Спасти СССР. Легализация

Глава 14

Пятница, 25 мая. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Утро нового дня… Последнее школьное утро.

Однажды я уже пережил его, но не запомнил совершенно. Что тогда чувствовал Дюха Соколов, разболтанный, разбросанный отрок, самоуверенный в своем дремучем незнании, но с дерзкими претензиями к бытию?

Да что ему было чувствовать — целую жизнь тому назад? Скуку и томление… Пугливое ожидание перемен…

Сощурившись, я осмотрелся.

Торжественная линейка гудела, роптала, смеялась в некоем едином стайном порыве, и только в нашем строю выпускников наблюдался лёгкий разброд.

Женька с Никитой постоянно вертелись и хихикали, а вот Зорька, стоявшая с ними рядом, была задумчива, сумрачна даже. Яся жмурилась на солнце и выглядела абсолютно спокойной — уж она-то давно осознала ныне завершающееся действо, просчитала ходы… Наверное.

Ира Родина казалась сегодня особенно взрослой — она рассеянно оглядывала суетливых непосед-малолеток и «смену» из девятых классов; вздыхающих родителей и не менее сентиментальных учителей с целыми охапками цветов в руках. Может, Иринка что-то поняла о себе, о Пашке? Смоделировала судьбу — и готовится принять новое, неизведанное житьё?

А вот сам Паштет как будто остался прежним — то же задорное простодушие, что переполняло его и вчера, и десять лет назад. Хотя, быть может, именно в этом и заключается сила? «Товарищ комиссар» небрежно отметает житейский негатив — добивается своего, не тратя силы на глупые рефлексии?

А вот Сёма или Армен — другие. Резник обходится без Пашкиной прямоты, часто выбирая окольный путь, но его хитроумие лишено вероломства. Напротив, Сёма болезненно воспринимает малейшую несправедливость…

Я улыбнулся с оттенком гордости, припомнив, как повлиял на его натуру — и прямо, и через работу в отряде. Ранее Резник был склонен к осмеянию «советской действительности», но постепенно отошел от дешевого ёрничанья…

«Ну, не стоит так уж себя нахваливать, — усмехнулся я. — Маринка его тоже хорошенько повоспитывала!»

Да, наши девчонки — просто клад! Есть такой славный статус — «спутница жизни». Обычно ему придают пассивное звучание — дескать, сильный мужчина впереди, а слабая женщина следует за ним, за его спиной, послушная и ведомая. А это кому как!

Мало кто знает, что Земля обязана Луне не только светом по ночам, но и миллиардолетней стабильностью — наша планета именно в паре с естественным спутником сохраняет неизменным наклон оси. Не будь Луны, Земля могла бы и боком катиться по орбите, и торчком-волчком, то есть, прощай, постоянство!

…Мои зрачки смотрели в прищур, как в амбразуру. Сфокусировались на Клюевой — и уголок рта чуть дрогнул. Похоже, Ирочка не слишком озабочена «перевоспитанием» Акопяна! Ара устраивает её таким, каков есть — мягким, спокойным, покладистым и уступчивым…

Правда, анализом я утруждал себя мимолётно. Просто теребил «воспоминания о будущем» — кто кем стал, с кем остался, хотя в памяти удержался далеко не любой. И не любая.

Моим вниманием чаще всего завладевала Кузя, и девушка словно играла со мною в «гляделки» — она то распахивала глаза, как будто шокированная пристальностью, то подпускала к губам медовую усмешечку, обещавшую всё, и даже больше.

Наташа, заразка, чувствовала, что меня тянет к ней, вот и забавлялась, не позволяя влечению остыть. Взгляд мой поневоле соскальзывал с её стройных ножек, метался стыдливо и виновато, пока не находил Тому.

Нечаянная, робкая радость сразу же толкалась внутри, разливаясь нежным теплом, стоило лишь уловить сияние Томиной улыбки. И я, удрученный грядущими смутами, отягощенный думами, тут же словно воспарял, испытывая момент счастья.

