Спасти СССР. Легализация

Глава 3

Четверг, 12 апреля. Ближе к вечеру

Ленинград, улица Чапыгина

Говорят, в первой версии проекта у здания Ленинградского телецентра был и карниз, и фриз с барельефом, и даже скульптуры по бокам от входа. Но знатный кукурузовод сурово одёрнул зарвавшихся архитекторов, и все «излишества» с чертежей стерли резинкой. Остался голый неприкаянный параллелепипед со стыдливо выпяченной пилонадой…

…Попав в обширный вестибюль, я сразу двинулся к окну в стене из полупрозрачных стеклянных «кирпичей», за которыми пряталось бюро пропусков, но меня перехватил Капица.

— Андрей! — окликнул профессор, ступая стремительно и чуточку нервно. — Пойдемте, я всё уладил. Кстати, буду у вас ведущим!

— Добрый день, Сергей Петрович, — улыбнулся я через силу –скрывать, что вибрирую, было сложно.

— О, здравствуйте! — стушевался Капица, бормоча: — Совсем закрутился… Звонил Романов, интересовался, не слишком ли мы доверяем юному дарованию? Все-таки, прямой эфир! А справится ли дарование с прожженными щелкопёрами из капстран, ответит ли достойно? Я сказал, что мы вдвоем постоим за советскую науку, дадим отпор агентам империализма!

— А много народу соберется? — вырвалась у меня затаенная тревога.

— Да нет… — затянул профессор, соображая. — Человек двадцать, двадцать пять. Наши будут, в основном, потом из «Юнге вельт» товарищ, из «Хувентуд Ребельде», еще откуда-то… Колумнист из «Сайентифик Америкен» и эта феминистка из «Сьянс э ви»… мадам Дюбуа, кажется… Они люди известные и, в общем-то, порядочные, я бы не ждал от них неприятностей, а вот о Рэтклиффе из «Нью-Йорк таймс» слышу впервые. Но ничего, справитесь. Просто времена меняются, Андрей! Я вот, вообще, не помню случая, когда бы иностранных журналистов допускали на подобные мероприятия! Как правило, корреспондентам с Запада перепадали очень сжатые, проверенные и перепроверенные коммюнике да пресс-релизы, а тут… Нет, я, конечно, приветствую «политику гласности» товарища Громыко, но ваша пресс-конференция, Андрей, или еженедельные брифинги МИДа — это, как пробные шары. И огрехи будут, и недочеты… Ничего, справимся!

И с этим бодрым настроем мы шагнули в студию — светлый просторный зал, украшенный по случаю Дня космонавтики — вся задняя стена была зачернена в цвет вселенской бесконечности, а на этом фоне голубел край земного шара, опушенного циклонами.

Между входом, над которым уже горело малиновым: «Тихо! Прямой эфир!», и «космическим» бэкграундом мягко постукивали откидные сидушки — аллигаторы пера и гиены пишмашинок устраивались поудобнее, роняя блокноты, переговариваясь, глазея на меня, а в проходах бликовали лиловым зрачки телеобъективов. Операторы в наушниках бдительно поглядывали то на крошечные мониторчики камер, то на большие электронные часы над входом –квадратичные зеленые цифры таяли, близя время трансляции.

Дружелюбно улыбнувшись приглашенным, я занял кресло на подиуме, у низенького столика. Рядом примостился Капица, а с другой стороны… Ого!

Мне кивали, посмеиваясь, Канторович и Сундуков.

— Леонид Витальевич, здравствуйте! — воскликнул я обрадованно. — Александр Юрьевич! Вот не ожидал!

— Сам поражаюсь, хе-хе…

Однако мое удивление и вовсе возвелось в степень, стоило пустующее кресло с краю занять космонавту № 2. Титова встретили аплодисментами, хлопал и я — Герман Степанович отчетливо смутился — а мне здорово полегчало. Не в одиночку буду отбиваться от наскоков въедливой прессы!

Второго в мире космонавта я узнал по виденным когда-то фотографиям. Мне всегда казалось, что Титов куда более тождественен тому восприятию русского человека, которое сложилось на Западе. А профессионально Герман Степанович был даже опытней Юрия Алексеевича. Но отправили в первый полет именно Гагарина…

Думаю, что и Королев, и Хрущев сделали тогда верный выбор — знаменитая гагаринская улыбка надолго стала символом «мягкой силы» СССР. И вовсе недаром американцы не пригласили первого космонавта в США — уж слишком разнилось это живое воплощение советского человека от того образа, что старательно культивировали газетчики с киношниками — угрюмого, вечно пьяного, коварного и тупого «восточного варвара».

