ремесле реставрации… Яся Акчурина… Марина Пухначёва… Тома Гессау-Эберляйн… Ира Родина… Что они смогут узнать, как звали хотя бы нескольких солдат, ныне неизвестных. Вообще, наша задача как раз в этом и состоит — вернуть из небытия имена тех, кто не успел начертать их на колоннах рейхстага! Те, кто погибли за нас, не должны быть забыты! Только не стоит думать, что я, что мы все здесь — этакие гонимые, непонятые чудаки, доказывающие свою правоту! Нет. Да вы сами подумайте — ну, как бы мы всё это организовали? Как бы выстроили лагерь? А саперов откуда зазывать? А захоронить, по сути, целый взвод — легко ли? Именно поэтому с нами вместе завотделом ленинградского горкома партии Вадим Антонович Афанасьев, а также инструктор горкома Варвара Ивановна Танева…

Досталось всем. Бородатый Димон снял и важного дядю Вадима, и наших мило красневших девчонок, и даже селян — щуплые, жилистые мужички пыжились, а на их старомодных, потертых пиджаках светились капельками крови ордена Красной Звезды…

…А вокруг зацветала весна! Бесконечное, одно на всех, синее небо изливало свет и тепло. И земля, еще сырая, стылая в глубине, отвечала взаимностью — ее угрюмая не паханная чернота всё явней пушилась свежей юной зеленью. Даже могилы покрывались цветеньем, равняя отнятые жизни с вечностью.

Среда, 9 мая. День

Ленинград, Измайловский проспект

До дому я еле доплелся — ноги гудели. С самого раннего утра — беготня!

В школьный музей завезти парочку тяжеленных ящиков, полных ржавых реликвий отгремевших битв… Отчитаться в горкоме, пройдя целый квест по высоким кабинетам… Заехать в клуб… Завезти сонно лупавшую Мэри в «Асторию»…

Зато как мы прошли на параде! Всем отрядом промаршировали! Левой, левой…

Поправив лямку полупустого рюкзачка, я свернул к родному дому. Всё наше экспедиционное бытие — больше недели в лесу, в полном отрыве от цивилизации, — придало городским проспектам странную нереальность. Я как бы заново свыкался с той обычной жизнью, которую вёл прежде, возвращался к полузабытым хлопотам и суете.

Наверное, геологи лучше всего поймут меня. У них год делится поровну между походами в театр или в магазин — и странствиями по лесам, по горам, по пустыням…

Не знаю, возможно, разведка недр где-нибудь в дремучей тайге и доставляет им удовольствие, по крайней мере, удовлетворение, но радость приносится иным — возвращением домой.

У дверей парадного вились девчонки. Завидев меня, они радостно взвизгнули и скрылись за хлопнувшей створкой. А я вошел следом…

— И-и-и! Андрей! Привет, привет, привет! Я — Инна! А меня Лида зовут! Андрей! А можно просто Дюша? Дюша! Дюша! А вот тут… Соколов, да? А вот… Распишись, ладно? Ой, и мне! Мне! И мне тоже! Дюшенька! Ты такой симпатичный… Хи-хи-хи! Дюша Соколов!

Я ошалел, угодив в настоящую засаду. Девчонки — шестеро их было или семеро — окружили меня, тиская, мутузя, щупая и щипая.

Накрашенные губки и белые зубки, подведенные глазки — синие, карие, черные… Завитые кудри цвета золотистой соломы, русые челки, шатенистые обрезы модного каре… И запахи, запахи, запахи!

Домашний, немного даже наивный накат крапивного шампуня или «Детского» мыла мешался с тяжелым запахом парфюмов, зависая душным облаком, что кружило, дурило голову, лишая сил.

Я трепыхнулся, но попытку к бегству не засчитали — девушки, смеясь, сплотились и зажали меня в углу, около почтовых ящиков, а десяток гладких ручек затряс журналами «Смена» с моим портретом на обложке.

Кто-то, звонко щебеча, вложил фломастер в мои пальцы, и я стал раздавать автографы — теплилась надежда, что после этого меня отпустят.

