Спасти СССР. Легализация

Глава 15

Вторник, 5 июня. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Времени отказали в праве на сущность, время обозвали четвёртым измерением, а оно идёт себе и идёт — извечное, всепобеждающее, неумолимое, приводя в движение кванты и галактики, скользя между прошлым и будущим, как на пенистом гребне волны, тягучее и вечное в непричесанном детстве, летучее и конечное в седой старости…

А нынче стрелки часов закрутились просто бешено, обгоняя настоящее, схлопывая сутки, ускоряя «житие мое»!

Май незаметно для глаза перетёк в июнь, но лето, официально вступившее в свои права, мало чем отличалось от минувшей весны — то же мягкое тепло разливалось по ленинградским проспектам, то же солнце золотило купола и шпили, а кромешные ночи потихоньку «белели», умаляя тьму и даруя долгие сумерки.

Странно я чувствовал себя в эти суетные дни. Меня покинула обычная собранность, и надо было заставлять натуру превозмогать вялый тюлений релакс, совершать немалое усилие, чтобы сосредоточиться. Я стал рассеян и задумчив, однако не созерцал окружающее вчуже, а тщился упомнить каждую прожитую минуту, да ещё с какой-то болезненной придирчивостью к мелочам.

Впрочем, подобное замечалось и за моими одноклассниками — мы все понимали, чувствовали, что это лето — последнее.

Ну, да, конечно, чаще всего я посматривал на Кузю, хотя даже в мыслях привыкал звать её Наташей. Когда наши взгляды встречались, мою грудь теснила неловкость подростка, впервые увидавшего девушку «без ничего». Однако Наташа смотрела так ласково, с такой кроткой благодарностью, что меня мигом накрывало сладостное, непередаваемое облегчение.

Я и сам был бесконечно признателен за «соблазн», за «милое коварство». В день последнего звонка количество «случайных» касаний и дразнящих взглядов перевалило в новое, чудесное и блаженное качество, и мы с Наташей освободились от давящей тягости желания. Занялись любовью, не любя… Хм…

Вообще-то, Джеймс Бонд был прав, утверждая, что вожделение — самый честный вид амурных отношений. Страсть и притворство несовместны…

Полон приятных дум, я не сразу уловил зовущий голос.

— Дюша-а!

Меня догоняла Яся. В белом передничке поверх глухого коричневого платья с подолом чуть выше колена, но в туфельках на каблучке, она являла собой превосходный образчик выпускницы, которой школьные правила уже не писаны.

— Кричу ему, кричу, — сердито проговорила Ясмина, задыхаясь, — а он как будто и не слышит!

— Извини, — расплылся я, мешая смущение с радостью, — задумался.

— Задумался он… — проворчала девушка по инерции, и церемонно взяла меня под руку. — Ты, наверное, сегодня единственный, кто придёт без шпаргалки… Да?

— Ну, не знаю… — затянул я, и удивился слегка. — А тебе «шпоры» зачем? Ты же, вроде, дружишь с математикой?

— Ну, мало ли… — неопределённо изрекла подруга. — На всякий случай.

Я кивнул, изображая понимание. В пятницу у нас был первый экзамен — мы писали сочинение. И заработали свои первые оценки — одну за «чистописание», другую — «за раскрытие темы».

Стыдно признаться, но грамотным я стал уже после школы — много «копирайтил», познавая правила не в теории, а на практике. Но это было в той, «прошлой» жизни, смутно памятной, как чужой сон.

А сегодня у нас второй экзамен, и тоже письменный — по математике. Напишем контрольную, и нам выставят сразу три оценки — по алгебре, геометрии и тригонометрии…

— Дюш, смотри! — Яся пихнула меня в бок. — Не по твою ли душу?

У самой школы белел громадный, высокий телевизионный автобус. Спереди в нём угадывался «ЛиАЗ», но боковых окон почти что не было, зато целый ворох гибких кабелей утягивался в распахнутые школьные двери.

— Чего это — по мою? — буркнул я. — Мало ли…

— Ой, да ла-адно! — заворковала моя спутница. — Ты же наша телезвезда!

— Наговоришь тут…

Мы окунулись в тень школьного вестибюля и поднялись на второй этаж, осторожно переступая вьющиеся провода. Школа пустовала, и гулкие голоса разносились по коридорам, дробясь в неразборчивые эхо.