А каково было Титову? Легко ли пережить триумф и всемирную славу друга, ясно понимая, что все эти приятные бонусы мог обрести и сам, не будь ты вторым?

Герман Степанович — пережил.

— Тишина в студии! — властно, с металлическим призвуком выговорили невидимые динамики. — Передача идет в прямом эфире! Товарищ Капица, внимание… Начали!

— Дамы и господа, — громко вступил Сергей Петрович, — товарищи, друзья! Мы начинаем нашу встречу, приуроченную ко Дню космонавтики, но нам хотелось бы, чтобы она прошла, не как официальная пресс-конференция, не как череда вопросов и ответов, а больше в стиле дискуссии о путях развития науки… — наклонив голову, он резко вскинул ее, встряхивая челкой. — Позвольте представить вам наших гостей. Александр Юрьевич Сундуков, доктор технических наук, ведущий инженер-программист НПО «Молния»!

Названный неуклюже поклонился, скован и зажат — мириады зрителей видели его на экранах «Рубинов», «Рекордов», «Славутичей», «Горизонтов»…

— Герман Степанович Титов, летчик-космонавт СССР, первый заместитель начальника Управления космических систем Минобороны по опытно-конструкторским и научно-исследовательским работам!

Летчик-космонавт натянуто улыбнулся.

— Леонид Витальевич Канторович, академик, доктор физико-математических наук, профессор, помощник Председателя Совета Министров!

Математик весело улыбнулся, словно извиняясь за столь высокие чины и звания. Ну, а я коротко выдохнул…

— Андрей Владимирович Соколов, ученик десятого класса, победитель всесоюзной и международной олимпиад по математике, доказавший Великую Теорему Ферма!

Сердце так сильно тарахтело, что вежливые аплодисменты слышались бурной овацией. Поклонившись на камеру, я глубоко вдохнул и выдохнул.

— Прежде чем мы начнем, — тонко улыбнулся ведущий, — мне бы хотелось немного прояснить ситуацию. А что, собственно, связывает теорему Ферма и космонавтику? Леонид Витальевич?..

Энергично кивнув, Канторович взял в руку микрофон, косясь на меня лукавым глазом.

— Еще в марте, когда, собственно, и возникла идея этой пресс-конференции, — заговорил он четким, лекторским тоном, — мы с товарищами решили несколько понизить уровень секретности, прячущий от чужих глаз и ушей наши ракетно-космические наработки. Никаких особых секретов я не выдам, но завесу тайны чуть-чуть приоткрою… Начну с того, что Андрей поразил меня, как математика, еще в начале прошлого года, когда разработал по-настоящему эффективный полиномиальный алгоритм линейного программирования. С прошлой осени метод Соколова успешно используется Госпланом и Министерством обороны, в том числе, для нужд космонавтики… Александр Юрьевич, вам слово.

Сундуков задумчиво кивнул, принимая микрофон. Сейчас, погруженный в мысли, он не робел и не стеснялся — заговорил неторопливо и четко, лишь изредка делая паузы:

— В Советском Союзе проектируется многоразовая космическая система, состоящая из сверхтяжелой ракеты-носителя «Рассвет» и орбитального корабля «Буран». И ракета, и ракетоплан будут работать в связке с долговременной орбитальной станцией «Мир» — советскому челноку предстоит доставлять на станцию экипаж, приборы, сырье, а на землю спускать те изделия, получить которые возможно лишь в условиях невесомости. И Андрей значимо ускорил наши труды! Особенно существенным оказался его вклад в разработку автоматической посадки корабля. Думаю, года полтора времени мы точно сэкономили!

Приглашенные возбужденно переговаривались, а я поджимал пальцы в ботинках…

— Я знаком с этим проектом, — спокойно добавил Титов. — Очень и очень прорывной! Особо интересным для меня было то, что еще десять лет назад я, вместе с Юрой… э-э… Гагариным защищал диплом как раз по теме воздушно-космического летательного аппарата. И, знаете ли, очень отрадно, что молодой человек, — он скупо улыбнулся мне, — не только включился в работу на столь высоком, передовом уровне, но и блестяще справился с поставленной задачей. Да, и предваряя неизбежные вопросы, скажу, что мы не несли здесь отсебятины, а изложили всю информацию по «Бурану», которую было решено открыть, пусть и строго дозированно…

Несколько голосов вперебой затребовали подробностей.

— Просим! — добавил одинокий баритон после короткой паузы.

Титов с Сундуковым перемолвились, опустив микрофоны, и Герман Степанович кивнул.

