Спасти СССР. Легализация

Глава 12

Четверг, 17 мая. Позднее утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Учёба шла вяло, как будто не всерьез. Даже Эльвира размякла, забыв и сухую принципиальность, и строгость, а Зиночка, придя на урок, и вовсе не открывала журнал — мы по очереди, все сорок пять минут, читали любимые стихи.

Пашка, балбес, решил схохмить — стал с выражением декламировать «Дядю Стёпу». Ира Родина глянула на него совершенно уничтожающе — комиссар вспыхнул, зарделся, как боевое красное знамя… И прочел шекспировский сонет! Прочел нескладно, сбиваясь, но умилостивил-таки Ирочку…

…Скучая, я вздохнул. Кончался урок астрономии, кончался учебник Воронцова-Вельяминова.

Перелистнув последние страницы, дернул губами.

В бытность мою сопливым первоклашкой, я записался в школьную библиотеку. И самой первой книгой как раз и была «Астрономия» для десятого класса, с закрученной спиралью галактики на обложке.

Увы, мне ее не выдали — строгая тётя-библиотекарша сочла, что малолетний Дюша Соколов еще не дорос до тайн Вселенной, и протянула мне то-оненькую книжицу «Краденое солнце».

Разумеется, я не мог ослушаться взрослую тётеньку — взял, и принес сочинение Чуковского домой. Оно долго валялось на полке — ну, не читать же мне, солидному ученику 1-го «А», какие-то малышовые сказки! А потом я всё-таки добился своего — упросил маму купить мне «Астрономию» в книжном…

…«Билл», наш физик, заделавшийся звездочётом на полставки, рассеянно смотрел туда же, куда и я — за окно.

Щедрый солнечный свет пронизывал синь небес, самому воздуху передавая лучезарность. Молодой листвы не видать, но зелень подразумевалась в этот погожий день — и трепещущий шелест, и тёрпкий, вяжущий запах, доносимый тёплым ветром.

Весна заканчивалась, как урок — и смеялась, нетерпеливо ожидая лета, буйного цветенья и томительного зноя. А через неделю грянет последний звонок…

Какая уж тут учёба! Досидеть бы, дождаться…

Резкий гулкий дребезг разнесся по коридорам, пуская заполошные эхо. Перемена!

«Перемен требуют наши сердца! — бубнил я про себя, кромсая сочную котлету. — Больших перемен!»

Школьная столовая гудела и ойкала, но первые шумы уже отгремели. Самые голодные гаврики и гаврицы, те, что считанные минуты назад брали штурмом «площадку для кормления молодняка», угомонились, насытив гиперактивные организмы, а старшие классы снисходительно посматривали на малых сих. Что уж говорить о выпускниках…

Я нередко перехватывал задумчивый взгляд Паштета или Сёмы — они будто загодя прощались с таким привычным школьным миром, где, как ни крути, провели большую часть жизни. Нет, это была еще не ностальгия, а некое подспудное смирение — скоро, очень скоро неловкие пальцы перевернут последнюю страницу школьного альбома. Отложат его, и…

И что там, за истертым порогом родимой десятилетки?

Легко смеяться и шутить в дружной компании, да еще при свете дня! А вечерами, когда тихо, и ты остаешься один на один с тревожными ожиданиями?

Эх, как хорошо было раньше… Никаких тебе забот и хлопот! Сходил в школу, сделал уроки? Всё!

«Мам, можно я погуляю?» — «Беги… Только не до темноты!»

Бежишь, да еще и стонешь, чуть манерно: когда ж каникулы? И они каждый год наступают — долгие, нескончаемые месяцы полной, чудесной свободы от ранних подъёмов, от школьного орднунга и дисциплины! А первого сентября словно ключи лязгают — пацанве, разболтавшейся за лето, закручивают гайки…

«Соколов, к доске!» — «Стыдно, Соколов. Садись, три…»

И вдруг, совершенно неожиданно, вгоняя тебя в смятение, у всего прежнего бытия истекает срок! Ты покидаешь такой знакомый, такой теплый, уютный мирок — и выходишь на волю.