Мне было понятно и дано в ощущениях, что фройляйн Гессау-Эберлейн, став милой фрау, никогда и ни в чем не попрекнет своего суженого, никогда не осудит его, не глянет с недоверием. Просто потому, что полна любви к нему, и это чувство не иссякнет за годы и вёрсты трудного пути. А любит она только меня…

Я потому и не огорчался будущей несвободе — понимал, что любовь Томочки светла, а зависимость от нее — сладка. Да, я постепенно привыкал к послезавтрашней доле, не противился ей и соглашался заранее!

Снова глянув на «Мелкую», улыбнулся, подумав, что однажды, хотя бы в наш день рождения, обязательно расскажу ей обо всём этом… Ну, может, не первым, а после того, как она сама признается, какую судьбу прочит себе и мне…

— … Дорогие наши выпускники! — загремел голос Тыблока, отражаясь от стен и разносясь гулким эхо. — Окончание школы — это событие! Я бы сравнила его с долгим восхождением на перевал… Десять лет ваш класс поднимался на гору в связке, как альпинисты. Кто-то шел сам, кого-то подтягивали, тащили… — многие заулыбались, понятливо или стыдливо. — Знаете, наверное, что у всех этих скалолазов — череда лагерей на пути к вершине? Когда-то вы добрались до первого лагеря, а сегодня у вас — десятый. Перевал! Минует пора экзаменов, и вам вручат аттестаты зрелости. Но не думайте, что дорога с перевала будет гладким, удобным спуском! Кто-то из вас пойдет дальше и поднимется выше, а кто-то выберет, как ему кажется, простой путь, в обход горы… — директриса медленно покачала головой. — Нет, ребята и девчата! Простой жизни не бывает! Какой бы вы ни сделали выбор, испытания и трудности вас не минуют. Но я очень надеюсь, что истинный экзамен — жизнью! — вы сдадите на «четыре» и «пять»! В добрый путь, выпускники!

— Спасибо! Спасибо! — заголосили девчонки.

А вот и глазки заблестели, заморгали слипшиеся ресницы… Проняло наших красоток! Каждая из них, кроме Яси и Кузи, держала в пальцах веревочку воздушного шарика — красные, синие, зеленые, желтые пузыри качались и терлись надутыми боками.

— На счет «три»! — тонко выкрикнула Зиночка, водя руками, словно дирижируя. — Ра-аз… Два-а… Три!

И шарики, унося потаённые желания, взошли над линейкой, над школой, над улицей. Ветер подхватил их и понёс, играя.

А теперь…

В неровное каре школьников, их учителей, пап, мам и дедушек с бабушками вышагнул Паштет. Подсадив на плечо крошечную девочку-первоклашку, он гордо ступал, обходя строй. Малышка в белом отутюженном передничке, в гольфиках и с огромными бантами, придававшими ей сходство с Чебурашкой, лучилась от восторга — и выколачивала заливистую ноту, держа обеими ручонками начищенный до блеска колокольчик. Расточала последний звонок…

Суматошный школьный благовест будил целую лавину воспоминаний, и меня пробрала дрожь. А думалось, что смогу быть «спокойну, выдержану и всегда готову», как любимые классики перефразировали Суворова…

* * *

Шумно разошлась, разбежалась линейка. Суетливый фотограф расставил деревянный штатив и выстроил нас прямо напротив школьных дверей.

— Улы-ыбочку!

Солидный «Киев» неслышно щелкнул, как будто ставя галочку. Еще одно мероприятие вычеркнуто из списка…

И весь наш класс тихонько входит в школу, молча поднимается по лестнице. Где-то еще идут контрольные, и мы лишь перемигиваемся, а если и переговариваемся порой, то шепотом.

С новым, еще непривычным чувством посторонности разглядываем стенгазеты — ими увешана вся стена в коридоре. Буйный задор, откровенно детские нескладушки вызывают у нас не заносчивую критику, а почти взрослое умиление.

— Первый день так, — пробормотал Паштет, смутно улыбаясь, — чтобы в школу, но не на урок…

— Уроки кончились, Паха, — кривовато усмехнулся Резник.

— Сёма, — затянула Ясмина, — уроки еще даже не начинались!