— Хорошо, добавлю несколько деталей, — сказал он urbi et orbi. — Наш супертяж создается для подъема на низкую околоземную орбиту ста сорока-ста пятидесяти тонн, причем это может быть не только челнок, но и любой иной груз. Больше о ракете-носителе я ничего не скажу, а что касается «Бурана»… Этот ракетоплан рассчитан на сотню полетов в космос, то есть, действительно является многоразовым. О габаритах и конфигурации пока умолчу, а стартовая масса «Бурана» превысит сто пять тонн. Грузовой отсек вместит тридцать тонн для доставки на орбиту, и двадцать — для возвращения на Землю. У меня всё, — сомкнул губы Титов и демонстративно положил микрофон на столик.

Капица хищно улыбнулся.

— Вопросы, судари и сударыни! — лихо вырвалось у него, пусть и не соответствуя советскому церемониалу.

Довольно молодой корреспондент, коротко стриженный, но все равно взлохмаченный, затряс рукой, подсигивая на месте.

— Представьтесь! — велел ему ведущий.

— Джубал Рэтклифф! Газета «Нью-Йорк таймс», — отбарабанил спецкор на приличном русском. — Признаюсь — или признаю? — нашим читателям не слишком интересно, какой космический корабль больше — «Аполло» или «Союз», «Буран» или «Спейс шаттл». Хочу задать вопрос… э-э… товарищу Соколову!

Глянув на Сергея Петровича, уловив его легкий кивок и подбадривающую усмешку, я вооружился увесистым микрофоном.

— Внимательно вас слушаю… товарищ Рэтклифф.

Волной прошли смешки, и Джубал, оскалившись, заговорил:

— Признаюсь, я сам немного математик, и доказательство теоремы Ферма… О, да, это было событие! Но сначала… Скажите… э-э…

— Просто Андрей.

— Просто Джубал! — поклонился журналист. — Скажите, Андрей, вы гордитесь своей страной?

Зазвенела тишина. Даже телеоператоры, казалось, застыли, вцепившись в свои камеры, и не двигаясь с места.

— Да, Джубал, — твердо ответил я. — Согласитесь, нам есть, чем гордиться. Мы приняли дремучую, отсталую Российскую империю, и превратили ее в великий, могучий Советский Союз… Я сейчас процитировал строчку из нашего гимна — он мне нравится своею державной музыкой, да и текст величав… Назовите мне другую страну, Джубал, которая смогла бы, терпя голод и разруху, за каких-то двадцать лет возвести новые города в тайге, в степи, в тундре! Создать с нуля, буквально на пустом месте, мощную индустрию, и победить врага в величайшей из войн! Да, были ошибки, но мы строили первое в мире государство рабочих и крестьян — не сочтите за пропаганду! — и шли нехоженными путями. А сколько государств в мире возникло благодаря нам? Сколько их было освобождено от гнета оккупантов или колонизаторов нашим попечением? Советское кино стало культурным явлением, советская наука занимает или делит лидирующие позиции во всех областях познания… Да что перечислять? Родину любят не за что-то, а за саму причастность к своему народу, к своей земле, к своим предкам! Наш же народ велик, а в предках у нас — герои, как мой дед, погибший на фронте. Так как же мне не гордиться тем, что я гражданин СССР?

Мне похлопали, а Рэтклифф задумчиво покивал, опускаясь на сиденье. Но тут же подскочил его сосед, малорослый и пухлый, со смешным венчиком волос вокруг сияющей лысины. Круглые очки придавали ему сходство со счетоводом из старых комедий.

— Пегготи Горман, — отрекомендовался он тонким, пронзительным голосом, — журнал «Сайентифик Америкэн»! Мне понравилось, что вы назвали русский народ великим и героическим. А вот, скажите, Андрей, что, по-вашему, превалирует в русском народе — терпение или смекалка?

Моя усмешка вышла недоброй.

— Мистер Горман, если бы народ терпел царский произвол и головотяпство, не грянула бы Октябрьская революция! И никто бы не шел добровольцем на Гражданскую войну, стерпи мы интервентов, загодя поделивших Россию на колонии. А мы не стали терпеть! — я взял мхатовскую паузу, чтобы унять разгулявшиеся нервы. — Да, в годы Великой Отечественной приходилось тяжко даже в тылу — работали, бывало, в две смены, терпели голод и холод, но делились последним с фронтом, лишь бы победить. И… Мне тут вспомнились лозунги всех революций… Знаете, можно долго дискутировать о свободе и равенстве, но уж единства, товарищества и братства у нас не отнять! А насчет смекалки… — я нацепил откровенно голливудскую улыбку. — Мистер Горман, в Америке не развит общественный транспорт, поэтому у вас наверняка есть автомобиль…

— Два! — расплылся представитель SciAm. — «Кадиллак Эльдорадо» и «Форд-Мустанг»!

