Спасти СССР. Легализация

Глава 8

Пятница, 4 мая. Утро

Ленинград, улица Декабристов

На улице тепло, как в холодильнике. Плюс пять. Бр-р-р…

Передернувшись, Синтия Фолк решительно застегнула вязаную куртку до самого подбородка, еще и воротник подняла.

— Дэн, у тебя ключи от «Хонды»? Дай, пожалуйста…

Лофтин кивнул, одним глотком допивая порядком остывший кофе, и выцепил ключи из заднего кармана джинсов.

— Держи! — он скупо улыбнулся. — В поход по «условным местам»? М-м?

— Да надо проверить… — смутно отговорилась Синти, и шмыгнула за дверь.

На улице сквозил ветер. Порывами до сильного он колыхал ветви деревьев, вздумавших зеленеть. Пухлые тучи по очереди застили солнце — на ленинградские проспекты то и дело ложилась хмурая тень, пригашавшая вешние отблески, но лучи снова и снова брали свое, зажигая танцующие искры на волнах каналов, наполняя светом золото шпилей…

Ёжась, отворачиваясь от чуждой северной лепоты, Фолк юркнула в бежевую «Хонду» и завела мотор. Погоняла его, прогрела — сама как будто тая, оплывая под теплым воздухом из «печки».

Рычажок на себя, с «P» на «D»… Плавно, нежно выжимаем газ…

Вздрогнув, будто проснувшись, легковушка зашуршала шинами по стылому асфальту.

Посматривая на консульство, что меньшало и меньшало в зеркальце, Синти пренебрежительно фыркнула, вспомнив Дэнни. Она догадывалась, почему Лофтин, если работал с ней в паре, никогда сам за руль не садился. Хотя с автомобилем «дружил». Причина крылась… в стеснении. Дэниел очень боялся русских gaishnikov, а потому водил чрезвычайно осторожно, предельно аккуратно, строжайше соблюдая правила…

А заметь Синти, как он вздрагивает при одном виде грозной полосатой палки, как потеет от пронзительной трели милицейского свистка? Можно себе только представить, насколько будет уязвлено пресловутое мужское эго!

Фолк криво усмехнулась. Да она и сама побаивается русских «копов»… Случались прецеденты. Однажды припарковалась в неположенном месте. Думала, никто не увидит… Ага…

Молодой постовой приблизился, отдал честь — и с ледяной вежливостью отчитал Синтию, не взирая на дипломатические номера. Ее потом весь день колотило…

А в другой раз встретился пожилой милиционер. Этот был добродушен, как Санта — пожурил, усмехаясь в желтые прокуренные усы, да и махнул «волшебным жезлом» — езжайте, дамочка, и не нарушайте больше!

Стыдно признаться, но Синти испытала к нему горячий прилив благодарности…

…Загорелся зеленый, и Фолк плавно тронулась с места, бдительно поглядывая на дорогу. Не нарушить бы чего…

* * *

Тени обмахивали стекло «Москвича», точно гонимые ветром, лишь изредка уступая брызгам света. За угол ушли нахохленные, слипшиеся боками дома вдоль Крюкова канала.

Малолитражка сыто урчала на малых оборотах, потряхивая обоих офицеров. Наверное, чтобы тех не разморило.

Минцев покосился на Горохова, сидевшего за рулем. Капитон Иванович с ним в одном звании, но был постарше годами, да и должность занимал серьезную — начальствовал во 2-й службе.[1] Своего «москвичёнка» Жора доверил легко, однако неловкость не отпускала.

Да, в предстоящей акции ему нужна свобода рук — и место рядом с водителем, но ведь можно было призвать в «личные шоферы»… ну, хотя бы капитана Тихонова — тот как раз крутился в стане контрразведчиков. Всё куда проще вышло бы, так нет же…

Капитон Иваныч сам напросился — загорелось ему, видите ли, поучаствовать, молодость вспомнить. «В поле» потянуло…

Отвернувшись к окну, мельком проводив громаду театра, Минцев поморщился. И как откажешь? Он в «Большом доме» чужой — «столичная штучка»… Однажды у кого-то в курилке и вовсе сорвалось: «Засланец!»

