Спасти СССР. Легализация

Глава 10

Четверг, 10 мая. День

Ленинград, Измайловский проспект

Опять судьба, как в дымину пьяный матрос, лихо закручивает штурвал, уводя мой утлый кораблик с курса — в мглистый туман, на оскалившиеся рифы и подлые мели…

— Ага, щас! — буркнул я с ожесточением.

Одолел последнюю ступеньку и забрался на чердак. Пахло душной пылью и застарелым пометом, а паутина, обвесившая стропила, колыхалась на сквозняке бесшумно и зловеще, как в сценах из «Вия».

Глаза привыкли к полутьме, и я огляделся. Мрачновато…

Там, где кровля западала, примыкая к наружным стенам, густели смутные тени. Они таились, забиваясь в темные углы, и, мерещилось, готовы были шарахнуться лоскутьями ночи, метнуться прочь, спасаясь даже от слабого света.

Меня так и тянуло оглянуться.

«Ага, щас…»

Насупившись, я внимательно осмотрел метки — нет, никто не касался моего схрона под массивной балкой. Оставалось вытащить шуршащую брезентовую сумку, достать пачку фиолетовых «четвертных» — и увесистый сверточек.

Торопливо сунув деньги в карман куртки, я развернул тряпицу, попахивавшую машинным маслом. Тускло блеснул потертый ствол. Моя ладонь огладила щечки рукояти, штампованные из меди и выкрашенные под вороненый металл. Слева подушечки пальцев скользили по выпуклым буквам «FB», справа выступало сочетание «ViS».

«Польский „кольт“!» — перекосился я.

Довоенная модель — из добротной легированной стали. Пять патронов в обойме… Хотя хватит и одного выстрела.

И плюс еще один — контрольный…

…Встретились мы с Гагариным у «Техноложки». Утром, как и договаривались — я нарочно выбрал время пораньше. Не опаздывать же на уроки из-за какого-то бомжа!

А «Космонавт» и впрямь опустился — небритый, опухший, весь какой-то потасканный… Заношенное серое пальто мечено грязью вразброс — на одном рукаве след ржавчины, по другому сажей мазнуло… Где-то плечом известку задел, какой-то гадостью полу закапал.

Стоптанные нечищеные ботинки… Засаленная кепка… Даже фирменные джинсы Ваня умудрился измять.

Мне стало неуютно и неприятно. Того «Ивана Венеровича Глуздева, 1953-го года рождения, с незаконченным высшим», смешного и немного трогательного фарцовщика-мечтателя, кому я помог бежать год назад, больше не существовало. Передо мной стоял совсем другой человек.

Да что одёжка-обувка! Ну, пообносился товарищ, бывает. А вот эта гаденькая усмешечка откуда? А больной, вороватый, пакостливый взгляд приблудной собачонки, что боится тебя до визга, но так и норовит цапнуть исподтишка?

— Салям алейкум… — сипло обронил Иван, будто пародируя Хмыря из «Джентльменов удачи», и прочистил горло.

— Здорово, — отделался я бурчливым приветом. — Ты чего заявился? — продолжил резко. — Было же сказано — лечь на дно, и два года не светиться!

Словесный напор никак не подействовал на моего визави. Гагарин лишь вильнул глазами, да скучно пробубнил:

— Тысчонки две нужно… Или три…

Я глумливо ухмыльнулся.

— А ключ от квартиры, где деньги лежат, тебе не нужен, Ванёк?

Иван окрысился, но его губы тотчас же смяли щербатый оскал, растягиваясь в жалкую просительную улыбочку.

— Я же по-хорошему, Андрей… — выговорил он, чуток шепелявя. — А могу и по-плохому. Стукану… кому надо… и на батю твоего, и на тебя. Не-е… — злобное торжество разжигалось во взгляде напротив, дрожа нечистой слезой. — Лучше деньгами!

Я коротко выдохнул, перебарывая и страх провала, и беспомощность перед вымогателем, и понятную брезгливость. Меня, если честно, даже обрадовала перемена в Гагарине — совесть будет сговорчивей.

— Хорошо, — вытолкнул я. — В воскресенье…

— Не! — мотнул головой Иван. — Сегодня!

Мои губы словно судорогой свело.