— Тем более. Вот, представьте себе, что вы оседлали своего «Мустанга» и колесите… ну, скажем по Аризоне. Вокруг — пустыня, красные скалы да одинокие айронвуды… железные деревья. На шоссе ни одного авто, а до ближайшего городишки — миль пятьдесят. И вдруг — скрежет, колесо клинит, а «Форд» заносит! Рассыпался подшипник на ступице! А теперь вопрос: вы, стопроцентный американец, смогли бы в этой ситуации доехать до автосервиса?

— Странный вопрос! — фыркнул Горман, задирая брови. — Как же я доеду, если авария?

— А вот стопроцентный русский — доедет! — ухмыльнулся я. — В прошлом мае наш военрук рассказывал, как угодил в подобную аварию, и тоже, кстати, в пустыне, по дороге в Самарканд. Знаете, как он поступил? Отломил сук у придорожного чинара — это такое дерево, разновидность платана — и ножиком вырезал втулку из двух половинок. Вставил ее вместо подшипника — и дотянул до города!

Я сорвал аплодисменты, а громче всех хлопали Горман с Рэтклиффом.

— А… — заикнулся худущий немец из «Юнге вельт», но тут взбунтовалась француженка с манерами фрекен Бок.

— Дамы — вперед! — резко заявила она струхнувшему «осси», и растянула губы в милой улыбке людоедки: — Клод Дюбуа, журнал «Сьянс э ви». Недавно я интервьюировала месье Уайлса из Кембриджа. Он рассказал о встрече с вами и о том, как его восхитило строгое изящество, с которым вы доказали теорему Ферма. Но это уже как бы финиш, пункт назначения! Андрэ, расскажите лучше, как вы пришли в математику? И что особенно запомнилось на пути к доказательству Великой теоремы?

Я облегченно вздохнул. Наконец-то не тонкий ледок под ногами, а незыблемая твердь! Мне даже удалось погасить самодовольную улыбку, придав лицу выражение кротости.

— Мадам Дюбуа, мне обычно не верят, когда я говорю, что всерьез заниматься математикой я начал всего года два назад. Но это правда. Надо было помочь однокласснику с алгеброй, а то ему светила тройка в четверти. Но, чтобы объяснить, нужно сперва самому уразуметь, что к чему. Я начал разбираться — и разбираюсь до сих пор…

— Что ж, — энергично сказала Дюбуа, — не рискну оспорить мнение месье Уайлса, но некоторые — и весьма видные математики! — уверены, что у Великой Теоремы Ферма существует гораздо более простое и ясное доказательство!

Я вспыхнул и кинулся в бой…

— Очень, очень хорошо прошло! — успокоенно ворковал Капица. — Просто замечательно! А насчет Рэтклиффа я ошибался, каюсь. Знаете, что он сказал? Я, говорит, думал, что Соколов станет бубнить по бумажке, а он отвечал вживую! Где нужно — тонкий юмор! Или сдержанный пафос!

— Наговорите мне тут… — пыхтел я, краснея.

— Да правда, Андрей! — воскликнул Канторович, платочком утирая лоб («юпитеры» жарили, как из печки). — Ты даже не запнулся ни разу! Такое впечатление, что репетировал роль, а пришлось импровизировать!

— И не болтал зря, — одобрительно кивнул Титов, — всё сжато и по делу.

— А главное, — хмыкнул Сундуков, — интересно!

— Так что, будь спокоен, Андрей, — сухонько рассмеялся Сергей Петрович, — теперь ЦК ВЛКСМ от тебя точно не отстанет!

— Ага! — прифыркнул Александр Юрьевич. — Будешь в телестудию захаживать чаще, чем домой!

— Не-не-не! — шутливо запротестовал я.

— Да-да-да! — смеясь, парировал Канторович. — И… На тебе ручку — пора журналы подписывать. А то там уже очередь, смотрю…

Суббота, 14 апреля. День

Ленинград, Невский проспект

Накануне вечером звонила Софи. Звонила и звенела — голос девушки подрагивал от волнения: «Не забыл? В субботу, в два! Хотели в пятницу, так ведь тринадцатое, а мама у Илюши немножко суеверная… Гостей совсем немного будет — Серафима Ильинична с Иваном Гермогеновичем, ты с Томочкой, ну и я с Ильей… О, совсем из головы вылетело! Я еще Жозефину Ивановну пригласила, она до мая с внучкой поживет, чтоб той не страшно было, хи-хи… Посидим камерно, как Иван Гермогенович выразился, зато — в „Неве“! И чтоб никаких подарков, чудо! — тон невесты сделался притворно грозным. — Понял?»