— Но скоро начнутся, — поддакнула Алёна. — В сентябре уже!

— Может, и раньше…

— Да ладно вам! — махнул рукою Паштет. — Пошли скорее, напьё-ёмся… Чего покрепче!

— Чаю с какавой! Ха-ха-ха!

— Тише вы! Разорались…

Осторожно шагая, мы прошли в класс, где уже суетились Зиночка и Биссектриса — они расставляли чашки и стаканы, потрошили пачки с печеньем и вытряхивали кульки, скрученные из газет — конфеты так и сыпались на учительский стол.

Поначалу хотели устроить чаепитие в столовой, но там не хватало приватности. А в классе — все свои.

Учительницы торжественно включили огромный блестящий самовар, и направились к дверям.

— А вы куда? — воскликнула Женя.

— Зинаида Эриковна! — зашумели девчонки. — Останьтесь! Светлана Павловна!

— Мешать же будем… — слабо воспротивилась Зиночка.

— Да ну-у… Вы же классная!

— Вы обе — классные! — выпалил Паштет.

Смех загулял по комнате, толкаясь между доской и шкафом с наглядными пособиями.

— Ладно уж… — важно молвила Биссектриса, делая одолжение, и разделила с Эриковной первую парту. Живо обернувшись, она прыснула в ладонь. — Видела фотку, где вы в первом классе! Все такие ма-аленькие…

— Пу-ухленькие! — фыркнул Резник.

— Да-а! У девочек сплошь хвостики или косички, все с бантиками…

— Ага! — хихикнул Армен. — А у Ирки аж три банта!

— А у мальчиков — одни чубчики! — мстительно сказала Клюева, и показала язык. — Все под полубокс!

— Ужасная фотография, — забрюзжал Сёма. — Остригли, как барашков! Лопоухие, лупоглазые…

— Зато щёки накачанные, как у хомяков! — ухмыльнулся я. — Со спины видны!

Смех плеснул широким разливом.

— Закипе-ело… — певуче сообщила Светлана Павловна, привставая, но Яся с Алёной первыми подбежали к самовару, пыхтящему да парящему, и сыпанули заварку в объемистый чайник, красный в горошек.

— Ого! — восхитилась Акчурина. — Чай «со слоном»!

— Представляете? — оживилась Зиночка, восторженно складывая ладони. — Купила в «Стреле» без очереди!

— Вот, что пленум животворящий делает! — возговорил Пашка, вскидывая мосластый палец.

— Может, и правда… — неуверенно пробормотала классная. — Всё будет?

— Да куда оно денется! — оптимистичный тон Андреева прозвучал и в тему, и под настроение. — Наливаем!

— Пусть хоть настоится…

— Да ладно!

Полкласса обступило электросамовар, жаждуще протягивая стаканы в дешевых подстаканниках или чашки, ну и я пошёл в народ. Кипятку хватило всем, а темная струя из чайника разошлась в моей кружке цветом выдержанного коньяка.

Сутолока не осталась без последствий — одноклассники и одноклассницы перетасовались в более вольном порядке. Моё место рядом с Пашкой заняла Ира Родина. Вняв ее просительному взгляду, я оглянулся, ища, куда бы присесть, и Кузя живо подвинулась. Она мило улыбалась, совсем как на самом первом уроке, десять лет тому назад — нас тогда усадили вместе. Замечая, как ласково блеснули очки Эриковны, я примостился рядом с Наташей.

— Благодарствуем, — молвил церемонно, но не удержал покер-фейс, расплылся в улыбке. — С седьмого класса мечтал сидеть с Кузенковой. Сбылось!

Девушка притиснулась ко мне, воркуя:

— Всё, Соколов! Желания, чтобы ты у меня взрыднул, больше не испытываю.

— А какое испытываешь? — ляпнул я, выкладывая прямо на парту стопочку печенек и горсть конфет.

— Узнаешь, — туманно ответила Кузя. — О, «Южная ночь»! Мои любимые.

— А мне больше «Эльбрус» нравится… И «А ну-ка, отними!»