— Ага, вот вы где! — услыхал я добродушный баритон, а затем из класса вышагнул мужчина лет тридцати в стильном костюмчике явно нездешнего кроя. Кончик широковатого носа незнакомца едва удерживал дужку очков, а внимательные глаза глядели на меня поверх оправы, бесцеремонно кадрируя. — Доброе утро, Андрей! Меня зовут Пётр Ильич, как Чайковского, хе-хе… — зажурчал он. — Немножко корреспондент, немножко режиссёр… М-м… Прошу нас извинить за вторжение и помехи — работа такая! Мы с Центрального телевидения, нужно снять и сам экзамен, и вас, и… Ну, и пару слов на камеру!

— Снимайте, — деланно вздохнул я, и слегка отступил, завлекая Ясю в фокус внимания Петра Ильича. — Знакомьтесь, Ясмина Акчурина! Моя одноклассница, комсомолка, кандидат в мастера спорта по шахматам — и просто красавица!

— Дюш… — стеснённо пискнула «старлетка», затравленно озираясь, но телевизионщик уже хищно улыбался, подзывая оператора.

— Дим!

Тот выплыл из класса — мелкий, узкоплечий, словно гнущийся под весом видеокамеры — и объектив холодно блеснул фиолетовым, запечатлевая Ясю.

— Не всё ж мне одному, — ухмыльнулся я в оправдание.

— Стоп! Снято! Андрей, прошу в класс.

Я галантно пропустил вперед мою спутницу, и она шепнула на пороге тоном мультяшного Волка:

— Ну, Дюша… Ну, погоди!

Секундное беспокойство живо растворилось во мне, стоило увидеть нежный румянец и черный блеск зрачков.

«Не обиделась!»

А в классе вибрировала тихая паника. У самой доски сплотились три стола, заставленные пышными букетами в трехлитровых банках. За цветами прятались Зиночка с Биссектрисой, завуч Светлана Афанасьевна и перепуганный чин из ГОРОНО — в его глазах за толстыми линзами очков плескался тоскливый ужас. Бедняга явился «поприсутствовать», а угодил на съемочную площадку!

Учительский «президиум» словно отражался в 10-м «А» — гаврики и гаврицы изображали образцовую дисциплину и примерное поведение — спины прямые, руки сложены на партах, взгляды устремлены куда-то вперед и вдаль, за темно-коричневую плоскость классной доски.

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался я.

Педагогический коллектив ответил судорожными кивками, а Светлана Павловна выдавила:

— Садись, Андрей. Яся… Садись.

Проходя между рядов, я не выдержал накала благочестия, и громко шепнул:

— Дышите!

Кузя фыркнула, Женя хихикнула — и класс как будто расколдовали. Девчонки и мальчишки оживились, задвигались, а Петр Ильич, перешагнув порог, одобрительно кивнул:

— Вот-вот-вот! Расслабляемся, расслабляемся! Больше жизни!

Окончательную точку поставил запоздавший Паштет — он ворвался в класс, искательно улыбаясь. Ему и камера видна была, и посторонние, но Паха обращал на них ровно столько же внимания, сколько заносчивый английский лорд уделяет его прислуге.

— Здрасьте! — залучился он, приветствуя Зинаиду Эриковну, и шмыгнул на место.

— Ребята и девчата! — с чувством сказал «немножко режиссёр». — Нам надо снять не парадную картинку, а обычный экзамен в обычной ленинградской школе, пусть даже с уклоном в «инглиш». Понятно, что выпускные для вас впервые, но они для всех бывают раз в жизни! Да и входить в роль не придётся. Просто будьте собой! Пишите, думайте, перешёптывайтесь… Живите! Мы сейчас раздадим вам обычные листки бумаги… На тех, что проштемпелёваны школьной печатью, напишете контрольную, когда мы уйдем, а сейчас… Ну, как бы порепетируйте, что ли, изобразите сдачу! И не пугайтесь, если уроните ручку или скажете не то — мы потом всё смонтируем, как надо, наложим музыку… Поняли?

— По-оняли… — прошелестело по классу.

— Отлично! — бодро сказал Петр Ильич. — Свет! Камера! Мотор!