А там холодно как-то, жестко, некомфортно… Зато — свобода! Десятки лет впереди — целая вечность! И как всё сложится, зависит уже не от папы с мамой, а от тебя самого.

Поступишь в вуз или устроишься на завод? Или погуляешь, перекантуешься до призыва? Целый веер возможностей перед тобой, хоть опрокинутую восьмерку малюй, смешной знак бесконечности…

— Привет! — к нашему столику приблудился Армен и плюхнулся на стул — тот аж взвизгнул, скребясь по кафельной плитке.

— Здорово, — отозвался Пашка, смакуя компот.

— Ты чего такой… — Резник лениво вздернул бровь. — Взъерошенный?

— Хотите, обрадую? — криво усмехнулся Ара. — Всё у нас будет — и последний звонок, и выпускной. А вот «Алые паруса»… Как это у Райкина… Йок!

— Чего это? — Паштет хмурился с недоверием во взоре.

— А того это! — со злостью выговорил Акопян. — Не будет их больше! Главное, двенадцать лет проводили, и ничего, а как наша очередь подошла — взяли и отменили!

Я досадливо крякнул, вспомнив уход гриновской феерии. И правда… Этот год — последний для легенды. Практичность одолела романтику…

— Да почему⁈ — возмутился Пашка. — Мы же тоже хотим!

— Все хотят… — уныло буркнул Армен. — Да обидно просто! В прошлом году были, в позапрошлом были, а в этом — всё!

— Не совсем так, Ара… — медленно выговорил я, словно набираясь решимости. — Уже два года парусник не заходит в Неву. Так только, концерт на стадионе…

Сумрачно глянув на меня, Сёма навалился на хлипкий стол.

— Кто хоть отменил?

— Ну, а кто еще, по-твоему? — забрюзжал Акопян. — Романов… Якобы из-за большого скопления молодёжи! Или просто к олимпиаде готовятся… Да какая нам разница! — скривился он.

А я задумался. «Алые паруса»… Это же сказка!

Выпускники кричат от радости вдоль набережной, а по Неве плывет шхуна под парусами цвета государственного флага, цвета пионерского галстука! И ей аккомпанирует целый симфонический оркестр, вживую наигрывая «Гимн великому городу» Глиэра…

Разве можно лишать сказки?

Решение вызрело во мне. Я допил компот, и сказал:

— Сегодня же займусь этим.

Большая перемена осып а́ лась секундами, истаивала минутами, но немножко времени еще было в запасе, и я мужественно перешагнул порог директорского кабинета. Тыблока на месте не оказалось, а Верочка, молоденькая секретарь-машинистка, ударно трудилась, выколачивая текст — рычажки бойко трещали по вздрагивавшему листу.

— Здрасьте! — обаятельно улыбнулся я. — Можно позвонить?

Верочка, сосредоточенно шевелившая пухлыми губками, подняла на меня прозрачные глаза, карие с зеленью, и энергично кивнула.

— Две минуты! — установила она дедлайн, растопырив пальчики буквой «V», и подхватилась, глянув на часики. — Ох… Если Татьяна Анатольевна будет спрашивать — я в столовой!

Цокая каблучками, секретарша просеменила за дверь, на миг впустив в приемную ребячий гвалт — и тишина. А я поспешно набрал номер Таневой. Терпеливо выслушивая протяжные гудки, медленно осел на стул. Ну же, ну…

С того конца провода донесся ясный щелчок, а затем слуха коснулось напряженное «Алло?» от инструктора обкома.

— Здравствуйте, Варвара! — торжественно вступил я. — Это…

— А я узнала, Андрей! — голос Таневой зазвучал легко и дружелюбно. — Привет! Тебе Вадима Антоновича дать?

— Нет-нет! — заспешил я, совершенно невольно пародируя Рубика Хачикяна: — Варвару Ивановну хочу!

Из трубки пролился жизнерадостный смех.

— Вот речь не мальчика, но мужа! Хи-хи… Слушаю!

— Варвара, мне нужно встретиться с Романовым…

— С Григорием Васильевичем? — в самом тоне «Вари из Шепетовки» улавливалось и уважение, и потаённая боязнь. — О, Андрей, это сложно…

— Понимаю! А вы бы не могли организовать мне пропуск в Смольный на завтра? От лица Вадима Антоновича? А я бы там уже сам, как-нибудь… Ну, попробую, хотя бы!