А с Гороховым они сразу сошлись. Отыскали, как говорится, точки соприкосновения. Капитон Иванович — человек простой, без двойного дна, с таким в разведку ходить — самое милое дело…

— Она здесь каждый день проезжает, — выговорил Георгий, вертя головой, — в одно и то же время. Возможно, кому-то знак подает по пути…

— Далась тебе эта Фолк… — проворчал водитель, зорко следя за дорогой. — Как ее… Синтия… Синтиция… Жестко вербануть хочешь? Так у нас на нее, считай, и нет ничего! Да и пуглива больно… Такая и под «ворона» не ляжет. И чем припрёшь тогда?

— Да, Синтия — трусиха, — усмехнулся Жора, — но стержень в этой шпионочке чувствуется… Молодая ишшо, опыту мало, а как заматереет, намаемся мы с ней! М-да… Ежели, конечно, выдюжит «советскую действительность», и не сбежит. Да нет, Капитон Иваныч, на вербовку Фолк не пойдет… — он пожал плечами с напускным безразличием. — И не надо! Пользы особой от нее я не жду, разве что… Ну, иметь своего человечка на «станции» ЦРУ — это… Это — да…

— Мечтать не запретишь! — хмыкнул Горохов, сворачивая на Декабристов.

— Да я просто камень в пруд кидаю! — раскрыл карты Минцев. — Разбудить хочу это их сонное царство, разворошить!

— А начальство как? — осторожно спросил Капитон Иванович.

Жора усмехнулся.

— А начальство глубокомысленно почесало маковку, и рукой махнуло. Делай, мол, что хочешь, хуже всё равно не будет! — неожиданно приметив впереди бежевую «Хонду-Аккорд», Минцев напрягся. — Что-то рано она… Иваныч!

— Вижу! — обронил Горохов, левой рукою нащупывая рацию.

* * *

«Волга» светло-оливкового цвета, ехавшая впереди «Хонды», вдруг начала мягко замедлять ход, пока не остановилась вовсе, будто выдохшись. Синти, неотрывно глядевшая на стоп-сигналы, вспыхнувшие зловещим красным светом, поспешно вдавила педаль. Сердито заскрипели тормоза, и «японка» качнулась, клюя передком.

«Чуть не наехала! — засуетилась автоледи, теряясь. — Ну, надо ж было обогнать, дура! Дать заднюю? На „R“… и снова на „D“?»

Фолк нервно глянула в зеркальце. Там медленно подруливала еще одна «Волга», на этот раз черная, и Синти оплыла липким, надрывающим душу страхом. Заперли!

Слева притормозил бледно-голубой «Москвич» — стекло на передней дверце толчками пошло вниз, и в окне показался черноволосый мужчина лет тридцати с лишком. Фигурно подбритые усики придавали его породистому лицу дерзкий образ киношного злодея.

Неласково улыбнувшись, черноволосый повёл шеей, как будто галстук жал ему, и вежливо поздоровался:

— Очень рад нашей случайной встрече, мисс Фолк!

— Кто вы такой? — бесцветно ответствовала Синти, все силы истратив на то, чтобы избавить голос от мерзкой дрожи. — И что вам нужно?

— Представляться пока не стану, ведь мы с вами еще не подружились… — зажурчал незнакомец.

— Ка-Гэ-Бэ? — раздельно выговорила американка.

— Вы поразительно догадливы! — восхитился черноволосый и продолжил, как будто вдохновившись: — И от лица Ка-Гэ-Бэ…

— Я арестована? — перебила его Синти.

— О, ну что вы! Как можно! Вы даже не задержаны. Мы только… м-м… создали легкую, непринужденную обстановку для дальнейшего разговора…

— О чем? — Фолк прямо посмотрела на своего визави.