Звукооператорша, засевшая в передвижной телестудии, отозвалась автобусным гудком. Пара осветителей в мешковатых синих спецовках повели мощными «юпитерами», разбавляя солнечный свет, бьющий в окна, а тощий камерамен обронил неожиданным баском:

— Готов.

— Начали! — резко скомандовал ведущий, и заговорил в несколько театральной манере, пользуясь приёмами сценической речи: — Мы ведём свой репортаж из двести семьдесят второй школы Ленинграда. В школе тихо — идут экзамены. Тысячи выпускников по всему Союзу уже сдали сочинения, а сегодня — черёд математики. Впереди физика и химия, литература, история, английский… Весь июнь вчерашние десятиклассники будут испытывать себя, свои знания, своё право на зрелость… — он потянулся микрофоном к Ирочке Клюевой. — Представьтесь, пожалуйста.

— Ира… — вытолкнула одноклассница. — Ира Клюева.

— Боитесь? — подмигнул Пётр Ильич.

— Немножко, — заулыбалась девушка, и тряхнула белыми бантами. — Но я учила! Мы учили… Все!

— Молодцы! — задушевно сказал телевизионщик. — А вы?

Блестящий микрофон зареял перед Резником, и Сёма выпал из реала на долгую секунду.

— Все побаиваются, хоть и учили, — осторожно выговорил он, косясь на «президиум», — но у нас хорошие учителя. Так что… Сдам! Ну, может, и не на пятёрку…

Небрежным жестом откинув провод, Пётр Ильич склонился к Кузе. Держалась она хорошо — гордо вскинутая голова, спокойное, даже холодноватое лицо, дремотная улыбка роет ямочку на щеке…

— А вы… — затянул тележурналист.

— Ку… — ляпнула девушка, и смешалась. — Ой! Вы исправите, да?

Мучитель с ЦТ нетерпеливо кивнул, снова поднося микрофон.

— А вы…

— Наташа Кузенкова, — чётко произнесла Кузя, словно бросая вызов.

— Скажите, Наташа, а вам жаль покидать школу?

— И да, и нет, — рассудила интервьюируемая. — Жаль расставаться с теми, кого знала долгих десять лет, с кем дружила, но и новая, взрослая жизнь столько всего обещает… — Она улыбнулась чуть-чуть недобро, отстраняясь и смыкая губы.

— А вот и Андрей Соколов! — торжественно провозгласил Пётр Ильич, разворачиваясь ко мне. — Тот самый «победитель невозможного», доказавший Великую Теорему Ферма. Андрей! Вероятно, решать школьную контрольную для вас лишь соблюдение формальности?

Делая вид, что отрываюсь от писанины, я выпрямился.

— А правила одни для всех, — мои губы дрогнули, изгибаясь в скупой улыбке. — Да, математика мне даётся легче, чем другим, но и задачи, за которые я уже берусь… ну, или буду браться в будущем, по-настоящему сложны. Решать их — моё предназначение.

— Отлично! Дима, панорама класса — и учителя крупным планом!

Армен тут же поднял руку по старой школьной привычке, и жадно спросил:

— А когда покажут?

— Завтра! В программе «Время»… Дим, начали! Представьтесь, пожалуйста…

Потерзав Эриковну, телевизионщик угомонился и выдохнул:

— Стоп! Снято!

Пятясь, удалились осветители, вынося стойки с прожекторами и утягивая плети кабелей. Скрылся перекошенный Дима. Довольно улыбаясь, откланялся Пётр Ильич и прикрыл за собой дверь.

Долгую минуту тянулась пауза, пока Биссектриса, нервно поправляя волосы, не вынесла за скобки тишину, молвив тонким, вздрагивающим голосом:

— Ребята… Сегодня вы сдаёте экзамен по математике… Варианты на доске! У вас на парте должна лежать только ручка и листы с печатями нашей школы. Никаких шпаргалок!

Строгость в тоне Светланы Павловны была наигранной, да и говорила она для гостя из ГОРОНО. Мне же прекрасно было известно, что «ученица самого Брадиса» будет ходить по рядам, посматривая, хороши ли у нас дела, и помогая тем, кто заблудится в уравнениях… Не портить же аттестат унылым «трояком». Жалко же…

Я усмехнулся, наблюдая, как «незваный гость» технично покидает класс, и Светлана Афанасьевна с Зинаидой Эриковной мигом принялись шушкаться, подчеркнуто не замечая, как шуршат затейливо сложенные, скрученные листики с подсказками, исписанные мелким, мельчайшим, микроскопическим почерком…

Экзамен начался.