— Давно их не пробовала… — вздохнула девушка, и стала меня наставлять: — Ты не так ешь! Надо сначала раздавить конфету, не разворачивая, а потом выложить на печенье…

— Вкушно! — подтвердил я, собрав сладкий бутерброд. — Зачёт.

Светлана Павловна, отставив чашку, развернулась к классу.

— Паш! — начала она с Андреева. — А ты куда поступаешь после школы?

— Я не поступаю, — солидно ответил Паштет, — я устраиваюсь. На завод! В корабелы пойду…

— Ну, сначала ты в армию пойдешь… — лукаво улыбнулась Биссектриса.

— А, подумаешь! — легкомысленно отмахнулся Пашка. — Вернусь после дембеля! Тогда, может, и поступлю… На заочный!

— Поступит, Светлана Павловна, обязательно, — твёрдо отчеканила Родина.

Наташа зашептала мне на ухо, щекоча прядью:

— В хорошие руки попал Паштет!

— Не вырвется, — поддакнул я.

Тут и Зиночка подключилась.

— А ты, Ирочка, куда собралась? — спросила она с интересом.

— Не знаю точно, — смутилась Родина. — Хочу в модельеры пойти…

— Как Дюха! — ляпнул «товарищ комиссар», и его тут же настигла карма в виде острого локотка соседки. — О-ох…

— Паш, — улыбнулся я, — из меня кутюрье, как из тебя — балерина! Просто немножечко шью…

В классе захихикали.

— Андрей! — оживилась Биссектриса. — Надеюсь, ты курс не меняешь? По-прежнему, матмех?

— По-прежнему, Светлана Павловна, — серьёзно кивнул я.

— А зачем тебе? — подивился Паштет, оборачиваясь. — Ты же и так математику знаешь!

— Балбе-ес! — ласково завела Зорька. — А диплом?

— А-а…

— Бэ!

Я склонился к аккуратному, маленькому Наташиному ушку.

— А ты куда собралась?

— Ну-у… — затянула Кузя. — Толком не знаю еще, куда… Или за кого!

Тут из коридора доплыли глухие отзвуки настраиваемых гитар.

— Ещё же концерт! — подхватилась Эриковна.

Мерзко взвыл микрофон, как будто электрокоту на хвост наступили. Хлопнули двери актового зала, распахиваясь настежь, и школьный ВИА грянул во всю мочь:

Когда уйдём со школьного двора,

Татьяна Анатольевна заплачет:

Как быстро повзрослела детвора —

Прощальный вальс танцуют до утра…

И вновь встречать, и снова расставаться,

Когда уйдём со школьного двора…

Тот же день, позже

Ленинград, 5-я Красноармейская улица

Белая накрахмаленная простыня холодила своей свежестью, но Кузя грела лучше горячего песка на июльском пляже. Тесно прижавшись, она закинула на меня ногу и обнимала обеими руками. Нежные ладони гладили мою спину и ниже, а я лишь тискал гибкую девичью талию, блаженно принимая ласки.

— Мне было очень… очень хорошо с тобой… — выговаривала Наташа, задыхаясь. — Да ты не напрягайся так… Мама задержалась в Мурманске… Мы, может, насовсем туда переедем. Там папа служил, его помнят ещё. Андрюш… Спасибо тебе…

— Да за что? — вытолкнул я. Мою правую ладонь девушка прижимала к постели тёплым боком, зато левая свободно гуляла по крутому гладкому бедру, даруя усладу близости.

— Мне, правда, та-ак понравилось… — Наташины губы накрыли мой исцелованный рот. — Ты только не волнуйся! Твоя Тома никогда ничего не узнает, а я…

— А ты меня соблазнила, — дремотная улыбка придала моим словам иное, почти умилённое настроение.

— Нет, ты! Нет, ты! — тихонько засмеялась Кузя. — Правда, Андрюш… Мне было нужно… Чтобы с тобой! Понимаешь? Хотя бы разик! Только… Я еще хочу!

Она подтянулась, и левая грудь девушки — идеальная полусфера, только живая, упругая, с набухшим соском, похожим на крупную малинку — накрыла мои губы. Ответ заместился поцелуем.