А девчонки толклись и толклись, расстреливая глазками в упор.

— Ой, спасибо, спасибо! Спасибо, Дюша! Дю-ша! Дю-ша! Хи-хи-хи! Дю-ша!

Скандируя мое имя, часть поклонниц отступила, и я смог прорваться к лестнице.

«Соответствуй, Дюшенька!» — съязвил внутренний голос.

Мне хватило воли обернуться и помахать рукой самым верным фанаткам, отчего их энтузиазм и вовсе сдетонировал, наполняя гулкое парадное восторженным криком.

Но я уже был недосягаем, задом взбираясь по ступенькам и натужно, сладко, масляно улыбаясь в манере поп-звезды, утомленной перелетом из Парижа в Нью-Йорк. Ecce gloria tua![2]

Совершенно измотанный, я ввалился в такую милую, в такую тихую и неприступную квартиру — и быстренько притянул за собою дверь. Ободряюще щелкнул замок.

Разжав пальцы, я уронил на пол худой рюкзак, и зачем-то пригладил волосы. Дома…

Часто шлепая тапками, выбежала мама, закутанная в расшитый марокканский халат.

— Андрюшенька! — она легонько обняла меня, как будто разумея, что я только что пережил; засмеялась негромко: — Ну, как? Испытал?

— Ужас какой-то… — честно сказал я, хоть и смутился немного. — И давно они тут… дежурят?

— А с Первого мая! Сначала в дверь звонили, но папа твой живо их отвадил… Ну-ка… — мама вытащила платочек и стерла следы помады с моей щеки. — Ничего, сынуля! Прорвемся, да?

— Приспособлюсь, мам, — улыбнулся я через силу. — Просто они врасплох застали…

— Андрюшенька-а… — ласково затянулся ответ. — Это ты еще писем не видел! Мешка два пришло — вон, в комнате лежат…

— Го-осподи! — со стоном вырвалось у меня.

Захихикав совершенно по-девчоночьи, мама повела свое чадо на кухню.

— Пойдем, лучше накормлю тебя…

Там же, позже

Час спустя пришел отец, и поздний обед плавно перетек в ранний ужин. Нет, хорошо посидели. Даже выпили немножко.

И праздник отметили, и мое возвращение, и популярность добра молодца у красных девиц.

«Это, сын, слава! — гудел папа благодушно. — Эк за тебя взялись… Терпи!»

Терплю, батюшка… Куда ж деваться добру молодцу?

Наевшийся, отяжелевший, я удалился к себе — и содрогнулся при виде стоп, куч, груд корреспонденции. Вскрыл наугад два письма.

В одном, разрисованном цветочками, мне предлагали «вечьную дружбу» . В другом клялись в любви, скрепив признание, как штемпелем, смачным отпечатком густо напомаженных губ.

«Не-не-не! — заколотилось у меня в мыслях. — Отвечать не буду! На фиг, на фиг…»

Решив подключить к секретарскому труду наших девчонок (ну, должны же они помочь однокласснику?..), я немного унял расходившиеся нервы.

Жизнь, подрифтовав маленько, входила в свою колею.

Впереди — Большое Совещание… А завтра — в школу! И конец последней четверти, последнего года! И всё. Не светят вам, детки, летние каникулы! Тает в дымке былая безмятежность…

А, впрочем, нам еще долго повторять пройденный материал и делать работу над ошибками! Даже мне, нескладной химере. Детство отпускает неохотно, а взрослеть — тяжко…

Я до того расслабился, что даже резкий звонок телефона не вспугнул мои мысли.

— Пап, я возьму! — крикнул лениво.

— Не дай бог, опять они… — ворчливо ответил отец, поминая моих воздыхательниц.

Хмыкнув, я снял трубку.

— Алло?

Не сразу, но донёсся несмелый голос:

— Андрей? Привет… Это я, Гагарин…

[1] Victory in Europe Day — День победы в Европе, официальное название праздника для США, Великобритании и Западной Европы. Официально отмечался лишь один раз — 8 мая 1945 года.

[2] С латинского: «Вот тебе мирская слава!»