Четверг, 7 июня. День

Ленинград, Театральная площадь

Кругленькие, упитанные «пятёрки» за контрольную были ожидаемы, но всё равно радовали. На золотую медаль я не рассчитывал — нынче высшая награда за учебу столь же редка, как орден в тридцатые. Потому и ценится.

В моем табеле за восьмой класс слишком много «четверок», то есть даже на «серебро» не вытягиваю. Да нужна мне та медаль… Согласен и на аттестат с отличием…

…Пропустив урчащий красно-белый «Икарус», я вышел к Театральной площади и чуть манерно поморщился. Ну какая тут площадь? Проезд между театром и сквером!

Побрюзжав о застарелых привычках градостроителей, свернул к консерватории и мысли потекли по старому руслу.

Задачка о парусине решалась на удивление быстро — «оперативно», как выражался дядя Вадим. Сам перебирал на днях шелестящий лавсан совершенно чистого, гордого цвета «благородного веселья и царственности», подобного «алой утренней струе».

И с флотилией полный порядок — к четырём яхтам из Сестрорецка присоединится столько же от клуба ВЦСПС.

Восемь маленьких парусников будут скользить по Неве, улавливая ветер от стрелки до Петропавловки, и от левого берега до правого! Чем не феерия?

А вот вопрос с музыкальным сопровождением… Ответ я искал, но пока не находил. Симфонический оркестр ленинградской филармонии отправлялся в турне по Европе, музыканты из Камерного явно зазвездились, считая ниже своего достоинства «озвучивать выпускной». Собирать трубачей, скрипачей и прочих с улицы по одному? Ага… И ждать, когда ж они сыграются!

Вся надежда была на концертный оркестр Бадхена, дирижера божьей милостью. Недаром же маэстро выступал под девизом «Сделать высокое искусство массовым, а массовое — высоким!»

Я шагал под сводами консерватории, и меня всего буквально скручивало от непокоя. Если не получится здесь, то… Всё.

Всё! На одних обложках я далеко не уеду. Болтать в прямом эфире — это одно, а вот сделать что-то своими руками, своей головой — совсем иное.

Брезжила, брезжила на краю сознания трусливая мыслишка — вообще не связываться с «живой» музыкой! Вон, предлагал же ДК «Выборгский» мощную акустическую систему. Расставим здоровенные колонки поближе к ростральным колоннам — и всего делов! Децибелл хватит на всю набережную…

Я замедлил шаг, словно прислушиваясь к тому многозвучию, которым полнился храм музыки. Наплывали тонкие взвивы скрипок и глубокие, низкие аккорды, взятые роялем. Одинокая флейта доносила свой печальный напев, а ее перебивало ясное переливчатое меццо-сопрано.

Я сжал зубы и мотнул головой. Нет! Мне нужен оркестр. Настоящий, а не наскоро слепленный из лабухов-любителей! Ну, нельзя мне проиграть! Жизненно важно заслужить уважение того же Романова и всех-всех-всех. Вот, мол, смог же, организовал праздник, да с выдумкой, да на хорошем уровне…

Моё нутро сжалось в тоскливом предчувствии провала, но долго маяться не пришлось — мне навстречу стремительно вышла хорошенькая молодая женщина в простеньком платье, свежая и крепкая, как зеленое яблочко. Её красивому лицу больше подходило определение «милое», а вся прелесть крылась в нежном румянце, в сочности губ и озорном блеске глаз.

Не сразу узнав Сенчину, я замешкался, и певица расплылась в щедрой улыбке, поднявшей холмики щёк.

— А я вас узнала! — в высоком женском голосе звенели хрустальные вибрации. — Видела по телевизору! Андрей, да?

— Он самый… э-э… Людмила Петровна…

— Просто Людмила, — сказала Сенчина с напускной строгостью, — а то обижусь! Вы к Анатолию Семёновичу?

— К нему. Он — моя последняя надежда! — Сбивчиво и путано изложив цель своего визита, я выдохнул: — Звонил ему вечером, Анатолий Семёнович велел найти его здесь…

— Пойдёмте! — упруго развернулась Людмила. — Я провожу. Да вы не волнуйтесь, Андрей! Анатолий Семёнович обязательно поможет, он такой! Я уже сколько лет у него солисткой… Много! — полные женские губы изогнулись мельком.