— Неугомонная…

— Ага… Такая я…

Мне удалось рывком повалить Кузю навзничь, и она радостно взвизгнула.

Понедельник, 28 мая. День

Ленинград, Петровская коса

До Петровского острова я доехал на 7-м троллейбусе, и вышел на конечной. Отсюда до Центрального яхт-клуба профсоюзов надо было топать пешком минут десять. Прогулка.

Сам остров, и без того вытянутый по течению, к западу и вовсе сужался, «заплетаясь» в косу. Там-то и обосновались яхтсмены — над тихой Южной гаванью покачивались десятки мачт, хватало и моторок с катерами. Главное здание довольно оригинальных объемов ещё только достраивалось — обещали сдать к Олимпиаде-80, но место всё равно радовало ухоженностью. Берега, и те в граните, а за рекой пласталась набережная Макарова.

Петровская коса — местечко неплохое. И залив видать, и в центре города. Недаром в «нулевых» тут всё застроят в стиле лофт… Ну, это мы еще посмотрим.

Воинственно выпятив челюсть, я направил стопы к приземистым плоскокрышим мастерским. Несколько ворот были распахнуты настежь, оттуда нёсся вибрирующий стон металла, перебиваемый коротким звучным лязгом.

Зайдя со света в тень, проморгался и сразу заметил широкую спину верзилы-сварщика. Спина напрягалась в усилии, а брезентовая роба шуршала как бы отдельно, почти не сминаясь.

Крякнув, «сварной» выпрямился.

— А где мне найти Пухначёва? — громко вопросил я. — Аркадия Ильича?

Работяга обернулся, и от движения вскинутое надо лбом забрало из фиброкартона упало, пряча широкое лицо. Сварщик снял маску вовсе — взмокшие вихры забавно стали торчком, как рожки.

— Нашёл уже, — добродушно прогудел он. — Я — Пухначёв.

— Да? — обрадовался я. — Тогда привет вам от Марины!

— А-а! Понял, — догадался Аркадий Ильич, светлея. — Так ты тот самый Андрей? Племяшка забегала вчера, полчаса канючила! Пошли, погутарим…

Пухначёв провёл меня в гараж, где над смотровой ямой зависла видавшая виды «буханка», и уселся за стол, выскобленный дожелта, с разбросанными костяшками домино.

Пахло странно — и водорослями потягивало, и скошенной травой, и горячим железом.

— У меня… у моего класса выпускной через месяц, — торопливо выкладывал я суть, — а в обкоме отменили «Алые паруса». Сказали, раз вам надо, вот вы праздник и устраивайте! Помогать не будем, но и мешать не станем…

— Угу… Маринка рассказывала… — ворчливо зарокотал Аркадий Ильич. — Так тебе, значит, паруса нужны? Правильно?

— Правильно, — быстро кивнул я. — Четыре комплекта. На три яхты — по два паруса, и один по три — там еще кливер. Размеры у меня записаны.

— Угу… — Пухначёв поскреб щетину на щеке. — Так… А чего сразу к нашим не зашел? А-а… Сестрорецкие уже и сами…

— Ну, да! — заёрзал я. — Они там у себя «Алые паруса» подняли как бы… Нет, если еще две или три яхты добавятся — вообще, хорошо! Целая флотилия.

— Если не качеством, — хмыкнул Аркадий Ильич, щурясь, — то количеством? Хотя… По мне, так шхуна «Ленинград» тоже не ахти…

— Если всё у нас получится, — сказал я негромко, делясь планами, — в будущем году попробуем барк «Товарищ» зазвать из Севастополя.

— Ого! — Пухначёв впечатлённо качнул головой. — Хм… Ну-у, всё правильно. Так и надо! Мечтать не по мелочи! — Он задумался. — А с оркестром как?