— Хм… — задумалась трубка. — А почему бы и нет? Ладно, сделаю!

Пятница, 18 мая. День

Ленинград, Смольный проезд

Ни в Мавзолее, ни в Смольном я не был ни разу. В детстве не довелось, а взрослому стало противно. Суровые формы Мавзолея притягивали дешевым любопытством, но стоило лишь вспомнить, как в День Победы прячут сей последний ленинский приют, как стыдливо прикрывают загородками то самое место, куда герои-фронтовики бросали стяги поверженного врага, до того мерзко на душе…

А ведь и Смольный в будущем не любим новыми властями. Неуютно либералам и демократам в бывшем штабе восстания! Чувствуют, наверное, что и они — «временные». А ну, как явится революционный матрос с «маузером»? Да гаркнет луженой глоткой: «Слазь! Кончилось ваше время!»

Но пока еще за этими колоннами — свои. Ленинградский обком КПСС.

Коротко выдохнув, я бочком проскользнул между выстроившихся «Волг», тускло поблескивавших черным лаком, и направил стопы к Смольному.

«Ходок к Романову…» — беглая усмешка изогнула мои губы, и увяла.

Откровенно говоря, я не верил, что смогу встретиться с «хозяином Ленинграда». Даже просто пересечься — это вряд ли. А уж поговорить, потолковать, сесть и рассудить… Нереально.

Сегодня мне нужно… Ну, как бы в разведку сходить, осмотреться хотя бы. Не получится «взять Смольный штурмом» — перейду к осаде. Подключу Афанасьева или Колякина, или даже Минцева, но аудиенции у первого секретаря добьюсь!

Дернув уголком рта, полез во внутренний карман пиджака — не забыл ли паспорт? С меня станется… А в краснокожей паспортине — пропуск.

Члены КПСС проходили в Смольный по партбилету, беспартийные — только по пропуску. Причем, заказывал его именно тот, к кому «не член» направлялся. Да мне бы только внутрь попасть…

Два крепких охранника на первом этаже, у главной лестницы, мигом срисовали меня, проверили документы и кивнули. Проходите, товарищ, не задерживайте…

Я и прошел, окунаясь в гулкое безмолвие.

В октябре 1917-го здесь стоял гомон и топот, лязгали затворы, красногвардеец в скрипучей кожанке бешено крутил магнето телефона и орал густым, прокуренным басом: «Алло, барышня! Дайте мне Кронштадт!»

А нынче солидную тишину присутствия нарушали еле слышные хлопки дверей, шорох шагов по красным дорожкам-«кремлёвкам», шелест важных бумаг и негромкие отголоски.

Здесь вершилась невидимая глазу работа. Отсюда исходили приказы, циркуляры, распоряжения, превращаясь в миллионы квадратных метров жилья или в тушки трески на прилавках «Ленмясорыбторга». Оплот советской власти.

Поднявшись на третий этаж, я едва успел свернуть налево, как вдруг по коридору забегали, засуетились невысокие, но плечистые качки, похожие, как горошины в стручке. Один такой накачанный, обтянутый дешевым костюмчиком, ухватил меня за плечи и, без особых церемоний, задвинул за колонну.

Прижатый к ее круглому боку, я соображал туго, но всё же до меня дошло — это «прикреплённые»! Охрана расчищает дорогу товарищу Романову. Видать, Григорий Васильевич с какого-нибудь заседания партхозактива шествует… Это я вовремя зашел!

Зверски скосив глаза, я углядел самого Романова — малорослого ладного мужичка в идеально пошитой «тройке», и в туфлях на высоких, сантиметров пяти, каблуках.

Взглянув на меня, он спокойно спросил «моего» охранника:

— Чего к нему привязались?

— Положено! — прогудел тот.

— Оставьте его в покое…

Еще секунда — и Романов двинулся дальше по коридору. А я, чувствуя, что хватка прикреплённого ослабла, громко сказал:

— Григорий Васильевич! Вообще-то, я к вам!