Тот приятно улыбнулся, и продолжил в прежнем дружелюбном тоне, почти не ёрничая:

— О сотрудничестве с нами, мисс. Только не разыгрывайте сцену бурного негодования, прошу вас! — заспешил он. — В принципе, мы предлагаем вам выгодную сделку! Ведь жизнь полна неожиданностей, случиться может всякое, и там, где отступится ЦРУ, поможет столь нелюбимый вами КГБ… Сразу скажу: никаких похищений секретных документов и прочих пошлых вещей мы от вас требовать не станем. Вы, Синтия, продолжите жить и работать, как прежде. Ну-у… разве что… изредка введёте нас в курс дел вашей станции — кто прибыл, кто убыл, кого ваши наметили вербовать или с кем наладили связь… Вот такие мелочи, мисс, только и всего! А уж как мы будем вам благодарны…

Досмотрев с серьезным видом, как белозубо улыбается нахальный чекист, Синти отвела глаза, впервые замечая водителя — пожилого грузноватого человека с несколько обрюзгшим лицом. Его упорный взгляд был тяжёл, но и грусть в нем плавала, как льдинка в виски.

— Я должна ответить сразу? — сухо спросила Фолк, немножечко даже гордясь твердостью своего тона.

— Вы нам ничего не должны, мисс, — прочувствованно ответил черноволосый. — Сотрудничество — это как замужество: выпалишь сдуру: «Я согласна!», а потом всю жизнь будешь мучиться, что вышла не за того…

— Ладно, я подумаю, — дрогнули губы Синтии.

— Вот мой номер, — бегло усмехнувшись, мужчина протянул ей визитку. — Честное слово, телефон не прослушивается. Звоните из любого автомата — договоримся о встрече… — Он пожал плечами, притворно вздыхая: — Ну, или распрощаемся!

Подав знак пожилому, черноволосый завертел ручку на дверце, продолжая чуть напряженно улыбаться из-за стекла, а водитель забубнил неслышное, почти касаясь губами рации.

Фолк отвела взгляд.

Светло-оливковая «Волга», загораживавшая проезд, словно присела на рессорах, отъезжая, и «Москвич» покатил за нею. А вот «Хонда» оставалась на месте — Синти лишь рассеянно поглаживала рычажок «автомата». Закусив губу, она глядела за бликовавшее ветровое стекло, в туманную даль будущих дней — и прикидывала варианты.

Подступи этот вербовщик хотя бы год назад, Фолк закатила бы истерику, путая испуг с возмущением, но с тех времен она кое-чему научилась. Терпению, например. Умению выждать.

Легче всего бросить неприступное «Нет!» — это окончательное слово избавит от вероятных опасностей, но в то же время лишит и всяких возможностей… А их целый веер, на любой вкус! Самое банальное решение — принять предложение чекистов. Ну, а затем дозированно сообщать им правду, умело подсовывая дезинформацию…

Можно даже сдать какого-нибудь осведомителя или не слишком ценного агента, чтобы выслужить доверие — и в нужный момент «слить» некие сведения, имеющие важное, хотя и сиюминутное значение.

Высокие чины КГБ обрадуются знатной добыче, так и не поняв, что «слив» был первым ходом в сложной и запутанной шахматной партии…

Покусав нижнюю губу, Синти принялась за верхнюю, и медленно покачала головой. Нет, сама она такие игры затевать точно не будет — многоходовки не по ее части… Да и герой-одиночка выдуман брехливым Голливудом, воспевающим индивидуализм. А один человек ни черта не стоит…

«Сразу сказать Фреду? — соображала Фолк, и поморщилась. — Да ну его, козла рыжего… Сначала с Карлом пошептаться…»

«Волга», блестевшая черным лаком в зеркальце, недоуменно посигналила. Сдала назад, и объехала «Хонду», сворачивая к Львиному мостику.

«Устала ждать, бедная…» — кисло усмехнулась Синтия.

Решительно тряхнув головой, она решительно перевела рычажок на «D».