— Ты что думаешь, я дома валюту держу? Деньги на даче! — грубость ответа перешла в раздражение: — Ладно! Завтра! Встречаемся здесь, в это же время!

…Щелчком вставив обойму, я сунул пистолет за пояс, и резко задернул «молнию» куртки. Окончательный выбор еще не сделан. Пуля — или деньги? Завтра будет видно. А сегодня…

А сегодня надо будет найти скромную брошенную дачку в Репино, где-нибудь на отшибе… Брейнсёрфинг мне в помощь.

Сунув сумку на место, я прилежно выставил метки и поднялся, по-стариковски упираясь в колени. Усмешка скривила губы:

«Наше дело правое!»

Пятница, 11 мая. День

Карельский перешеек, Репино

Степенно гулявших отдыхающих не видать, а ударно трудящиеся дачники повалят на выходных. Тихо в Репино, благостно, а тёрпкий, смолистый запах хвои так и вьется…

Я брюзгливо поморщился. Чтобы обойти тот самый трехэтажный особняк с круглой башенкой на углу, где меня ловили крупногабаритный Хан и мелкий Сомоса, пришлось сделать крюк по узковатым улочкам, то попадая в тень краснокорых сосен, то выходя на солнце. На душе и без того неуют…

Да что там — неуют! Тряслось мое нутро, как желе! Но шагал я уверенно, не вызывая подозрений у Ивана — тот старался не приближаться, следуя моим инструкциям. Не надо мне, чтобы потом какой-нибудь случайный свидетель показал: оба типа подозрительной наружности вместе шагали!

Вот и плелся «космонавт» в отдалении, боязливо поглядывая по сторонам. Или не страх отражался в его глазах, а остатки былого стеснения? Может, Гагарину стыдно щеголять в своем босяцком прикиде?

Я усмехнулся. И как же ты пришел к этому выводу? А, Дюша? О, наверное, после долгих, упорных наблюдений и тщательного анализа? Или просто ищешь хоть что-то хорошее в опасном и ненадежном знакомце?

«Да нет… — вяло замямлил я про себя. — Всего лишь прокручиваю в уме разные версии…»

А гадская проблема выбора по-прежнему гнетет сознание. Отдать «Гагарину» деньги — и распрощаться? Самый легкий вариант. Вот только где гарантия, что Ваня больше не заявится — за очередным откупом? Это же давняя истина — шантаж прекращается лишь со смертью шантажиста!

Да и разве в том дело, что «космонавт» станет клянчить деньги? А что ему стоит взбрыкнуть однажды, уловив в моем голосе презрение к нему, отщепенцу? И позвонить «в органы»?

Некого станет доить? Зато справедливость восторжествует, и самолюбие взыграет…

Улочка вильнула в сторону, уводя мимо выстроившихся елей, игравших в аллею.

— Долго еще? — заныл «Гагарин», притомившись шагать.

— Пришли, — сухо сказал я.

Выморочную дачу строили наособицу, подальности от ладных домов с мезонинами, верандами да мансардами — обычный садово-огородный «курятник», сколоченный из досок и крытый шифером цвета старого осиного гнезда.

Хозяин дачи был нелюдим и с соседями не знался, даже видеть никого не хотел — вон, какой забор сколотил, выше человеческого роста!

Помер бирюк в прошлом году — и схоронили его за счет месткома. Ни жены, ни детей. Был человек, и нету. Сухо клацнула костяшка на счётах в небесной канцелярии: минус один…

Подойдя к калитке, я сунул руку в выпиленный проем и лязгнул щеколдой, буркнув:

— Заходи.

Гагарин прошмыгнул бочком, и я захлопнул дощатую дверцу.

Летний домик стоял ровно посередине законных шести соток — и сам участок характеризовал бывшего дачника. Ни сосенки, ни елочки, лишь пара буйно разросшихся яблонь, запущенные кустики смородины, да оплывшие грядки. В одном углу круглилось бетонное колодезное кольцо, а в другом, окрученные плетями ежевики, пьяно жались «удобства». Классика.

Под облупленными ступеньками я нашарил ключ, и поднялся на крыльцо, незаметно оглядываясь на Ваню — тот явно нервничал. Просевшая дверь подалась не сразу, но отворилась-таки, чертя дугу на крашеном полу, да выпуская нежилой дух — запахло прелыми матрацами, потянуло гнилью из открытого подпола.