Первый секретарь Ленинградского обкома очень удивился. Остановив свое неторопливое шествие, он повернулся ко мне и спросил, вскидывая брови:

— Вот как? И по какому вопросу?

— По вопросу «Алых парусов»!

Охранник оставил меня в покое, и я поправил пиджак. А лицо у Романова, все еще хранившее следы удивления, разгладилось.

— А-а… Так это вы, тот математик… Андрей, кажется?

— Андрей Соколов, — отрекомендовался я. Разве что ножкой не шаркнул.

— Ну да, ну да… — задумавшись, первый секретарь повел рукой в приглашающем жесте: — Пойдемте, Андрей.

Сердце мое забухало, но виду я не подал, зашагал следом.

В самом конце коридора Романов свернул к своему кабинету. Кивнув помощникам в приемной, он скрылся за дверью, роняя:

— Заходите!

Сразу в кабинет меня не пустили — между дверьми в тамбуре, у пульта, усыпанного лампочками и кнопочками, сидел еще один прикрепленный, охраняя последний рубеж.

— Надень, — сказал он, протягивая мне войлочные тапки.

Я послушался, и телохран пропустил меня к Самому.

А кабинет у Самого не поражал величиной — всего в два окна, выходивших в сад Смольного. Стены по давнишней моде отделаны деревянными панелями, выше висело несколько картин — я узнал лишь полотно Серебрякова «Ленин в Смольном». Под ногами проминался громадный пушистый ковер белого цвета, а что за мебель стояла по сторонам, не запомнил. Шкаф, кажется, наличествовал.

Хозяин кабинета уже устроился на возвышении, за тумбами монументального стола, к которому примыкал другой, для совещаний — длинный, покрытый тяжелым зеленым сукном, обставленный готическими креслами с высокими спинками — их было десять или двенадцать.

А рядом с романовским столом, на отдельной стойке, покоился простенький с виду красный телефон с надписью от руки: «Брежнев».

— Присаживайся, Андрей, — молвил Григорий Васильевич, хрустя полупрозрачными распечатками в папке и не поднимая головы. — И что же не так с «Алыми парусами»?

— Их не стало, — сухо сказал я и развил мысль: — Концерт на стадионе имени Кирова в последние два года — это, может, и хорошо, но, заметьте, выпускники после концерта всё равно спешили на Дворцовую набережную, надеясь увидеть корабль под алыми парусами! Ведь это воспоминание навсегда — доброе и по-настоящему романтическое!

Романов внимательно выслушал меня, даже не поморщившись от юношеской пылкости. Облокотившись на стол, он сцепил пальцы, и заговорил:

— Послушайте, Андрей… Будь вы обычным школьником, я бы даже не стал с вами разговаривать. Некогда, знаете ли, дел полно — и это действительно так. Но вы, товарищ Соколов, — персек произнес это без тени улыбки, — вышли в лидеры всесоюзного поискового движения. А это, согласитесь, и возможности расширяет, и накладывает определенные обязательства. Что же до «Алых парусов»… Если честно, к романтике я отношусь довольно равнодушно, будь она деланной или натуральной. Но если для вас лично, и для всех выпускников Ленинграда это действительно важно… Возьмитесь сами, Андрей! Возьмитесь, и организуйте «Алые паруса»! Сразу оговорюсь: помогать вам я не стану, но и мешать не буду. Договорились?

— Договорились! — твердо ответил я.

Первый секретарь протянул мне руку, и я крепко пожал ее.

Воскресенье, 20 мая. День

Ленинград, Сестрорецкий район

Кряжистые дубы не кланялись ветру, стояли крепко, лишь шуршали жесткими, кожистыми листьями, выражая свое древесное недовольство. За толстыми стволами стелилась песчаная полоса пляжа — волны откатывались, загребая струящийся песок, играли с ним, мутя воду, чтобы вновь нахлынуть, возвращая суше отобранное.

— Холодная еще! — шумно вздохнул Геша, неверно поняв мое внимание. — Ты летом приезжай, к июлю точно прогреется!