«Так точно! — ответил я уставной фразочкой. — Есть прибыть в четырнадцать нуль-нуль!»

Мне даже взгрустнулось. Как будто Софи от меня уходила к другому, в новую жизнь… Ведь нас с нею столько связывало… Связывает…

Я прогуливался у метро «Невский проспект», дожидаясь бабушку с внучкой, и прокручивал в голове суетливые мысли. После прямого эфира моя жизнь как будто не изменилась с виду, но стало трудней затеряться в толпе.

Нет, никто не осаждал меня, выпрашивая автограф, но я частенько ловил на себе любопытные взгляды, и ежился, слыша за спиной оживленные шепотки: «Да говорю тебе, он это!» — «Ну да, похож, вообще-то…» И это было лишь началом! Былой приватности приходил конец…

Мне поневоле приходилось следить за собой — опрятно одеваться и чистить обувь, постоянно «исполнять роль А. В. Соколова». Я утрачивал свою «самость», живя как будто жизнью нелегала — и это не преувеличение! Мне действительно нужно было постоянно себя контролировать — в поведении, в речи, в эмоциях! — чтобы «соответствовать».

С другой стороны, будучи в тонусе, я уже не упущу чужого внимания, «наружка» не застанет врасплох. Впрочем, не видать моих шпиков, и не слыхать…

— Андрюша! — хрустально разнесся зов, и ко мне, смеясь, выбежала Тома. Длинное, ниже колена, платье выглядывало из-под ее куртки, но придавало образу девушки нотку пикантной загадочности.

— Привет! — я приобнял Мелкую по-приятельски, и мы вместе созерцали дефиле Жозефины Ивановны. Звезда Коминтерна не просто выходила со станции метро — она являла себя.

Зябко кутаясь в полушубочек из черной каракульчи, фрау Гессау надменно шествовала навстречу, снизойдя до улыбки в мою сторону.

— Видели тебя, Андрей, видели, — измолвила она. — Да, Тома?

— Ага! — воскликнула девушка. — Так здорово было! Вопросы такие хитрые, с подвохом, а ты их — раз, два! — и отбиваешь. Как мушкетер шпагой!

— Канальи! — выразился я. — Тысяча чертей!

Дамы засмеялись, и я повел их в ресторацию.

Если верить Софи, то родители Ильи хотели сыграть свадьбу по-домашнему, не напоказ. Ну, хотя бы, на даче в Осиновой Роще…

Ганшин учел их желание — и заказал два столика в ресторане «Нева» — пожалуй, самом престижном в Ленинграде. Скромно, камерно.

Просто так зайти в это заведение было практически невозможно. Ну, если только не сунуть швейцару десятку…

Этот страж при Дворце Пищи — в черной униформе, блистая позументом — походил на адмирала в парадке. Завидев нашу троицу, он словно вырос на полголовы, однако бросить веское: «Мест нет!» не успел — Софи вертелась рядом, и радостно воскликнула:

— Они с нами! Они с нами!

Швейцар с сожалением отступил, пропуская нас в мраморное фойе.

— Какие вы все нарядные! — щебетала Ганшина. — И Дюша в том же самом костюмчике, что в студии был!

— Да он у меня один всего, — улыбнулся я.

— Сидит просто идеально! — Софи притиснула меня, и сбивчиво зашептала на ухо: — Спасибо, спасибо тебе! Дюш, без тебя ничего бы этого не было, вообще ничего!

— Ты счастлива? — прямо спросил я.

— Очень! — выдохнула врачиня.

— Расписались? — поинтересовалась Тома, розовея.

— А как же! Два часа назад. А потом катались по всему городу!

— Мы еще посмотрим, — заворчал я, — какая у тебя свекровь…

Софи засмеялась так, как будто счастье не умещалось у нее в груди, и потянула нас в зал, к эпицентру веселья.

Жозефина Ивановна вела себя непринужденно, а вот Томочка оробела — слишком много ухоженных дам шуршало вокруг мехами и шелками, блистая жумчугами да бриллиантами.

— Том, — сказал я негромко, — ты выглядишь лучше и красивей всех этих худосочных тёток.

Фройляйн Гессау-Эберлейн расцвела, просияв взглядом и улыбкой.

— Даже лучше меня! — хихикнула Софи, обнимая за плечи фройляйн. — Вон наши сидят!

