Спасти СССР. Легализация

Глава 6

Суббота, 28 апреля. День

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

— А не рано ли мы выбрались? — зябко поежился Афанасьев, оглядываясь на бивуак. — Холодно же! Сыро… Болотина сплошная… Может, летом лучше? Или, там, с мая по июнь? А, Василий Палыч?

Пожилой майор Панин с чеканным, словно рубленным лицом, меченным шрамами, грузно опустился на лавку.

— В самый раз… — пробурчал он, ворочая седой головой. — Летом всё цветет, кустится и колосится. Останки просто не углядишь под зеленью, даже верховые. Наилучшее время — когда сошел снег. И — до основного роста травы. Короче, до майских. А эти места, — прифыркнул фронтовик, — немцы не зря звали «ледяной жо… — он стыдливо зыркнул на суетившихся девчонок. — К-хм… 'ледяной задницей мира»… — покашливая, Панин сменил тему. — А вы молодцы, сообразили — и ГТСку пригнали, и кухню полевую…

— Главное, — хохотнул дядя Вадим, — чтобы школярам было тепло и сытно!

— Главное, — резко оспорил его майор, — с самого начала задрочить школяров тем, как опасны ВОПы! До посинения просто! Чтобы боялись стреляных снарядов со следами прохода через ствол! Минометок, особенно полтосов, а снарядов к сорокапятке — даже не стреляных…

Афанасьев смутился, но тут же выкрутился:

— А вот тут я полагаюсь на вас, Василий Палыч!

— Полагайтесь, — усмехнулся Панин. Размяв «беломорину», он прихватил мундштук губами, и чиркнул спичкой. Затянулся — дряблые щеки запали — и медленно выпустил сизый дым. Лишь теперь старый офицер изволил обратить внимание на меня, смирного и смиренного. — Опыт есть, товарищ командир? — спросил он, щурясь от табачной гари.

— Так точно, товарищ майор! — браво ответил я. — За «старичков» я более-менее спокоен, но новичков куда больше…

Василий Павлович кивнул, стряхивая пепел, и молвил неторопливо, обращаясь то ли ко мне, то ли к дяде Вадиму:

— Я ваших саперов услал, пускай лес на обоих участках прочешут. И Олежа с ними… Зря я его, что ли, в такую даль тащил? Олег только с виду увалень. Мужик он справный, а уж ВОПы чует не хуже миноискателя… — аккуратно затушив папиросу, Панин уставил на меня серый немигающий взгляд: — Когда в поиск, товарищ командир? Завтра?

— С самого утра, — кивнул я, стягивая кепку — солнце пекло не особо. — В том году мы дошли до безымянной речки, до круглого озера — наверняка, воронки. А за озером — поляна. Мы вокруг той поляны много обломков дюраля находили, фрагментов разных от мотора… Полагаю, туда самолет спикировал — наш, советский. Вот, хочу там земляные работы затеять…

— Добро, — увесисто сказал Василий Павлович.

В затянутой паузе я огляделся. Подступавший ельник, непролазный и гиблый, нагонял напряг, как в мистическом триллере. Он грозил живым и юным своею пугающей немотой.

И ясной вышины не видать — безобразные, пепельно-серые тучи крыли синеву, лишь изредка, попущением зябкого ветра, впуская яркие лучи, теплым светом разбавлявшие подоблачный сумрак.

Сырой, неуютный хаос леса, с его топями и буреломами, угнетал душу, но вот стоянка наша, как плацдарм порядка и обжитости, крепила здоровый дух и поднимала настроение.

Ровный строй палаток, строгая линейка машин противостояли бездумной энтропии дебрей, а уж их давящего, зловещего безмолвия лагерь не знал вовсе — городская школота, взбудораженная самим выездом и погружением в дикую, непричесанную природу, голосила и смеялась, вопила и напевала, развеивая тягостный морок.