Суббота, 5 мая. Раннее утро

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

Перед утренней пробежкой, да по холодку, самое главное — не думать. Не слушать доводы разомлевшего тела, а сразу, жестко лишить его тепла и дремотного уюта, одеть-обуть, вытолкать из палатки! На стылый воздух — топтать кедами бурую траву, подернутую инеем! Содрогаясь, умываться обжигающей водицей из промерзшего умывальника… И — бегом марш!

Я покрутил руками, пытаясь согреться, вызволяя голову от теней снов.

Паштет с Иркой, взявшись за руки, хихикали, подпрыгивали, хрустя ночным ледком на крохотной лужице, размолачивая белёсые пленочки в морозный прах. Варвара сосредоточенно и резво толкалась локтями в беге на месте, а Тома нетерпеливо пританцовывала, светясь розовой гладью щёчек, словно тронутых зарёй.

— Побежали? — бодро спросил я, зябко потирая ладони.

— Ой, Маринки еще нет! — заозиралась Ира. — А, нет! Вон, бежит вроде…

— И Мэри! — оглянулась Танева с тающей улыбкой.

На темном фоне палаток факелом колыхались рыжие волосы.

— Догоняйте! — сипло каркнул я, и упруго оттолкнул Землю, бросил скулящее тело в студеный напор воздуха, как в холодную воду, наддал…

Колея уводила за опушку, вилась вдоль темной, буреломной чащи, жалась к дебрям, словно боясь подступиться к бугристой пашне, что скатывалась до иссохших камышей у тихой, почти недвижной речки — ее стоячие смоляные воды, казалось, и вовсе застыли, отливая черным плавучим зеркалом.

Я бежал, уже утолив первый порыв, и берег силы; дышал носом, сопя и смеша Тому. И изнывал в ожиданьи телесной радости бытия. А из-за чего еще вскидываться в такую рань?

Ты мерзнешь, тебе лень и в сон клонит, но одолеешь себя, пробежишься, и — вот, вот оно… Раскручивается внутри, в глубинах твоего естества, некое бесхитростное, совершенно детское ликование, предощущение великого счастья!

Улыбаясь, я взлетел на травянистую высотку, кое-где поросшую истрепанными кустиками, но не остановился, а трусцой обежал вершину, расходуя последний запал.

О, это блаженное чувство, когда юная, здоровая грудь готова вобрать в себя всю эту распахнутую перед тобою ширь, весь необъятный простор! И топи, истыканные хилыми елочками чернолесья, и пильчатую линию бора, синеющего вдали, и солнце — плотный, сбитый шар алого огня!

Звезда всходила за березняком, бодая розовые облака круглым, горящим темечком. Сквозила в прогалах зоревыми лучами — и взбиралась, взбиралась упорно, вскатывалась в вечном движении вверх.

Скоро вышнее тепло сгонит туман и растопит лед. Запарит согретая земля, замреет в зеленистой дымке, а из леса потянет хвоей. И — куртки долой! И хоть загорай — весна!

* * *

Ветер шуршал картой, заворачивая угол с неутомимостью вредного младшего братца, и я придавил лист пустой кружкой. Дежурные уже убрали со стола и насухо протерли клеенку — настал черед расположиться «штабу».

— Вот, полностью участок… — Паштет обвел пальцем несколько квадратов на карте, — и вот тут… мы там всё уже обыскали. Ручаюсь за каждый квадратный метр! Вон, даже в тот ельник забирались, помните? Густой, такой, не пролезть! Там тоже… как будто провал, а это землянка была! Думали, хоть что-нибудь найдем. Не… Только коптилка из снарядной гильзы. А сегодня… — мосластый палец сдвинулся в соседний квадрат. — Пройдем по этому участку, или… — Паша неуверенно глянул на меня.