Стены обширного зала были окрашены в темные цвета спелой сливы, а задник напоминал распущенный белый парус. Всю середину трапезного чертога занимал большой танцпол, где наигрывали музыканты то ли из «Поющих гитар», то ли из «Землян» — интимно дышал саксофон, мягко звенели струны, а за роялем перебирал клавиши усатенький пианист.

Столики на двоих были расставлены в амфитеатре по кругу зала, но нам не пришлось одолевать три или четыре ступеньки — для дружных компаний уготовили место с краю танцевальной площадки. Сновали вышколенные официанты, под плавный наигрыш медленно кружились пары…

Встречая нас, вскочил Ганшин, молодой мужчина в стильном темно-синем костюме — белая рубашка оттеняла бордовый галстук, а строгие очки в роговой оправе и наметившиеся залысины нисколько не портили общее впечатление.

Правда, Илью я никогда не встречал, но кто еще мог так лучиться, завидев Софи? Рядом с Ганшиным сидела пожилая чета, и дружелюбно кивала нам. Обычно увядающие женщины перекрашиваются в блондинок, будто нарочно подчеркивая свой возраст, а вот Серафима Ильинична не прятала седин — и уберегла былую статность. Правда, ее губная помада отдавала излишней яркостью, но эту отчаянную тягу к ушедшей молодости можно было и простить.

— Знакомьтесь, мои лучшие друзья! — представила нас Софи. — Андрей и Тома!

— О, я даже фамилию вашу помню, Андрей! — хохотнул Иван Гермогенович, смахивая на пана Профессора из «Кабачка 13 стульев». — Соколов! Верно? И батюшку вашего знаю… Он ведь тоже в Военно-медицинской?

— Вы не ошиблись, — светски улыбнулся я.

— Жозефина Ивановна, — отрекомендовалась фрау Гессау, и Ганшин-старший приложился к поданной ручке. Его супруга поджала губы, но тут же изогнула их в приветливой улыбке.

А Илья, крепко пожав мою руку, неуверенно предложил:

— Слу-ушай… Может, сдвинем столы?

— А давай!

Мы с ним бережно подхватили накрытый «гостевой» стол, не обращая внимания на метрдотеля, и состыковали с «хозяйским».

— Илья… — растерялась Серафима Ильинична. — А… разве так можно?

— За мир и дружбу — можно, мам! — пропыхтел Ганшин, живо расставляя стулья. — Садитесь, гости дорогие… И давайте выпьем!

— За молодых! — бодро воскликнул Иван Гермогенович, выхватывая бутылку шампанского из серебряного ведерка. Ловко откупорив, он обслужил Жозефину и жену, не забыв о себе. Илья налил Софи, а я Томе. Бокалы сошлись, вызванивая бесхитростную застольную мелодийку.

Пригубив игристого и шипучего, я нарочно сморщил нос:

— Горько…

— Горько! — возгласила Тома. — Горько!

— Горько! — подхватила Жозефина Ивановна.

Софи с Ильей нежно улыбнулись друг другу, и скрепили «Свидетельство о браке» долгим поцелуем…

На третьем часу свадебного торжества я заскучал. Ни есть, ни, тем более, пить не хотелось, а все доступные темы были раскрыты за беседой.

Обычно профессионалы говорят о работе, но, хоть наши столики и были сдвинуты, как совместить в застольной болтовне такие разные, подчас противоположные интересы нашей «могучей кучки»?

«Тетя Сима» — доктор химических наук. Выслушивать увлекательный рассказ о фторсодержащих соединениях? Слуга покорный!

Софи как будто было полегче, но обсуждать с «Илюшей» и «дядей Ваней» проблемы лапароскопической хирургии она бы точно не стала.

И вот Жозефина Ивановна рассказывала, как ей живется в Средней Азии, а мне устроили допрос, с какими телезвездами я встречался… Так и хотелось наврать чего-нибудь, но я сдержался.

Одно хорошо — с Ганшиным-младшим я, кажется, нашел общий язык. Похоже, мамочка давила на него в свое время, поэтому сын наработал жесткий стержень своему покладистому характеру.

Впрочем, своенравным я бы Илью не назвал, просто развилась в нем нормальная мужская твердость. А успокоило меня то, что «несгибаемая брутальная воля» делалась мягким воском в ручках молодой жены. Вот и славно.

Как я понял из разговора, не только Софи, но и сам Илья обжегся в первом браке, еще в пору студенчества. Поэтому и невеста обошлась без пышного белого платья, и свадьбу сыграли не разгульную, хотя ресторан «Нева» оч-чень недешев. Зато тутошний шеф-повар сущий ас кулинарии!