— Рано вам возраста стесняться, — отзеркалил я ее улыбку. — Небось, еще и тридцати нет…

— В декабре стукнет! — молвила Сенчина с напускной грустью. Встрепенувшись, она вытянулась стрункой и вскинула руку: — Анатолий Семёнович!

Скромная фигура в черном фраке, реявшая в глубине коридора, замерла — и пошагала нам навстречу.

— Людочка! — разошлось под сводами. — А мне сказали, что ты на репетиции!

— А всё уже! — отзвенела Людмила. — Тут молодой человек… К вам. Андрей Соколов!

— А-а! Помню, помню…

Мы сошлись и крепко пожали друг другу руки. Бадхен в старомодных очках, с высоким залысым лбом и волосами до плеч, являл собой хрестоматийный образ человека, всего себя отдавшего служенью музам. И только глаза выбивались из устоявшегося канона — их взгляд не витал рассеянно в высших сферах, а был добр и полон жизни.

— Ах, я бы позвонил вам еще вчера, Андрей! — резво затараторил Анатолий Семёнович. — Успел, знаете ли, переговорить, с кем нужно! С ребятами из оркестра… Да… А телефон ваш записать забыл!

Я смущенно прижал пятерню к груди.

— Моя вина!

— Ах, перестаньте, Андрей! — всплеснул руками Бадхен. — В общем и целом, мы могли бы сыграть на вашем празднике!

— Анатолий Семёнович… — с чувством сказал я. — Вы сняли у меня с души не камень даже, а здоровенную железобетонную плиту!

Дирижёр весело захихикал, а Сенчина рассмеялась, просыпая горсти кристальных нот.

— Знаете ли, Андрей, — проговорил Бадхен, светло улыбаясь. — В детстве я был горнистом… Будил весь лагерь на заре! Да… Понимаете, нас воспитали так, что мы всегда, постоянно были готовы, словно по сигналу трубы, подняться и делать то, что требуется. А сами-то, а? — он заговорщицки подмигнул. — У вас же экзамены, а вы бегаете по всему городу, устраивая будущий праздник! Кстати, Андрей… Сыграть мелодию Глиэра или вальс Доги — это мы, конечно, сможем. Ну, а если не замыкаться на одной музыке и парусах? Может, стоит придумать… м-м… не знаю, как и назвать… Ну, некое действо, что ли? Яркое, как карнавал! Мы, помню, устраивали эстрадные спектакли — студенческие, самодеятельные, но сам Товстоногов был в восторге!

— Я только за! — мой ответ прозвучал настолько быстро, что Людмила прыснула в ладонь. А маэстро и сам загорелся.

— Ну, и отлично! Подтянем артистов драмы, цирковых! Танцоров и акробатов, и хор, и певцов…

— И меня! — выпалила Сенчина. — Меня!

— Людмила, — сказал я, сияя. — Вы первая в нашем списке! Да, Анатолий Семёнович?

Я подлащивался настолько очевидно и до того умильно, что дирижёр с певицей расхохотались. А меня не покидало блаженное ощущение грядущей удачи, только привычная мантра: «Я справлюсь!» вызванивала в голове по-новому:

«Мы справимся!»

Пятница, 8 июня. День

Ленинград, улица Рубинштейна

Минцев успел — скорым шагом от метро, то и дело переходя на грузную трусцу. Без двух минут три он свернул под знакомую арку, окунаясь в сырую тень, и протяжно вздохнул: агент оказался куда дисциплинированней куратора — бледно-синие, будто вылинявшие «Жигули» Авдеева притулились сбоку от его «Москвича».

Конечно, встречаться у самого дома — не лучший ход. Но, с другой стороны… Георгий Викторович раздраженно двинул плечом: а чем его ПМЖ хуже конспиративной квартиры или «заброшки»? Не в том ли высший профессионализм и заключается — в умелом нарушении общепринятых правил?

Насмешливо фыркнув, Минцев зашагал к парадному. Дверь он открыл с натугой — мощная пружина недовольно позванивала, да еще и пихнула его в спину тяжелой створкой, раскручиваясь и наподдавая.

— Здравия желаю, Георгий Викторович, — послышался негромкий голос.