— Смотрите, — сказал я, грудью наваливаясь на стол. — Мы подняли останки четырнадцати бойцов… — мой взгляд соскользнул с карты на товарища майора. — Число определяли по парам берцовых костей, так что всё точно, Василий Павлович. Нашли три смертных медальона, четыре ладанки и две книжки красноармейца. Попробуем хоть что-то прочесть. Может, и узнаем имена… М-м… Ладно, я тут не с отчетом о проделанной работе! И, вообще, Василий Павлович, нам нужно готовиться вот к этим нашим… полевым выездам более тщательно, чтоб не тыкаться вслепую, прощупывая гектары леса! По-хорошему если, надо получить доступ к архивным документам, лучше всего — к справкам о госпитальных и боевых захоронениях, к картам проведения боев… — Поймав хитрый взгляд Панина, я надавил: — Да-да, товарищ майор! Ну вот как нам без них? Очевидцев, что ли, опрашивать? А тут, карту развернешь — и сразу видно, куда каждые десять дней продвигалась та или иная линия обороны! Ну, это потом, а пока… А пока вот, — я ткнул пальцем в точку на карте, обрисованную красным карандашом. — На этой поляне мы подняли троих верховых, а их там — десятки! Попали под перекрестный огонь, и… — я сжал и расцепил зубы. — Давайте так. Пройдем по пашкиному участку, высмотрим все в несколько заходов, прочешем полосами каждый квадрат! Саперы там уже побывали — и с миноискателями, и с магнитометром… Паш, бери десять человек, и веди. А остальные тогда — на ту поляну! У нас еще три дня. Закончить раскопки до отъезда мы точно не сможем, но… Что успеем, то и успеем! Глубина залегания останков там — от пятнадцати сантиметров до полуметра…

— Примерно, на два штыка лопаты, — деловито вставил Брюквин.

— Ну, да, — буркнул я недовольно. — Работать будем отчетливо –зря времени не тратить, но и не спешить. Мы не на «картошке»!

Марина, сидевшая напротив, кивнула, качая забавными косичками, а Панин, что глыбился во главе стола, уперся в меня серьезным взглядом:

— Приказывай, товарищ командир.

— Строиться! — резко скомандовал я.

Там же, позже

Пашкины «разведчики» прочесывали лес совсем рядом с нами. Их было видно за разрывчатым строем берез, и слышно, как они перекликались, как тужились, втыкая щупы.

А мои, в основном, на земляных работах пыхтели. И мы с Сёмой копали, и Армен, и Гоша. В сторонке перелопачивал землю товарищ майор. Хорошо, хоть глина под ногами рассыпчатая, а не вязкая, как пластилин.

Витёк с Генкой, оба из восьмого класса, но здоровенные лбы, таскали носилки. А самая нудная и утомительная работа досталась девчонкам — стоя на коленках, они отбирали у земли то, что ранее отняла война.

Ржавые штыки и зажигалки, ломкие патроны, позеленевшие пуговицы, пряжки, тусклую монетку в 20 копеек тридцать восьмого года, комсомольский значок, сплющенную фляжку, изъеденную временем подошву сапога, и кости, кости, кости…

Девушки уже не плакали над каждым черепом, они деловито очищали их от грязи и складывали на чистый брезент.

Нет, наши красавицы вовсе не ороговели душою, просто обвыкли и уже не лили слёз от чрезмерной жалости, вздыхали только. Их куда больше потрясло найденное зеркальце, возможно, оброненное медсестричкой. Ира Клюева глянула в него — и содрогнулась, будто вовсе не себя увидала в облупленном блеске.

— Интересно… — пропыхтел Резник, нагружая носилки. — Наши тут в засаду угодили, или их просто слали в атаку? Под пулеметы?

Армен, набирая полную лопату, пожал плечами.

— Мы нашли только один «эмгач»…[2] Может, второго и не было? Вот наши быстренько и задавили пулеметное гнездо.

— Ага, быстренько! — фыркнул Сёма. — Шестого поднимаем!

— Еще подсыпь, — забасил Витёк, лениво разминавший бицепс.

— Хватит с вас! — выдохнул Резник, утирая потный лоб. — Тащите!

Носильщики крякнули — и взяли вес.

— А я всё про другое думаю… — задышливо выговорил Ара. — Вот, каково им было? Лежат с винтовками, вжимаются в траву или в снег… Пули хлещут… Чуть приподнимешься — и схлопочешь очередь. И тут команда: «В атаку!» Все вскакивают, кричат: «Ура!», бегут… А я бы вскочил?