— Осторожно… Отец открыл, чтоб проветрить…

Я обошел печку и приблизился к глухой стене, где в ряд висели самодельная полка, облупленное зеркало и шкафчик от невесть какого гарнитура.

Не оборачиваясь, я посматривал на отражение Гагарина — тот внимательно следил за мной, нахохлившись и сунув руки в карманы. От него исходила опасность и неприятная готовность.

«Энакин перешел на темную сторону…» — мелькнуло у меня.

Нащупав защелку, я потянул ее — и эффектно повернул стенной шкафчик разом, как дверку. За ним в стене пряталась неглубокая ниша, а внутри, на фанерной полочке, лежали-полёживали три пачки, сложенные стопкой, светились бледно-лиловым обрезом.

Пять тысяч триста рублей…

Не выдержал Гагарин последней проверки! Суетливо выхватив финку, он резво шагнул, замахнулся снизу, торопясь всадить нож мне в печень, под задравшуюся куртку… И замер.

Вытаращился, глядя в пистолетное дуло.

Отчетливо сглотнув, Иван медленно опустил орудие убийства.

— Мы поделимся, да? — пролепетал он. — Тебе больше, мне меньше… Совсем чуть-чуть… Ну, ла-адно! — заскулил «космонавт», дергая губами и с такой силой сжимая наборную рукоятку, что пальцы побелели. — Я сейчас уйду — и всё… Да?

— Нет.

«ViS» рявкнул дважды, коротко и зло. Первая пуля вошла Гагарину в часто бившееся сердце, а вторая разорвала шею — липкая красная жижица брызнула на вонючий скатанный матрац. Ваня, роняя нож, нелепо взмахивая руками, словно распахивая объятья, упал на рассохшуюся кровать. И тишина…

Совершенно измочаленный, я долгую минуту тупо простоял, горбясь, еле удерживая пистолет в опущенной руке.

Это и есть путь, что ведет к моей цели? Лестница, опускающаяся во мглу… И мне предстоит пройти по ступеням обманов, предательств и убийств? Даже если тело мое доживет, то шагнувший на крайнюю ступень будет уже совсем не мной…

— Не ной! — буркнул я в рифму.

Подобрав гильзы с полу, сунул их в карман. Убойной силы хватило, чтобы пули прошли навылет — и впустили свет сквозь пару круглых зияний в дощатой стенке.

Сжав губы в нитку, я шагнул в чуланчик, куда дед-огородник складывал лопаты, тяпки и прочие орудия труда, и пальцами за горлышки подцепил две бутылки с соляркой.

Облил труп, кровать, плеснул на стену… Не поленился, притащил с огорода сухой травы — четыре полных охапки. На растопку…

Вспыхнувшая спичка окунулась в ворох бурьяна, и тот занялся, пыхая жаром, затрещал… Побежали синие язычки, сдобренные дизтопливом.

Гори, гори ясно…

Дверь запирать я не стал — зачем перекрывать кислород? Я и рамы оконные отворил…

Швырнул пистолет в колодец, расслышав, как плюхнулась железка, да и пошел со двора.

Пламя за окнами бушевало вовсю, выбиваясь наружу, охватывая дачу огненными щупальцами, гудело и выло, пожирая высохшую вагонку…

— Пожа-ар! — разнесся истошный крик.

Набежали грузные дачницы. Тётушки тревожно охали и плескали руками, убеждая друг дружку, что надо вызвать пожарных, но не трогались с места, жадно следя за бесплатным зрелищем.

А «фазенда» полыхала вся — огонь ревел, закручиваясь палящим вихрем, вознося клубы прозрачного белёсого дыма и снопы жалящих искр.

Громко треща, лопался шифер, и вот посыпалось, ухнуло — не выдержала крыша, провалилась внутрь, заламывая выгоревшие стены. И только кирпичная печь тянула к небу неровную, грубо оштукатуренную трубу, коптясь среди громадного костра…

Я неторопливо зашагал прочь, опустошен и рассеян, безразлично пропуская мимо дачную жизнь. И только в электричке, бездумно следя за мелькавшими соснами, вспомнил, что так и не забрал деньги. Пять триста… Но даже не поморщился.

Не мои. Чужие. Да и неправедные…

Поезд набирал ход.