Стайка девчонок крутилась вокруг полевой кухни — болотного цвета КП-2, дымившая у «столовой», смахивала на старинный паровозик. Сама «столовка» — навес на столбиках с дощатой пристройкой — выглядела неказисто, но фактурно, как полевой стан в жаркую страду. Доски, битые дождями, еще не утратили окончательно желтизну свежеспиленного дерева, но успели потускнеть, а местами затемнились серыми прожилками, словно подстраиваясь в масть темной хвое.

Другая «группа по интересам» — парни, которых так и тянуло звать парнишками, окружили гусеничную ГТСку, чьи красные облупленные борта выдавали былую принадлежность пожарным. Вездеход был очень кстати. Досюда мы катили по скверной, но проезжей дороге, однако, стоит зарядить хорошему дождю, как «путь отступления» развезет — и грязь сделает нас «невыездными»…

Впрочем, никого из отряда, кроме меня, не трогали эти беспокойные, чересчур взрослые думы — все три звена крикливо и взбалмошно осваивали временное местожительство. А уж сколько радости было, когда Пашка торжественно поднял вымпел с журавлем на высокий, малость кривоватый флагшток!

Я усмехнулся. Посмотрим, сколько энтузиазма окажется в остатке, когда товарищ майор прижмет особо прытких…

«Зато живых!» — мелькнула в голове здравая, не шибко детская мысль.

— Ну, что, Андрей? — бодро осведомился Афанасьев. — Принимай командование!

— А вы? — мои брови уползли вверх, пытаясь наморщить лоб.

— А мы — обратно! — хохотнул дядя Вадим, кивая на опушку, где газовала черная «Волга», забрызганная мутью до самой крыши. — Дел много, — сказал он, будто извиняясь, — но раза три наведаюсь. Обещаю. Нэ журысь, хлопэць! Оставляю за себя товарища Таневу!

Отчего Вадим Антонович переходил на «мову», я понял, когда жалобно подвывавшая «Волга» выкатилась на сухое место.

Дверца клацнула, осыпая чешуйки грязи, и из машины вылезла «Варька з Шепетивки». В стройотрядовской куртке-«целинке», в болгарских джинсах «Рила» и в бахилах от ОЗК она выглядела весьма живописно.

— О, тут сухо! — восхитилась товарищ Танева. — Можно переобуться… Здравствуйте, Вадим Антонович! — активистка потащила из салона туго набитый рюкзак. — Я готова!

— Здравствуй-те… э-э… Варвара Ивановна, — выговорил дядя Вадим с лёгонькой заминкой. — Инструкции мои помнишь… Хм… Помните?

— А як же? Конечно! Та вы не беспокойтесь, всё исполню в точности!

К негромкому разговору я не прислушивался. Не до того было — во мне нарастало чувство странного зависания. Впервые я ощутил его два года назад, на даче Афанасьевых, когда бабушка шуганула «Варвару Ивановну», с утра поправлявшую здоровье (винцом из граненого стакана).

Но тогда я был всецело поглощен отношениями, что складывались с Томой, и беспокойство, царапнувшее память, забылось. А зря.

Ведь мне доводилось пересекаться с Варварой Ивановной Гришко (в девичестве — Таневой) на шестом курсе — в «прошлом будущем». Я постигал азы в Военно-медицинской академии, а Гришко вышла в первые секретари Красногвардейского райкома КПСС. Харизматичная тётка!

…У меня закружилась голова, и я вцепился в белый стволик чахлой березки, жмурясь от томительной беспомощности.