— Через обком комсомола пробиваю, — бодро доложил я, — через Ленконцерт…

— Тоже правильно, — оценил мой визави, и тяжело облокотился на скрипнувший стол. — Значит, так… Я с ребятами сам побалакаю. Уж три яхточки у нас найдутся, чего там. А вот ткань… Лавсан нужен. Можно, конечно, и холщёвые паруса покроить, но лавсана на дольше хватит. Ну, если пару комплектов — тут я наших уболтаю… А нужно семь! Ну, шесть, хотя бы…

Я вспомнил дядю Вадима — он обещал поговорить с парторгом Кировского завода. Что заводчанам стоит сыскать пару рулонов лавсана? Для юной смены, для подрастающего поколения… Для деточек!

— Смотрите, — я шлепнул ладонями по столу. — Сегодня-завтра будем выпрашивать лавсан на паре предприятий — в порядке шефской помощи! — Тут мне вспомнилась Варвара. — А одна… э-э… один товарищ уже встречался, вчера еще, с ректором Технологического института. Они там готовы выделить краску «радикального» алого цвета. В общем, к началу июня станет ясно, кто готов подсобить, и чем конкретно, а кто ни в какую!

— Лады! — энергично кивнул Пухначёв. — Будет, из чего — сошьём.

Мы пожали друг другу руки, и разошлись. «Встреча прошла в тёплой, дружеской обстановке». А до выпускного оставался ровно месяц…

«Успеем! — подумал я немного нервно. — Куда мы денемся…»

Суббота, 2 июня. День

Московская область, госдача «Москва-река-4»

Андропов так и не покинул прежнюю госдачу — привык, а в своем отношении к роскоши он очень походил на Суслова, то есть был равнодушен к мещанскому идеалу «дорого-богато».

Его деревянный дом на высоком берегу Москва-реки если и поражал чем-то, то разве что скромностью — кажущимся несоответствием статуса и окружения. Но самого Юрия Владимировича больше всего привлекали не мраморные пилястры или хрустальные люстры (этого добра и в метро полно), а прогулки по небольшому, уютному парку, особенно осенью, когда светлая меланхолия сквозит в голых ветвях деревьев, а небеса переполняются не по-летнему яркой, пронзительной синевой.

Минцев усмехнулся, глядя в спины хозяина дачи и генерал-лейтенанта Иванова — оба шагали чуть впереди, размеренно, но в ногу. Подполковнику казалось, что Андропов до сих пор жалеет, что оставил пост председателя КГБ.

Да, он стал вторым в государстве, после Генерального секретаря, но и сама энергетика должности иная. Возможно, Ю Вэ не хватает того напряжения, той крайней сосредоточенности, что витала — и сейчас витает — в доме у площади Дзержинского. Недаром же он так обрадовался, завидев их с Борисом Семеновичем!

Все трое вышли на пологий обрыв. Вниз, к речному берегу, к узкому пляжику, спускалась длинная, добротная лестница.

— Красота-то какая! — ухмыльнулся генлейт, озирая просторы. — Лепота!

— Что есть, то есть, — блеснул очками Андропов. — Борь, ты мне лучше скажи, что происходит с «Сенатором»?

— Ничего, Юр, — сдержанно ответил Иванов. — Вообще, ничего! Если это его письмо… не помню уж, какое по счёту… если оно действительно последнее, то шансов у нас ещё меньше, чем год или два назад. А если этот… Квинт Лициний Спектатор действительно ушёл? Всё, нет его! И кого искать? И как?

Юрий Владимирович сумрачно покивал.

— А сам что думаешь? — серьезно спросил он.

Помолчав, пожав плечами, Борис Семенович сказал неохотно:

— «Сенатор» действительно знал будущее, и доказывал это неоднократно. А вот рассуждения о том, что реальность изменилась-де, и его «послезнание» теряет актуальность… Как тут проверишь? Мы-то не из будущего! Или откуда он, там, взялся…

Ю Вэ усмехнулся, дёрнув уголком сжатых губ, и мягко парировал:

— Борь, ты не прав. Я помню несколько фактов… м-м… ладно, назовем их предсказаниями! Да вот, хотя бы история с этим «Боингом», сбитым над Курилами! В каком именно письме, точно не скажу, но «Сенатор» предупреждал об этой провокации заранее, и называл восемьдесят третий год. А весной он пишет, что «Боинг» залетит к нам уже в июле! Понимаешь? Он как бы извинялся за то, что сроки сместились. Или, вон, катастрофа на Чернобыльской АЭС… Нет, в Припяти всё в порядке, меры приняты, но я буквально вчера перечитывал копию прошлогоднего письма, где «Сенатор» вскользь упомянул аварию на «Три-Майл-Айленд». Аварию, Борь! А грянуло, как обещанный «Чернобыль»!