— Ладно! — засмеялся я, шлепая ладонью по растрескавшейся коре. — Я даже и не знал, что у нас такие растут, и прямо на берегу! Только на Дальнем Востоке видел дубравы — они там вдоль всего Японского моря. А тут… Вон, какие вымахали!

— А ты думал! — с гордостью подтвердил Геннадий со смешной фамилией Бубликов.

Даже не то, что смешной… Просто в его коренастой фигуре и загорелом лице с усами скобкой читалось нечто сильное, необузданное, пиратское! Но эта «тайная» сторона работяги с Сестрорецкого инструментального завода, токаря 5-го разряда, раскрывалась в Бубликове лишь в отпуске, да по выходным, когда он выдергивал из дому свой экипаж — двух лопоухих и конопатых пэтэушников — и поднимался на борт яхты «Корсар».

Впрочем, фразочка «поднимался на борт» здесь не годится. Скорей уж, спрыгивал на борт с дощатых мостков…

— Тут к нам один «прохвессор» приезжал, — грубоватый Гешин басок распугал мои мысли, — лекцию читал во Дворце культуры. Ага… Вот, мол, Пётру Первому дюже понравилось в наших местах! Он тут и дворец себе отгрохал, и дубы велел насадить для корабельных дел… Ну, да, дворец тут стоял когда-то, а что касается дубов, так это полная ерунда! Я, помню, хотел того «прохвессора» сводить в чащу и показать дубы, которым четыреста лет в обед. Их-то кто сажал? Иоанн Грозный? А есть и вовсе великанищи, годиков под шестьсот! Ну, ладно… Пошли, Дюха, покажу нашу флотилию, хе-хе…

— Пошли! — ответил я с готовностью.

Геша был из тех людей, что располагали к себе сразу и целиком. Мы, можно сказать, подружились в тот же момент, когда и познакомились. Хотя и не сказать, что Бубликов так уж прост. Больше всего к нему липнет химеричный статус «рабочая интеллигенция». Мне даже кажется, что Геша порой искусно маскируется под пролетария, недалекого трудягу, ценящего футбол и раков к пиву.

Я усмехнулся, вспомнив Софи, молоденькую медичку, серьезно разбиравшуюся в творчестве прерафаэлитов…

— Помню, мне давали квартиру на Сикейроса, в новеньком «корабле», — заговорил Бубликов, тяжеловато, по-моряцки ступая рядом. — Но я отказался! Опять в тесноту, да подальше от свежего воздуха, от Балтики? Да ну!

— Понимаю, — серьезно кивнул я.

Мы шагали по аллее старинного парка «Дубки», где финский дот, изъеденный прямыми попаданиями, соседствовал с крепостными валами петровских времен. А зелени-то, зелени… Листвяной запах смешивался с морским «слабосолёным»…

Благорастворение воздухов.

— Вон, видно уже нашу пристань! — оживился Геша, и посерьезнел. — Народ у нас понимающий, Дюха, так ты… знаешь… не проси ничего. Просто объясни, что да как. Ущучил?

— Пон я́л, — улыбнулся я.

Мы вышли на «лукоморье», где у мостков покачивались четыре одномачтовых яхточки. Их команды в закатанных до колена штанах и выгоревших тельняшках, копошились на палубах и дощатых пирсах, «примеряя» корабликам паруса.

Ближе всего к нам мотал голой мачтой «Корсар». За ним терлись бортами о плетенные кранцы «Викинг», «Мираж» и «Скиф». Флотилия!

— Здравия желаю, товарищи адмиралы! — весело заорал Геша.

— О-о! Явился, не запылился! — ответили голоса вразнобой.

— Водитель фрегатов!

— Покоритель морёв и акиянов!

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

Осклабясь, из-за чего сходство с киношным пиратом резко усилилось, Бубликов затопал по гулким доскам.

— Адмиралы, знакомьтесь! Генерал от математики Андрей Соколов! — взяв внушительную паузу, Геша закончил обычным голосом: — Дюха собрал и похоронил по-человечески больше взвода красноармейцев — тех, что в войну погиб. Солдат, офицеров…

— Ну, Геш… Я ж не один был.