«Этого не может быть… — думалось отрешенно. — Если только… А если Сущность солгала? И я угодил… Да, да, в себя! Но… не в свое прошлое? Не в базовый, нулевой временной поток, а в первый… или второй… Да откуда я знаю, под какими номерами они там ветвятся⁈ Вот же ж гадство какое… Кстати! А не потому ли и рванула „Три-Майл-Айленд“? Это в моем времени всё обошлось аварией, а здесь реальность немного иная… Где — здесь, дебилоид⁈ Совсем уже?.. — Мутную волну паники гасил прилив злости. — Стоп-стоп-стоп! Ты что, забыл уже тот разговор в поезде? Тебе же ясно сказали, что угодишь в альтернативный временной поток, созданный Сущностью! Нырнул, попаданец? Вот и плыви себе дальше! Или… — мысли суетливо сплетались, множа варианты. — Ч-чёрт… Всё-таки надурило меня „явление“… Я-то думал, что „ответление“ от базового потока произойдет в эпичный момент моего там появления, когда я лбом о кафель в ванной приложился! А тут выходит, что альтернативный поток шурует, как минимум, с семьдесят первого года… Разве? Ну да! Танева именно тогда стала Гришко, а ее сыну уже лет шесть должно исполниться… А тут она незамужняя и бездетная! — Стиснутые зубы заныли. — Вот где Сущность — Сучность! — меня обманула… Я попал не в клон своей реальности, а в её „близняшку“, похожую в общих чертах, но отличающуюся в мелочах, где, как известно, и прячется дьявол… — Меня неожиданно окатило успокоением, и губы повело вкривь. — Но тогда и к гибели Валдиса я никаким боком — просто в этом мире он изначально должен был попасть „под трамвай истории“! А с „Варькой з Шепетiвки“ мы еще разберемся…»

— Адекватно, Дюха! — я вымученно улыбнулся дяде Вадиму, что озабоченно хмурил брови, глядя на меня. — Голова чего-то закружилась. Наверное, свежим воздухом обдышался!

— Смотри, Андрей, — сказал Афанасьев, подходя. Опаска с досадливостью истаяли в его глазах. — Держись.

— Да всё путём, — моя улыбка вышла вполне натуральной, я крепко пожал протянутую руку, и дядя Вадим успокоился окончательно.

— Ну, ладно, Андрей! Подъеду первого, ближе к вечеру… — он вильнул глазами в сторону Таневой, и добавил вполголоса: — Ты… это… девочек не обижай.

— Сработаемся, Вадим Антонович! — бодро ответил я.

Там же, позже

Вечерело. Солнце садилось за островерхими елями, засвечивая черным пильчатую линию верхушек, напуская смутные тени. Теплый воздух медленно остывал, уступая промозглой сырости. Всё гуще пахло прелью.

Отряд как будто угомонился, лишь девчонки из новеньких взвизгивали, запинаясь о крупных бурых лягушек. Повылезав с утра, к полудню земноводные отогревались на солнцепёке и начинали бесцельно переползать с места на место, с закатом же опять цепенели.

— Товарищ командир! — из сумрака донесся ворчливый, чуток дребезжащий голос майора, и вскоре очертилась его коренастая фигура. — Пойдем, покажу… хм… чудо инженерной мысли.

— Есть! — отозвался я, отнюдь не напрягая чувство юмора, и с готовностью двинулся за старым солдатом, шагавшим тяжело и валко.

Мы обошли щитовой теремок, куда заселились взрослые, и выбрались к поленнице. Там, у громадной колоды, сражались с чурками Брюквин да Витя Ховаев, привыкший к жеманному имени «Вика». Оба сопели, вызволяя топоры, увязшие в чурбаках, и я обронил мимоходом:

— Вика, колуном надо.

— А? — прокряхтел Ховаев. — А-а!

Хмыкнув, Василий Павлович звякнул крючком, отпирая щелястую дверь в беленый известкой сарайчик — и выпуская наружу машинный дух. В ноздри ударил резкий запах солярки и нагретого гудрона.

— ДЭСка! — вырвалось у меня.

— Ну, да. Бэушная, но молотит еще… К-хм… Проверяешь уровень масла… Следишь за горючим… — бубнил майор. — Если надо, доливаешь в бачок… Вон бочка. Только пробку не забывай закручивать… Заводим рычагом. Толкай вниз!

Ухватившись за рукоятку, я толкнул. Дизель ворохнулся.

— Резче!