Вразвалочку подошел Панин, и забрюзжал, носком сапога счищая глину с лопаты:

— Не кричали мы «ура»… Меня когда сбили, я со всеми отступал. А к нам комбат прибился… Вредный был мужик, но дело знал туго. Мы, говорит, не бежим, а отступаем! Ага… Чуть отойдем — и в атаку! Но худого не скажу, бойцов Кузьмич жалел, зазря на смерть не посылал…

— А что тогда кричали? — живо заинтересовался Акопян.

— Ну-у… — пожал плечами Василий Павлович. — Кто просто орал, кто матерился, а кто и выл… По-всякому.

Словно озвучивая воспоминание товарища майора, завопил Паштет:

— Дюха-а! Иди сюда!

— Иду-у!

Радуясь зову, как переменке, я побрел на голос.

Пашку я нашел на взгорке у давным-давно заросшей лесной дороги. Она даже не узнавалась, а угадывалась — по деревьям. Березки, проросшие на былой грунтовке, вымахали пониже великанских сосен, что высились за обочиной могучими краснокорыми колоннами.

— Чего тут? — обронил я, подходя к «разведчикам», топтавшимся у раскопа.

Паштет обернулся — губы в нитку.

— Глянь, — вытолкнул он.

Я глянул. Костяк красноармейца в ошметках полуистлевшей ткани лежал, вытянув руки к ржавому остову пулемета «Максим» — без щитка, с пробитым пулями или осколками кожухом.

— Не туда смотришь, — посмурнел товарищ комиссар. — Ему обе ноги оторвало… Видишь? А вон те кожаные ремешки… Он ими перетянул культяпки — и продолжал стрелять!

И вновь до меня дотянулся тоскливый ужас давно минувшей военной поры… И дикое неистовство битвы, и клокочущая ярость бойца, обреченного на смерть, но до последней секунды истреблявшего врага.

Я сглотнул всухую, а рядом присел Панин.

— Смотри… тряпицы на кожухе ствола, — глухо заговорил он. — Кто-то обмотал его, чтобы вода не сразу вытекла… Стрелок не дотянулся бы. Паша, ищи второй номер, помощника наводчика! Кто-то же подавал ему ленту…

— Может, выжил? — робко предположил кто-то.

— Сейчас проверим! — вымолвил Паштет, с ожесточением всаживая заступ в покорную почву.

— А день-то какой… — пробормотал Василий Павлович, рукавом утирая лоб. — Майский денёк!

Я задрал голову кверху, куда рвались сосны. Их косматые кроны не сходились, оставляя полосу ясной лазури — словно отражение заброшенной дороги. Лес помнил давний бой…

Там же, позже

Традиционный костер разгорелся после ужина. Высокое пламя, что занялось с гулом и треском, сразу додало сумеркам неясности, набавляя черноты, но на удивление мало народу скопилось у огня. Дневная теплынь всё еще грела, сдвигая холода к ночи.

Поев, я отяжелел не только телесно — душа тоже просила покою. Мои губы изогнулись в усмешке: да-а, наполеоновские планы заняться Очень Важными Делами вряд ли будут реализованы… Мне даже думать не хотелось!

Да и разве я один такой? Гибкая психика юнцов и юниц причудливо рассекала сутки на ясный день, полный горестей и хлопот — и темную пору, когда живешь не думами, а ощущениями.

Мир ассоциировался с тьмою, а война — со светом…

…Завести ДЭСку мне удалось с первого раза. Дизель мажорно затарахтел, и повсюду протаяли лампочки, строя уют своими манящими огоньками. Катая во рту Ясино угощение — барбариску, я лениво побрел, обходя лагерь дозором.

Молодой ельничек, будто высаженный к новогодним праздникам — деревце к деревцу, манил парочки, как путника — колодец в пустыне.