Суббота, 12 мая. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Здорово, что у нас шестидневка. Помнится, по малолетству я дулся на родителей — у них-то выходной в субботу, а мне опять в школу!

Но сегодня я даже рад этому «несправедливому» графику. Ох, и тошно было вчера… Черным-черно. Глядел на мир будто через темное, закопченное стекло.

Не сказать, что страдал. По крайней мере, аппетита не утратил, да и выспался. А что на душе погано… Пройдет. Всё проходит.

Разбередил совесть… Вот и щемит.

Что интересно, в прошлом году, когда я понял, что Гагариным заинтересовались серьезные дяди из ЦРУ, то, хоть и в порыве, но пришел ко вчерашнему своему выводу. Убить.

Передумал, правда. Решил просто удалить дурака, а добро, как это часто случается, обернулось злом.

Забавно…

Когда я заколол Чикатило, то переживания меня не мучали. Разве что опаска жила, не унималась. А не видел ли кто наш «танец с саблями», то бишь с клинком и лопатой? А не наследил ли я?

Но безмотивное убийство чрезвычайно сложно расследовать, и папочка с делом, как правило, ложится в стопку «висяков»…

Главное же в том, что совесть моя была тем летом спокойна. Убив Чикатило, я спас полсотни человек — женщин, мальчишек и девчонок. А вот прикончить бандоса из «Хунты» — я даже имени его не знаю! — было куда трудней. Но он же выследил меня! Всё!

Наглого отрока, обнесшего банду, убивали бы долго и с выдумкой. Даже думать не хочется, какие фантазии пришли бы в голову Горбатому, Хану или Сомосе…

И вот — Гагарин. Живи я на Диком Западе, сделал бы третью зарубку на ореховой рукоятке своего револьвера…

«Но не на скрижалях сердца, совести и прочих высоких материях! — мне удалось жестко скрутить свои рефлексии. — И хватит нюнить! Убил — и правильно сделал! Иван не оставил тебе выбора…»

Аккуратно прикрыв школьную дверь, я устремился к душной раздевалке. С пыхтением одолевая ступени, мне навстречу скакал Паштет.

— Привет, тащ командир! — радостно заорал он.

— Привет, комиссар.

Шлепнув о подставленную ладонь, я ссыпался по лестнице в гардеробную. Еще есть время, до звонка десять минут. Но лучше обождать, чем опоздать…

Тот же день, позже

Ленинград, Измайловский проспект

Громадный куст сирени напротив моего дома сквозил полупрозрачно, хотя и обрастал помаленьку зеленью, а вот бутоны еще даже не набухли. Зато я шагал, весь такой из себя, под сенью девушек в цвету.

— Ничего себе! — ахнула Яся, углядев фанаток у парадного. — И вправду дежурят!

— Думала, я вру? — моя улыбка вышла натянутой.

— Да нет… — смешалась Акчурина. — Просто не ожидала… не думала, что столько! Их там… пятеро, по-моему…

— Ну, вообще-то, у мужчин гаремный склад ума, — сладко улыбнулась Кузя, щурясь на солнце, как довольная кошка.

— Не слушай ее, Андрюша, — быстро сказала Тома, зардевшись, — это она специально!

Наташа крутанулась, омахивая портфелем в вытянутой руке.

— Ну, а как же, Томочка? — рассмеялась она. — Конечно, специально! И во-он те девчонки у парадного тоже тут специально, чтобы охмурить твоего Андрюшу!

— Да ладно вам, — заворчал я миролюбиво. — Лучше, это… Идем на прорыв!

— Надо было еще плакат нарисовать, — не унималась Кузя, — «Руки прочь от Дюши!»

Томочка захихикала, а Ясмина громко прыснула. А тут и мои неофитки явились — не стали теснится в парадном, а высыпали на улицу, беря в окружение и голосисто щебеча:

— Андрей, привет!

— Андрюша, ты вот тут, на журнале, расписался вчера… А напиши еще: «Галине Б.» Ну, пожа-алуйста!

— И мне! И мне! Вот здесь!

— Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Иные поклонницы глядели с неприязнью на поджатые губки Тамары с Ясей, на дерзкую улыбочку Кузи, принимая одноклассниц за моих избранниц, и их свеженькие личики, крепенькие, как зеленые яблочки, наливались спелым румянцем.