Я навалился на рычаг, чуть не боднув лбом радиатор, и ДЭСка взревела, засучила шатунами, запыхтела поршнями, проворачивая вал генератора.

— А теперь… Да будет свет! — малость торжественно скомандовал майор, щелкая рубильником.

И в тот же момент лагерь стал другим, обретая уют и оседлость. Везде — под кухонным навесом, в оконцах армейских шатров, за шторками теремка — зажглись тускловатые лампочки.

Их свет был неярок и трепетен, однако его хватило, чтобы мигом отогнать нечисть, заключая палаточный городок в магические круги электрического сияния. Сумерки отступили, сбиваясь у границы леса в полутьму. Оттуда тянуло ночным холодом, но «буржуйки» уже гудели, а из коленчатых труб завивались белёсые дымы.

— Порядок в танковых войсках! — довольно крякнул Василий Палыч, и тут же грянуло громкое 'Ура-а! — вразнобой, но от души.

Кивнув мне, Панин убрел по своим майорским делам, а я начал ежевечерний обход, первым делом заглянув к стряпухам. Кузя, как и в прошлый раз, живо школила девчонок, всем найдя занятие.

Тома с Ясей трудолюбиво вскрывали консервные банки с «Говядиной тушеной 1-го сорта». Мэри с Ирой Родиной нарезали хлеб, отгоняя вечно голодного Паштета. Две незнакомые мне девушки священнодействовали вокруг громадной кастрюли, уваривая компот, а Марина Пухначёва гордо помешивала яство в булькающем жерле полевой кухни.

Запахи накатывали до того аппетитные, что мне самому захотелось хищно кружить, уподобляясь Пашке — и выхватывать вкусные обрезки.

— Здравствуйте, товарищи девушки! — грянул я тоном батяни-комбата.

— Здравия желаем, товарищ командир! — отрапортовала Кузя, лихо бросая ладонь к платку, повязанному на манер Солохи. — За время вашего отсутствия на кухне никаких происшествий не случилось! Ужин будет подан в двадцать нуль-нуль. На первое — картошка с тушенкой, на второе — тушенка с картошкой. На третье — компот!

— Вольно! — ухмыльнулся я.

Симпатичная парочка, колдующая над варевом из сухофруктов, прыснула в ладошки, смешливо поджимая плечи и прицельно постреливая глазками. Мимо…

— Андрюш, глянь! — хихикнула Тома, вытряхивая из банки очередную порцию мяса.

Сперва я досмотрел, как тушенка сочно плюхается в тазик, и лишь затем перевел взгляд, куда подбородочком указывала Мелкая. У крайнего столба, поддерживавшего навес, смирно сидели наши собакены — Шарик изображал каменное бесстрастие, а Фроська изнывала. Боксёриха то поскуливала, то хлюпала брылями, перебирая лапами и елозя по траве обрубком хвоста.

— Товарищ комиссар, — фыркнул я, — бери пример с Шарика — храни гордое терпенье!

— Не-е! — заносчиво фыркнул Пашка. — Дрессировке не поддаюсь!

— Ну-ну, — многозначительно усмехнулась Кузя, поглядывая на Иру, словно делясь с нею древним женским посылом. Родина ниже опустила голову, и челка занавесила ее глаза. Но не губы, изогнутые лукаво и мило.

— Ага, работа кипит! — разнесся зычный глас Тыблока.

Директриса проплыла величавым линкором, а за нею в кильватере следовали Алексеич и Танева.

— Так точно, Татьяна Анатольевна! — ответил я с уставным почтением, подумав, не многовато ли начальства собралось на один отряд.

— Ага… — рокотнула Татьяна Анатольевна. — Мэри, как настроение?

— Всё о’кей! — радостно прозвенела Ирвин.

Сёма с Арменом разводили огонь на старом кострище, и рыжие волосы русистки будто светились изнутри, отдавая в золото.

Мимо меня скользнула Танева, глянув внимательно и цепко, описала круг — и подошла сбоку.