Тихий говор, опадавший до шепота, слышался ясно, хоть и невнятно. Да и что разбирать в амурном лепете? Все мы мямлим одно и то же, «приукрашая сотней врак одну сомнительную правду»…

Услыхав смущенное хихиканье, я вгляделся в прогал меж ёлочек, и луч лампы из-под кухонного навеса высветил спину Резника, обтянутую синей «зенитовской» футболкой — он увлеченно целовался с Пухначёвой.

Над Сёминым плечом распахнулись Маринкины глаза, и я прижал палец к губам: «Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего никому не скажу».

Девичий взгляд одарил меня улыбкой, и веки безвольно опустились. А я, сдерживая молчаливое обещание, удалился на цыпочках, обходя сарай.

Впереди слева смутно очертился домик начальства. Слабый свет, задернутый занавесками, падал… Хм. Пожалуй, все-таки, не на парочку он падал, а на чету — оккупировав скамью, под окном тихонько ворковали Тыблоко и Лексеич.

И, вот честное слово, меня не потянуло насмешничать! Наоборот, я чистосердечно обрадовался за директрису. Сколько можно робинзонить одной? А развеселился я минуткой позже, заслышав далекий лай Фроськи.

«Всё, Василий Алексеевич! — улыбнуло меня. — Отныне дрессировать будут не одну лишь боксёриху, а еще и военрука! Хотя… Кто знает… Может, Татьяна Анатольевна полжизни мечтала, чтобы ее саму укротили и приручили?..»

Я тихонечко обошел щитовой домишко, держась теней, и вышел к палаткам. Откуда-то из темноты вырвался Шарик, взвизгнул, мотнув лохматой башкой, и, радостно брехая, растаял в набухавшей синеве.

Я вздохнул, чувствуя укол запоздалой тоски. А вот и одиночество пожаловало… Подкралось, выпуская из меня приятность, размывая всю прелесть вечера…

«Дожил! — кисло подумалось мне. — Псу позавидовал! Как в песне, прямо — все по парам в тишине разбрелися, только я в этот вечер…»

— Дюш… — позвали из темноты, и вся моя унылость истаяла.

«Воистину, ангельский голосок!» — заулыбался я, чувствуя, как теплый мрак вокруг зацветает пышными черными цветами.

— Тома, ты?..

— Ага…

Неслышно ступая, девушка очутилась совсем рядом, донося нежное тепло.

— Дюш… А Наташа… Она тебе, правда, очень нравится?

— Да-а… — коварно вымолвил я. — А еще мне нравятся Милен Демонжо и Брижжит Бардо!

Я не видел улыбки Тамары, но она зазвучала в ее речи, как будто вызолачивая слова:

— А я?.. Я тебе нравлюсь?

И что тут скажешь? Уловив нотку тревоги в Томином голосе, заворковал с бархатистой хрипотцей:

— Конечно, ты мне нравишься!

— Как Наташа? Или меньше?

Я ощутил, как по спине сквозанул холодок. Раньше или позже, но мне пришлось бы столкнуться с этой вот робкой настойчивостью Мелкой.

Когда-то я был самоуверенным дурачком, а Тома реально представлялась мне Гадким Утенком. Но вот она перешла в девятый — и расцвела редкими, немного знойными красами. И что-то мне подсказывает — предел цветению еще не наступил…

Вздохнув, я честно признался:

— Нет, Тома, больше. Больше всех.

Девушка тихонечко ахнула, и прижалась ко мне. Закинув гладкие руки, обняла порывисто и тесно, как будто удерживая на краю.

— Дю-ша… — горячий шепот опалил мое ухо. — Я люблю тебя! Еще сильнее, чем прежде!

А я стоял, улыбаясь, запуская пальцы в тяжелые девичьи волосы, и понимал, что всё сказано. И мог мысленно завершить наш давний разговор с отцом:

«Пап, я выбрал, с кем и на ком!»

Время запнулось на малую секунду… Будущее перетасовало варианты, и вытянуло один-единственный.

[1] Контрразведка. Подполковник К. И. Горохов — реальное лицо.

[2] Единый пулемет MG 34.