Мой укоризненный взгляд на Бубликова не подействовал, а вот «адмиралы» по очереди пожали мне руку. Их ладони были сухими и жесткими.

— Максим, — представился коротко стриженный, но давно небритый яхтсмен. — Так вы как… Откапывали кости, что ли? А глубоко?

— Верховых только, — ответил я. — На штык лопаты, на пару штыков…

— Глеб, — отрекомендовался сухопарый, жилистый товарищ, чьи лохмы забавно обтягивала кепочка с оранжевым пластмассовым козырьком и выцветшей надписью «Турист». — Видел тебя по телику.

— Виктор. — Мосластые пальцы третьего «адмирала» осторожно пожали мои. — В гости? Или по делам?

— А как примете! — отшутился я, и собрался. — Позавчера мне повезло — смог переговорить с Романовым. У меня же летом выпускной, а тут, как назло, «Алые паруса» отменили! Ну, пробовал уговорить Григория Васильевича, а он меня выслушал, и… В общем, «Алые паруса» ему не нужны, но если уж нам они так дороги, то беритесь, и сами проводите!

— Так и сказал? — прищурился Максим.

— Так и сказал. Помогать не будет, но и мешать — тоже. Его слова.

— А мы уже два года свои «Алые паруса» поднимаем, — подал голос Геша. — Самодеятельность, конечно, но…

— Вот поэтому я и здесь, у вас! — у меня получилось сказать это с чувством. — Знаете… К Романову можно относиться по-всякому, но он всегда выполняет свои обещания. И, раз уж мы с ним, так вот, договорились, то мне просто необходимо вернуть «Алые паруса»! Иначе не только в Смольном, но даже в школе меня перестанут уважать, перестанут верить моему слову! Понимаете? И двадцать пятого июня… м-м… не буду переносить на двадцать восьмое… Короче, двадцать пятого «Алые паруса» состоятся обязательно! Вопрос в том, каким выйдет праздник. Я планирую действовать по старым, проверенным, уже как бы традиционным сценариям. Обязательно будет симфонический оркестр! Будут цветные прожектора и салют над Невой. Но главное — паруса! Не получается с большим… ну, хотя бы двухмачтовым кораблем, и не надо — его заменят яхты! Восемь яхт, шесть, да хотя бы четыре! И уж тут всё зависит от вас, товарищи «адмиралы».

Яхтсмены переглянулись.

— Да я, в принципе, не против… — Виктор пожал широкими костлявыми плечами. — Но ты же сам видишь, какая у нас эскадра…

Стайка вихрастых подростков, что топталась за спинами «адмиралов», глухо зароптала.

— Нормальная у нас эскадра! — добавил одинокий голос после короткой паузы.

— Цыц! — добродушно вытолкнул Глеб. — Салагам слова не давали.

— Андрей… — осторожно начал Максим. — А в Центральном яхт-клубе был? Мы-то от завода, а центровые — от ВЦСПС. Шхуна «Ленинград», вроде, ихняя…

— Был, — кивнул я. — «Ленинград» чинится, и это надолго, а другая шхуна, «Кодор» — у нахимовцев. И они ее даже на полдня не одолжат — плаванья расписаны чуть ли не на год вперед… Только зря вы на эскадру бочку катите, — улыбнулся я, и решил блеснуть: — Швертботы?

— Ха! — презрительно выпятил губу рыжий отрок. — Три бермудских шлюпа с топовым стакселем, а «Корсар» и вовсе тендер — на нем, впереди стакселя, можно кливер поднять!

— О как! — со значением сказал Глеб, и переглянулся с «адмиралами». — Ну, что?

— Да я, в принципе, «за»… — шибко почесал в затылке Виктор.

— Я тоже, — мигом поддакнул Геша.

— За! — веско припечатал Максим.

— Ну, и я, как все! — тряхнул космами Глеб. — Только чтоб оркестр был! И паруса чтоб по-настоящему алые, а не с подсветкой!

— Договорились! — улыбнулся я, пожимая руки всему «комсоставу».

Сильный порыв ветра зашершавил водную гладь — залив покрылся рябью, словно мурашками, а дубняк дружно зашелестел, как будто хлопая мне в лапчатые листья.