— Андрей… — молвила она то ли настороженно, то ли пугливо. — Мне сказали, что ты ночуешь не в домике, а в палатке, со всеми…

— Не со всеми, Варвара Ивановна, — ответил я, деланно грустя, — а лишь с одноклассниками.

Глаза активистки на секунду затянуло стеклистыми бликами оторопи, но они тут же протаяли теплом разумения.

— Понимаю! — хихикнула Танева. — А… А мне можно, чтобы… с народом?

Шутить я поостерегся. Мне казалось, что «Варька з Шепетивки» в любой момент могла, как кубик Рубика, извернуться холодной и скользкой гранью безжалостного напора, когда все средства хороши. Ну, и зачем мне враг в горкоме КПСС? Вполне вероятно, что я ошибаюсь, но лучше перебдеть, чем недобдеть…

— А чего ж нельзя? — мое обаяние выглядело в меру простодушным. — В палатке у девчонок из двести семьдесят шестой три свободных места. Занимайте любое!

— Спасибо! И… давай как-нибудь без отчества. Просто Варвара. Идет?

— Идет!

В следующий момент по лагерю разнесся громкий зудящий звон — это Кузя ударила по обломку рельса, подвешенному на цепь, как гонг.

— У-ужина-ать!

Радушно забрякали тарелки, россыпью зазвякали ложки с вилками, и повалил голодный пипл…

Там же, позже

Ловко уложенная нодья приятно грела спину, но для полного «романтизьму» пылал костер. Высокий огонь завивался пламенными ленточками, трепеща и вихрясь, а еще выше взмывали мятущиеся искры — они калились алым и гасли, мешаясь с дымом и запахом смолы.

Угомонить юные организмы, вырвавшиеся за пределы Большого Мира, взбудораженные нечаянной общностью, было абсолютно невозможно. Силой, что ли, заставлять блюсти режим? Орать: «Отбой!» — и ожидать, что все наперегонки бросятся к палаткам — спать по приказу? Не смешно.

Восседая на обрубке бревна, чувствуя, как близкое пламя греет колени, я вытянул руки, ладонями впитывая жар, и коварно усмехнулся. Ничего…

Завтра или послезавтра сами начнут дисциплину чтить! Как уработаются на раскопе за день, так вечером их и притянут подушки с одеялами…

Будут бодриться, упрямо высиживать у костра, теша гонор — и ждать с нетерпением, когда же им скомандуют отбой. Ворча для порядку, лениво поругивая «верховное главнокомандование», быстренько разбредутся, чтобы поскорее принять горизонтальное положение… Потому как команда «Подъём!» куда неприятней. Из тепла, изо сна — да в зябкую явь…

Хотя у юности резервы беспредельны! Дня через три-четыре гаврики с гаврицами обвыкнут, приспособятся — и костер будет гореть до полуночи…

— Спа-ать хочу… — сладко зевнула Кузя. Она сидела рядом, бездумно крутя в пальцах корявую ветку.

— Ложись, конечно, — отозвался я. — Тебе раньше всех вставать.

— Ага… — Наташа решительно бросила прут на догоравшие сучья. — Проводишь?

Я покосился на соседку. Девичье лицо было слишком гладко, чтобы имитировать усталость, а глаза моргали на полымя — не разберешь, отсветы ли костра отражаются в них или отблески Евиного вероломства.

— Пошли.

Кивнув, Кузя оперлась на мое плечо и гибко встала. Никто даже не заметил нашего ухода — поисковики, сытые и завороженные пляской огня, досиживали последние полчаса, когда шушуканье с хихиканьем затихают, сменяясь блаженной молчанкой.

— Не бойся, — шепнула Наташа, привалясь ко мне, — Тома нас не видела!