Испробовав филе «Ароматное» и отведав баранину нуазет с жареным картофелем шариками, молодежь снова решила встряхнуться в танце, да под «живую» музыку.

Илья вальсировал исключительно с Софи, а вот профессор Ганшин менял партнерш — то «Симу» ведет, то «Жози».

Я кружил с Томой — глоток шампанского унял ее скованность, и девушка раскрылась, двигаясь изящно и вольно.

После краткой паузы ансамбль заиграл в медленных ритмах.

— Серафима Ильинична интересовалась, что у тебя за костюм, — сказала «Мелкая», кладя руки мне на плечи, — а я сказала… небрежно так… что ты купил его в Лондоне, на Олд-Бонд стрит! Правильно?

— На Сэвил-роу, вообще-то, но разницы нет, — улыбнулся я, с приятностью обнимая тоненькую талию. — И шо таки сказала тетя Сима?

— А тетя Сима глазки закатила! — хихикнула Тома.

Фыркнув, я оглядел зал и нечаянно ухватил глазами столик чуть наверху, в изгибе амфитеатра. Там сидели двое — благообразный мужчина с постным лицом, упакованный в черную тройку — и мой не столь уж давнишний знакомец — кучерявый соглядатай.

Я невольно прижал к себе Тому покрепче — девушка одобрительно улыбнулась, сводя ладони на моей шее, а мне теперь всё было хорошо видно — благообразный с кучерявым вели некий серьезный разговор, кивая по очереди, а после, придя к обоюдному согласию, клацнули рюмками.

Истаяла мелодия, и Ганшин, шествуя под ручку с Софи, подцепил и меня с Томой.

— Допьем, что осталось! — сказал он, посмеиваясь. — И будем закругляться. Да, Софочка?

— Будем! — сладко улыбнулась Ганшина, и затеребила Тому: — Обязательно попробуй профитроли в шоколадном соусе! Это просто что-то с чем-то!

— Ладно!

А я, совсем недавно чувствовавший непонятное раздражение, стоило мне только увидеть кучерявого, ощутил вдруг прилив нетерпения. Опасные мысли бродили в голове, подстегнутые хмелем, и загоняли мою обычную осторожность на край сознания.

Пока Тома смаковала профитроли, Жозефина Ивановна пришатнулась ко мне.

— Андрей, мне бы не хотелось, чтобы ты воспринимал меня этакой суровой дуэньей, — негромко проговорила она. — Я всё вижу, всё понимаю… Тома полностью доверяет тебе, но ты обладаешь редчайшими качествами для молодого человека — мудростью и терпением. Ты не торопишься жить, а бережешь Тому, и она это чувствует…

— Лишь бы не приняла мою мудрость за безразличие, — криво усмехнулся я, чувствуя понятное стеснение.

— О-о, на этот счет можешь не беспокоиться! А в конце апреля я вернусь в Ташкент.

— А у нас двадцать восьмого или двадцать девятого — поисковая экспедиция.

— Тогда я вас провожу!

Тома обернулась к нам, приглядываясь с улыбчивой подозрительностью.

— Вы чего там шушукаетесь?

— Сговариваемся! — зловеще усмехнулся я, но девушка мне не поверила. Хихикнув, она слизала язычком капельку шоколада с верхней губы.

— На посошо-ок! — пропел Илья, нетвердой рукой разливая коньяк. Он и мне плеснул, утратив давешнюю осмотрительность.

— Андрей! — громко сказала София. — С тебя тост!

Моя ладонь согрела рюмку, а взгляд задел кучерявого.

— Софи! Илья! — с чувством сказал я. — У вас есть всё для счастья — друзья, работа и любовь! Так чего же вам еще пожелать? Будьте счастливы!

— Будем! — задорно уверила нас Ганшина.

И прянул короткий хрустальный звон. Глоток коньяка хорошей выдержки согрел гортань, оставив тягучее, медово-ореховое послевкусие.

Там же, позже

Тому и Жозефину Ивановну я проводил до метро, а сам вернулся, зайдя в кафе «Север» — слабое опьянение подавляло здравые позывы мозга. Мне на душу оседал тяжелый воинственный настрой — чертовски хотелось устроить «моему» шпику «наружное наблюдение». Пускай сам понервничает, зараза кучерявая!

Долго выглядывать в окна кафе не пришлось — круглолицый тип с растрепанными кудрями показался минут через пять. Подняв воротник серого пальто, он сунул руки в карманы и зашагал нетвердой походкой выпившего.