«Завидовать дурно!» — подумал я злорадно.

И вот, расточив противниц, передовой отряд 10-го «А» вырвался к лестнице.

— Да-а… — хихикнула Наташа. — Кипучая у тебя жизнь!

— Смешно тебе… — буркнул я. — Так они ж еще и звонят постоянно! И дышат в трубку… Или сразу в любви признаются!

— Поняла, Тома? — молвила Кузя. — Срочно принимай меры!

Наклонившись, она что-то быстро нашептала на ушко Мелкой.

— Дура, что ли… — вытолкнула Тома затрудненно, и удушливо покраснела.

— Да я серьезно!

— Девочки, не ругайтесь! — строго сказала Яся, хотя уголки ее губ подрагивали, срываясь в улыбку.

Дипломатично не вмешиваясь в девичьи разборки, я своим ключом отпер дверь, гадая, дома ли родители. В прихожей у трюмо стояла мама в марокканском халате и расчесывала влажные волосы.

— Здравствуйте! — мажорно заулыбалась Тома.

— Здравствуй, Томочка! — обрадовалась мама. — О, Ясенька! А…

— Наташа, — Кузя потупила свои глазки бесстыжие.

— Здравствуй, Наташа!

— Девчонки помогут мне на письма отвечать, — торопливо объяснял я. — Одному… сама же видела… не успеваю!

— Надо же помочь товарищу, — мило улыбнулась Наташа. — Подтянем неуспевающего!

— Подтягивайте, помощницы! — рассмеялась мама. — Нам уже обещали номер телефона поменять, а то даже ночью звонят! Ох, тапочек на всех не хватит… — захлопотала она, роясь в шкафчике. — Томочка, тебе, может, мои старые шлепанцы дать?

— Ой, конечно! — прозвенела фройляйн Гессау-Эберлейн. — Они мягкие такие, помню…

Поймав значительный Кузин взгляд, я опустил глаза, как стыдливый монашек, и неуклюже развернулся.

— Пойдемте, покажу фронт работ…

Бодро шаркая, девушки в тапочках продефилировали в мою комнату. Увидав два пухлых мешка с письмами, помощницы зависли.

— Ох, ничего себе… — выдохнула Яся. Присев на корточки, она запустила руки в мешок, ошеломленно перебирая шелестевшие конверты.

— Сколько их тут… — впечатлилась Тома, опускаясь рядом.

— Значит, так, — деловито сказала Кузя. — Которые без обратного адреса — в мусор! И… Так… Дюш, нужны ножницы! Лучше парочку ножниц…

Я обернулся мигом, и Наташа вскрыла пухлый пакет.

— Ага! Видите? Какая-то Даша вложила конверт с обратным адресом. Такие складываем отдельно…

— А у меня — вот… — Яся смущенно протянула листок с отпечатком густо накрашенных губ.

— Эти — в мусор. Андрюша! Конверты, бумага, ручки?

Я лихо козырнул и понесся исполнять приказ…

Там же, позже

За два часа девушки расправились с мешком посланий, и накатали сотню писем, если не больше. Я тоже трудился в нашей приятной компании, строча одинаковые ответы, вежливые и короткие, как отказ.

Рядом, забравшись на стул с ногами, корпела Тома, от усердия высунув розовый кончик языка. Яся сидела напротив, старательно отписывая, а Кузя безжалостно потрошила конверты.

Претенденткам на мое сердце доставались от нее весьма хлесткие характеристики: «Откуда, откуда? Ага, Котельниково… Дура полная, деревенская! Новосибирск… А это у нас дура городская. Еще и фотку вложила — годится на доску „Их разыскивает милиция“… О, цветочек из гербария! Мило. Еще б грибов сушеных прислала, дура…»

И за весь этот прекрасный день я не разу не вспомнил о вчерашнем. Мелькали иногда в памяти обрывки цвета дыма и пламени, мелькали и таяли. Хорошо!

В шестом часу Яся с Кузей взяли паузу и удалились на кухню. Вскоре там загулял оживленный разговор, а я, пользуясь случаем, склонился к Томе.

— А что тебе Кузя наговорила? — шепнул я, заранее улыбаясь.

Девушка опустила голову, и застенчиво хихикнула.