— А с чего ты взяла… — начал я, и не договорил. Приобнял девушку за тонкую талию. Зачем произносить слова, если можно испытать ощущения? Главное — держать под контролем их накал и вовремя остановиться…

Кузя прижалась еще тесней, а когда молодые мохнатые ёлки заслонили неверный свет костра, повернулась ко мне лицом. Две упругие округлости надавили на мою грудь, а узкие ладоши скользнули по плечам, обвивая шею, притягивая…

Мне даже наклоняться не пришлось, чтобы целовать Наташины губы, сухие, жадные, нежные — и чуть не задохнулся, уловив касание острого язычка, скользнувшего по деснам. Руки сами совершили захватывающее путешествие ниже талии, прилежно исследуя мускулюс глютеус максимус, измеряя ее упругость и кривизну, но тут Кузя затяжно, как бы нехотя отстранилась, томно шепнув на прощание:

— Спокойной ночи, Андрюша!

Я глазами проводил хоть и размытый, но пленительный силуэт, в который раз восхищаясь девичьей тактикой. Меня будто приучали к ласке, привязывали медовыми путами, обещая нирвану, как минимум. Но вот какова Наташина стратегия, оставалось только гадать.

Усмешка скривила мои губы. Ну, по крайней мере, волнующие фантазии на сон грядущий тебе обеспечены. Под них так малиново, так легко и быстро засыпаешь…

Вторник, 1 мая. Утро

Новгородская область, окрестности деревни Висючий Бор

Первомай радовал солнцем и теплынью. Мелкие лужицы с ночи затягивала белёсая ледяная скорлупа, сухарно хрустевшая под ногами, а щёк касались робкие лучи, решившись припекать. Но это, если стояло безветрие — любое движение воздуха мигом сдувало неверный сугрев. Уж такова она в здешних краях, пора вешняя.

Однако сырая, озябшая земля рада была даже видимости тепла — она парила, наполняя воздух волглым духом перепревших листьев и жухлой прошлогодней травы. А графичную прорись березняка или осинника, скупую на краски, затягивало зеленистым маревом, то ли увиденным, то ли угаданным. Хорошо…

Подставив лицо светилу, я постоял с минутку, держась за черенок лопаты. Краткого перерыва не хватило, чтобы плечи сбросили ноющую тяжесть, но хоть немного сил добавилось…

Крякнув, с размаху поддел пласт глины и — с хэканьем, с натугой — перекинул из ямы вверх, на скрипнувшую сетку. Сёма Резник запышливо выдохнул — и еще порция грунта упала на импровизированное сито.

— Мальчики, подождите, не бросайте! — быстро проговорила Варвара, приседая и запуская руки в подмоклые комья. Ира с Ясей, кое-как натянув влажные, грязные перчатки, сунулись за нею — пальцами перебирать катышки. Глинистое крошево сыпалось в ячеи, а в руках оставались следы прошедшей войны — гильзы, пуговицы со звездами, ржавые осколки… Особо ценной находкой стал обломок бирки-шильдика с выбитыми цифрами и четкой надписью: «НКАП СССР».

Василию Палычу не лень было съездить в деревню, а оттуда дозвониться до нужных людей. И стало ясно, что мы раскапываем фронтовой истребитель «Як-9».

Нам повезло, что земля погребла самолет ненамного глубже человеческого роста. Дерн мы сняли играючи, и крупный песок перелопатили, а ниже залегла вязкая желтая глина…

…Лоскутки рваного дюраля пошли кучней, заступы всё чаще натыкались на детали с номерными знаками.

«Их можно идентифицировать по журналам боевых действий, — глухо говорил Панин, — а по технической документации аэродромов установим, к какому подразделению принадлежал самолет, и кто был его пилотом…»

Третий день мы доставали шматья сбитого «Яка» — кусочки, трубки, осколки… Истребитель горел, сдетонировали снаряды от мотор-пушки ШВАК…

— Железяка какая-то… — пропыхтел Виталя, скребя лопатой.

— Э! Э! — встревоженно прикрикнул я. — Не трожь! Сёма, кликни Вячеслава Иваныча!

— Щас!

Брюквин боязливо отошел в сторонку, заодно радуясь передышке.

— Что там? Что там? — любопытные девчонки заглядывали в раскоп с высоты двух с лишним метров. — Нашли?