Силуэт мужчины в спортивном костюме темнел на фоне высокого окна — пыльные стекла цедили солнечные лучи, высвечивая вихры на лобастой, шишковатой голове.

— И вам не хворать, Юрий Алексеевич, — пробурчал подполковник.

Авдеев, он же «Чемпион», двойной агент, живо подвинулся, освобождая место на широком подоконнике. Минцев пригляделся. Со времени их последней встречи «Чемпион» как будто подтянулся — и животик «усох», и осанка вернулась. Авдеев словно вырос, стоило ему укрепить размякшую волю.

— Что нового? — подполковник непринужденно уселся рядом с агентом.

— Вчера виделся с Синтией, — доложил Юрий Алексеевич. — Мило посидели — на лавочке в Таврическом саду. Ей там рядом… Синти как бы кормила голубей — целую плюшку раскрошила, а я вроде как читал газету. Мне кажется, она проговорилась. Я её спросил — этак, знаете, с ухмылочкой: «Ну, что? Помогли вам уши тех мальчиков?» А Синти сразу окрысилась: «Причем тут уши?» Я говорю: «Ну, вы же сами просили, чтобы на фото уши открыты были!» А она надулась, и бурчит: «Да ерунда это всё… Может, я, вообще, не те уши видела!»

— Ага… — Минцев наметил улыбку. — Занятно…

— Да-а… — выговорил Авдеев, потирая ладонью гладко выбритую щеку. — Я так прикинул… Если кто убегает, ты смотришь на него со спины, а там только одна примета — уши! Ушные раковины — они у всех разные, как отпечатки пальцев. И, если Синти видела того пацана лишь сзади, да на бегу… А вот того ли? Да, она еще так странно пошутила… Говорит: «У слона уши большие… Но это не слон!»

«Но это не „Слон“!» — перевел для себя подполковник, прислушиваясь. Гулкая тишина бродила по парадному.

— Занятно… — повторил он вслух. — Всё?

— Никак нет, — усмехнулся агент. — Миссис Фолк… или мисс… В общем, она мне задание выдала — проследить за вами.

— Что-о⁈

— Проследить за подполковником Минцевым, — раздельно выговорил Авдеев, наслаждаясь произведенным эффектом. — Узнать, где тот живет, где служит, где бывает, чем, вообще, занимается… Похоже, цэрэушники составляют на вас досье, Георгий Викторович!

После недолгого молчания Минцев протянул:

— Ла-адно…

«Досье? Это вряд ли… — закрутились мысли. — А если планируется акция? Нет, убирать не станут… Господи, глупости какие! Тогда что? Компрометирующие материалы? Бред. Может, вербовка? А смысл? Да чего гадать! — рассердился подполковник. — Действовать нужно! Действовать!»

— Значит, так, — сказал он увесисто, и усмехнулся, кривя губы. — Данные на подполковника Минцева я вам передам. А вы чтобы следили за мною! Фотографируйте со всех ракурсов. Порадуем мисс Фолк и мистера Вудроффа!

— Есть порадовать! — ухмыльнулся агент. — Разрешите идти?

Георгий Викторович пошевелил губами, словно перемалывая крепкое словцо, и заворчал:

— Ступайте… — Подумав о Светике и Мишке, он нахмурился и непроизвольно взял тон порезче: — Сюда больше не заезжайте! Как только позвоните, скажу, где пересечёмся.

Понятливо кивнув, Авдеев спустился вниз. Легко открыл тугую дверь и вышел, не оборачиваясь. Минцев посидел ещё пару минут, словно дожидаясь, когда угаснет короткий гул захлопнувшейся створки.

Соскользнув с подоконника, он задумчиво отряхнул брюки, и поплёлся наверх. Сейчас, в эти вяло тающие минуты, чекист впервые подумал о жене и сыне, как о своем слабом звене.

Пока ты холост и свободен, то волен распоряжаться собой, рисковать своей жизнью, но как только у тебя появляется дом и семья… М-да.

«Надёжный тыл важнее всего» — изрёк немецкий стратег. Верно. Но твой тыл, Георгий Викторович — это самое дорогое, что есть у тебя в жизни…

«Вот и думай теперь!» — сморщился подполковник, чуя подступающую тревогу.

Из форточки подуло, вороша волосы, и Минцев передёрнулся, приняв лёгкий сквозняк за «ветерок смерти».