«И началась самая увлекательная из охот…»

Я покинул свой НП и пристроился за кучерявым. Коньячный спирт еще туманил сознание, но во мне установился некий холодный покой — смоляно-черная вязкая гладь, что изредка фонтанировала бешенством. Бегать от родимого КГБ или заокеанского ЦРУ и без того занятие унизительное, а тут еще кто-то третий по мою душу! Мне что, и от него шмыгать?

«Ну уж, нет уж!» — мелькнула глубокая мысль.

Мы с кучерявым долго играли в догонялки. Вот уже и Фонтанку перешли. Солнце садилось, прячась за скопище туч, и на город легла одна сплошная сумрачная тень.

Я не углядел, где именно преследуемый занервничал. Резко ускорившись, суетливо пройдясь вдоль монументального фасада, он вновь замедлил шаг, словно припомнив уроки по уходу от «наружки».

Мои губы поневоле изогнулись в мрачной, хищной улыбке.

«Задергался, гад?»

Кучерявый свернул в подворотню, но я не отставал. За темной аркой, под которой сквозило и тянуло сыростью, открывался узкий проезд между высокими желтыми стенами, редко испятнанными маленькими окошками.

Мне пришло в голову, что с погоней пора заканчивать. Я добавил ногам прыти, дистанция между мною и неизвестным в сером пальто сократилась до пяти шагов. Впереди угрюмо чернела следующая подворотня, а сбоку, застя тусклый свет из окон, вымахала пара тополей, шебуршавших голыми ветками.

Пока я раздумывал, как мне прижать кучерявого, тот вдруг сам резко развернулся — кудри торчат, глаза навыкате, полные губы трясутся.

— Что вам надо? — взвизгнул он. — Чего вы за мной ходите? Я милицию… — тут его голос пресекся.

— Узнал? — усмехнулся я. — У меня, знаешь ли, куда больше оснований задавать вопросы. На кого работаешь? Ну⁈

Мой ли напор подействовал, или кучерявый исчерпал лимит стойкости, а только в его визгливом голосе ясно прорезались скулящие нотки.

— Я ничего… Ни на кого… Да вы что⁈ Это всё он!

— Кто — он? — холодно надавил я.

— «Пастор»! — выпалила тварь дрожащая. — Это погоняло такое! Ну, как бы псевдоним…

— Ага… Так это с ним ты пил в «Неве»?

Большие коровьи глаза кучерявого округлились еще больше, в них разгорался чадный огонь паники, а за гладким лбом наверняка билась истеричная думка: «Они всё знают!»

— Да! Да! — пылко выдохнул допрашиваемый. — Он…

— Как зовут «Пастора»?

— Не знаю я! Честное слово, не знаю! Меня с ним Алик познакомил! Он знает, а я…

— Алик? — я небрежно вскинул бровь. — Чернявый? На «Москвиче» светло-салатного цвета?

— Да! Да, это он!

— Как зовут? — вздохнул я, примеряя образ «доброго полицейского».

— Алика? — пролепетал кучерявый.

— Тебя.

— А… Аркадий!

— И о чем же ты, Аркаша, беседовал с «Пастором»?

Мой лохматый визави как будто застеснялся, закряхтел:

— Ну-у… Он похвалил нас с Аликом за… Ну, что мы следили за вами… И сказал, что не надо больше «наблюдать за объектом» — так он выразился… Я, конечно, обрадовался, что не надо! А он потом еще, после третьей, добавил, что вы слишком известны и слежка может привлечь внимание органов… И что он потом еще обратится ко мне — через Алика…

— А почему ты, вообще, согласился… м-м… наблюдать за объектом? Идея? Деньги?

— Да не… — поежился Аркадий. — Просто… «Пастор» обещал помочь…

Внезапно он смолк, а круглое лицо перекосилось от ужаса. В следующее мгновенье хлопнул выстрел — и между выпученных Аркашиных глаз как будто раскрылся третий — черный, мерзкий, пугающий. Мертвое тело повалилось кулем, а совсем рядом со мною проехал «Москвич» светло-салатного цвета.

Кто сидел за рулем, я не видел, а вот на переднем сиденье развалился благообразный «Пастор» — он плавными рывками вертел ручку, поднимая стекло, и смотрел на меня. Молча.

Его холодное, бесстрастное лицо не выражало угрозы, но в черные, немигающие глаза лучше было не заглядывать.

На поднятое стекло лег блик, и «Москвич» не спеша окунулся в темень арки. Я отмер.

«Занавес, — проклюнулась мысль в опустевшей голове. — Как в театре… Спектакль окончен? Или — антракт?..»