— Осторожно! — буркнул я, начальственно сдвигая брови. — Свалитесь еще…

С краю просыпались камешки, и по самодельной лестнице ловко спустился усатый прапор с армейским миноискателем. Тот же путь одолел майор, только перекладины под ним трещали угрожающе до замирания.

— Усё у порядке! — белозубо оскалился Вячеслав Иванович. — Двигун это!

— Ага! — каркнул фронтовик, суетясь. — Ага… Так… Ну, мы верно закопались! — обвел он рукою котлован. — Киль в стороне… У «Яка» хвостовая часть полотном обшита, а вот передняя — дюралем! До плоскостей мы в этом году точно не дороемся, а вот кабина… Она здесь! — Василий Павлович не топнул ногой, а присел и похлопал рукой по сырой глине.

— Щуп! — завертелся на месте Виталя. — А, вот он…

Стальное острие с трудом вошло в грунт, как нож в замерзшее масло.

— Есть! Бронеспинка, может?

— Может, — обронил я, лопатой очерчивая квадрат.

— А если балку срубить из пары бревен, буквой «А»? — раздался глас с небес.

Я поднял голову, узнавая Алексеича. Военрук стоял, наклонясь, уперев руки в колени.

— А что? — майор смешно покрутил носом. — Блок у нас есть, и трос найдется… ГТСка вытянет, как мыслишь?

— Да должна!

— Мотор хотите поднять? — дошло до меня.

— Ну! — Василий Павлович нервно-зябко потер руки. — Узнаем заводской номер на картере… Все-таки «Як-9», а не «Т-34»! Это у танкистов, если экипаж сгиб, то новых садят, а у летчиков не так… Тут один пилот, от начала и до конца!

— Копаем!

Когда мы нарыли шлемофон с помятыми наушниками, я отослал «землекопов» и позвал девчонок. Пришла очередь совков и щеток.

Показалась разбитая приборная доска… Ира осторожно вынула планшет с картой и логарифмическую полётную линейку… Яся, сжимая губы, чтобы не дрожали, подняла из глуби времен серебряный портсигар, а Варвара — медаль «За отвагу». Первой не выдержала Танева — всхлипнула, быстро утирая глаза тыльной стороной ладони.

— Вот он… — выдохнул я.

На меня скорбно глянули пустые глазницы. Немецкий снаряд, угодивший в кабину, снес и нижнюю челюсть пилота, и крепкую шею. А широкая грудина распирала кожаную лётную куртку…

Я облизал подсохшие губы. Бумаги в кармане павшего слиплись — Яся бережно, не дыша, замотала их в клеёнку. А я рукавом натёр тусклый блеск именного портсигара.

Тома, заглядывая мне через плечо, прочла чернотою выведенную вязь:

— «Басыру Рахимову… старшему лейтенанту…»

— Позвольте, барышня…

Я не сразу узнал голос майора, настолько тот осип. Панин неуклюже опустился на одно колено, упираясь рукою в землю, а у меня мурашки прошли — брыластые щеки отставного офицера как будто усохли, разгладились, а сощуренные глаза повлажнели.

— Вы его знали, Василий Павлович? — с дрожью прошептала Мелкая.

— Басыр был моим ведомым, — глухо вытолкнул майор. — Вот и свиделись…

По раскопу растеклась тишина, на минуту погружая нас в янтарную смолу беззвучия.

Легчайший шорох перебил молчание, и я поднял голову — по кромке нашей ямины, словно выстроившись в почетном каре, стеснились поисковики — посуровевшие мальчиши и девчонки, кусавшие губы.

А еще выше поляны, за мохнатыми кронами сосен, невинно голубело небо, давным-давно забывшее, как завывают пикирующие «юнкерсы» с хищными свастиками на килях, как яростно сплетаются губительные дымные трассы очередей — и тянутся наискосок траурные шлейфы сбитых «ястребков»…

А вот земля помнила всё.