— Не скажу! Мне стыдно…

Я не утерпел, и легонько притиснул ее. Тома мигом бросила ручку и порывисто обняла меня, прижалась доверчиво, ласковая-ласковая…

Блаженные минуты невинной близости! Вроде, и губы сохнут, и пульс частит, и рукам воля дана, а ты замираешь, и готов вечность высидеть в неудобной позе, лишь бы ощущать, что вас — двое…

— Андрюша… — сконфуженно позвала мама. Она мялась в дверях, теребя «вафельное» полотенце. — Томочка… Пойдемте ужинать, у нас всё готово…

Воскресенье, 13 мая. День

Ленинград, Инженерная улица

В мае Михайловский сад прозрачен и светел, в нем еще нет потайных уголков, где можно укрыться от любопытных взглядов. Листья на могучих деревьях уже распустились, но зелень их робка и скромна, лишь от голых стволов вытягиваются тени.

И этим обилием солнца пользуется молодая трава — она словно спешит вырасти и загустеть, пока буйная листва не застила небесный свет.

Синтия прошлась по аллее, оглядывая обширный луг, но так и не высмотрела своего «вербовщика». Неторопливо шагая к скамье, откуда лучше всего был виден старинный дуб, она вздрогнула, услыхав за спиной знакомый ироничный голос, выговоривший с ужасным акцентом:

— How do you do, miss Folk?

Вице-консул с достоинством развернулась. Чекист — сухопарый, чернявый и лукавый — вырядился в потертые джинсы, а поверх бледно-голубой фланелевой рубашки накинул пижонскую желтую курточку из хорошо выделанной кожи. Образ вышел явно нездешний, и сбивал с толку.

— I’m fine, thankyou, — чопорно ответила Синти. — And you?

— So-so, — кагэбэшник неопределенно повертел кистью и перешел на родную речь: — Позвольте представиться: Георгий. Можете звать меня Джорджем!

— О, нет! Только не Джордж!

— Согласен, — ухмыльнулся чекист, и сделал широкий жест, поводя рукой в сторону скамьи: — Прошу!

Церемонно присев, Фолк ошиблась, предугадывая дальнейшее поведение Георгия — тот не развалился, закидывая ногу за ногу, а спокойно устроился, облокотившись на скругленную спинку из крашенных реек.

— А вы знаете, как в ЦРУ называли Ленинградский феномен? — сбивчиво выговорила Синти, зорко следя за взглядом русского. И обрадовалась, увидав в его глазах смятение и растерянность.

— Э-э… Я не совсем… — затянул Георгий.

Ощущая нечаянное превосходство, вице-консул коварно усмехнулась.

— Да ладно! Я имею в виду предиктора. Или человека из будущего — была и такая версия. Мы окрестили его «Источником», а нынче нам утвердили иное название — «Слон»! Говорят, сам Фрэнк Карлуччи переименовал тему…

Было похоже, что чекист лихорадочно соображает, как же ему реагировать, и это доставило Синтии массу удовольствия.

— М-м-м… — замычал офицер КГБ. — Так я не понял, Синти… Вы что, согласны сотрудничать с нами?

Отыскав верную, как ему показалось, линию поведения, он вернул обычную самоуверенность.

— А давайте не будем спешить? — мягко улыбнулась Фолк. — Можно же просто так посидеть, потолковать о том, о сём… Зачем обязательно заводить толстые досье и плодить прочие формальности? Видите же, я уже выболтала один из секретов! Хотите еще? Пожалуйста! Со дня на день в Ленинград прилетит новый генеральный консул, Майкл Гривский.

— Спасибо, Синти, — отзеркалил ее улыбку Георгий, — но нам это известно.

— Да? А то, что Гривский — разведчик, и был сотрудником советского отдела ЦРУ,[1] — запальчиво выговорила Синтия, — вам тоже известно?

— Были такие слухи, — затянул чекист.

— Фу! Как с вами скучно, Георгий! — вице-консул капризно скривила губы, немного жеманясь.

— А что вы хотите, Синти, на первом-то свидании? — легко рассмеялся русский. — Вот, если мы оформим наши отношения… заведем толстое досье… вот тогда мы оба станем гораздо более откровенны. Не правда ли?

— Я подумаю над вашим непристойным предложением, — манерно улыбнулась Фолк.

[1] КГБ это стало известно еще в 1975 году.