Иванов задумчиво протёр очки.

— Это уже что-то другое, Юр… — вымолвил он. — Я тоже… хм… перечитывал. С этой американской АЭС непонятка какая-то… Ошибка в предсказании! Единственная, но ошибка.

— Думаю, что она как раз и подтверждает слова «Сенатора» об изменённой реальности, — подал голос Минцев. — Что-то пошло не так у американцев, хуже, чем в том будущем, которое помнил «Сенатор»…

Андропов кивнул и тонко улыбнулся.

— Вижу, Жора, что версия «Машина времени» вам ближе всего. М-м?

— В точку, Юрий Владимирович! Материалисты мы…

— Слышь, материалист, — усмехнулся Иванов. — Что там у тебя с этой… Синтией?

— Роман, — буркнул Георгий Викторович. — В стихах! По преимуществу, в матерных. Информацией мисс Фолк делится, но, как правило, не секретной… Хм… — он задумался. — А знаете, товарищи… Мне сейчас на ум пришло… Мы с Синти разговаривали дважды, и всякий раз она ловко обходила тему «Источника»!

— То есть, — генлейт глянул исподлобья, — цэрэушники пока не утратили к нему интерес?

— Выходит, что так.

— А Соколов? — во взгляде Андропова оформилась цепкость.

Минцев вздохнул.

— Американцы, похоже, оставили его в покое… Затишье какое-то, Юрий Владимирович.

— Может, пакость новую готовят? — недобро усмехнулся Иванов.

— Не исключено. Или просто опасаются последствий. Соколов перестал быть «одним из» — он выдвинулся, и серьезно. Андрея уже на улицах узнают, а его подъезд… э-э… парадное девушки осаждают.

— Везёт же некоторым! — ухмыльнулся Борис Семенович. — Да, Жора?

Георгий Викторович повёл шеей, словно верхняя пуговка душила его.

— Соколов становится… — медленно проговорил он, и поправил себя с лёгким раздражением: — Да уже стал! Стал символом «советского человека»! Как Гагарин! В математике я не силён, но уважаю Андрея за его «раскопки по войне». Поднял же молодых! Вон, и в Крыму, и в Белоруссии… да везде! Скольких уже похоронили, как положено, с почестями, с салютом? У меня, у самого дед на фронте без вести пропал… А вдруг, думаю, и его мальчишки найдут? Уже, знаете, и совестно как-то подозревать… И, вроде, всё сходится — и отец из ВМА, и… и всё, а доказательств — ноль целых, хрен десятых! Андрей… Ну, парень, как парень! Учится… Девчонками интересуется… Начинаю прикидывать версию «Пришельцы» или «Машина времени» — и меня аж передёргивает! Ну, дико же!

— Ага! — хмыкнул Иванов. — Настоящего-то Андрея пришельцы похитили, а вместо него подсунули в семью Соколовых этого… иновременца! Из XXI века! Думал я уже об этом…

— И потом, — произнёс Минцев на остатке горячности, — почему Андрей, если уж он и есть «Сенатор», не предупредил своего отца о ЧП в Марокко?

— Так подменили же Соколова! — хихикнул Борис Семенович. — Эти… пришельцы, или кто они там!

— Това-арищи офицеры, — молвил Андропов, изображая строгость. — Шутки шутками, но дело «Сенатора» не закрыто. И я хочу знать… Мы все хотим знать! Точно, с доказательствами на руках! Кто он? Откуда? Ушел ли? Или затаился, «лёг на дно»? Мне не важно, каким образом вы выйдете на его след, но вы уж постарайтесь его найти!

— Это просьба? — деловито уточнил Иванов.

— Это приказ! — голос Ю Вэ прозвучал по-военному жёстко.