Спасти СССР. Легализация

Глава 11

Понедельник, 14 мая. Утро

Ленинград, улица Гастелло

У Эфраима Шамира отсутствовали особые приметы — он сам был большой, очень большой приметой. Чуть ли не двух метров росту, с широченными покатыми плечами, шея на которых почти не выделялась, прячась за тремя подбородками, Шамир больше всего напоминал гигантский колобок. Даже громадного размера ножищи, могучие, но короткие, и мускулистые лапищи не исправляли это впечатление.

«Да-а… Не завести мне любовницу… — шутил он, уныло вздыхая и отводя зоркие глаза. — В шкафу не спрячусь — не влезу!»

Правда, все, кто встречал Эфраима на улицах, не отличались наблюдательностью. А ведь могли бы заметить, что его огромное брюхо не колышется студенисто и дрябло, как у всякого толстяка, да и движения у Шамира точные, выверенные — обильная шарообразная плоть «моссадовца» скопила в себе чудовищную силу, непомерную бычью мощь.

Люди недалекие привычно восхищаются львом, грозно рыкающим в саванне, но умный «царь зверей» обязательно уступит дорогу разгневанному буйволу. А глупый…

А глупого бык растопчет или вздернет на рога.

Впрочем, Эфраим, родившийся на Украине, был не прост, сочетая и русскую смекалку, и еврейскую хитрость. Он обожал притворяться этаким добродушным пузаном, неуклюжим увальнем — и враг частенько принимал видимость за действительность. А зря…

…Кряхтя и отдуваясь, Шамир вылез из «Волги» с шашечками, перехватывая насмешливый взгляд таксиста, и недовольно сжал губы — он настолько вжился в роль брюхана, что уже не «отпускал» себя. Да и ладно…

Он в СССР, а не где-нибудь. Стоит ему выйти из образа тучного интуриста, как это вызовет подозрения. Ну, если занудно придираться к словам — может вызвать. Какой-нибудь глазастый парниша из «семёрки» доложит по инстанции, и к «Хейнриху фон Заугеру, гражданину Австрии» присмотрятся внимательней и строже…

А оно ему надо?

Эфраим набрал воздуху в необъятную грудь, чуя слабенький, робкий аромат сирени, начавшей зацветать. Ближе к лету и белым ночам запах станет буйным, переполняя парки и скверы, сквозя по улицам благовонным ветром, но именно сейчас он наиболее приятен, поскольку нежен и едва уловим.

Щурясь, Шамир глянул в ясное небо. Надо же… Всякий раз, бывая в Питере, он заставал над собою скучную хмарь, набрасывавшую на улицы все оттенки серого. Конечно, если подумать, не его это дело — шнырять по советским градам и весям. В «Мецаде»[1] хватает шустрых мальчуганов, но сидеть на одном месте, пускай даже в отдельном кабинете… Вот это точно не его!

Валко шагая, Эфраим выбрался на угол Московского проспекта, и протиснул свое тулово в двери кафе «Роза Ветров».[2]

Хитроумный Фима Вайзель уже ждал его, скучая за отдельным столиком. С виду Ефим Лейбович раздобрел, округлился, но рядом с ним…

Шамир усмехнулся: «Худоба!»

С сомнением глянув на тонконогий стул, он опасливо присел, кивая связному.

— Надо что-нибудь заказать… — неуверенно проговорил Фима, оглядываясь на жующих посетителей.

— Да, — согласился Эфраим, — не будем выделяться. Возьми и на меня, чего попроще… Не знаю… Макароны, котлетку или две… — на вопросительный взгляд Вайзеля он усмехнулся: — Знаешь, я за жизнь столько свинины навернул, что… Тащи, что есть!

Простенькое яство пришлось Шамиру по вкусу. Макароны не слиплись в слизкую серую массу, а в котлетках, обсыпанных сухарной крошкой, хоть и чувствовался хлеб, но мяса хватало.

— Что по теме «Машиах»? — выговорил он, расправляясь с макаронными изделиями. Неужто «аль денте»? Надо же…

— Особо… — затянул Вайзель. — Ничего нового. Однако Соколов матереет и набирает вес. Я даже подумал… А случайна ли его известность?

— Хм… — промычал Эфраим, с интересом взглядывая на Фиму. — Полагаешь, это… как бы система защиты?

— Да… — вымолвил Фима с остаточным сомнением. — Соколов работает на Министерство обороны — это прозвучало в какой-то телепередаче… На космос, на Госплан… То есть, он действительно сильный математик, и у него блестящая будущность. Ну, и зачем тогда целый год терять, доказывая теорему Ферма? Чего для? Ради славы? Т а́ к ведь получается?

— Очень даже может быть… — медленно протянул Шамир, накалывая последний кусочек. — Ты имеешь в виду, что этот фактор может затруднить эксфильтрацию… э-э… «Сенатора»?

Вайзель ехидно улыбнулся, незаметно оглядев кафе.

— Будь проще, хе-хе! Эксфильтрация… Обычное похищение! Но… Нет, меня смущает другое. Лично я верю в «ленинградского пророка». Знаю, что он есть! И пускай озабоченные раввины спорят, течет ли в его жилах кровь Давидова, меня не интересуют все эти религиозные извраты да выверты. Я хочу понять, на того ли мы ведем охоту! «Сенатор» и этот мальчик, Андрей Соколов — один и тот же человек? Или у нас в запасе сплошь рассуждения, а доказательств — с воробьиную погадку?

— Фима, пусть тебя не волнует этих глупостей! — ухмыльнулся Эфраим, сыто рокоча. — Это не наш уровень — и слава богу. — Его взгляд обрел цепкость. — Из твоей записки я понял, что возникла проблема…

Вайзель крякнул и сморщил лицо.

— «Пастор» объявился, — сообщил он вполголоса. — Звонил вчера. Сказал, что видел тебя — и хочет поговорить…

— Перебьется! — буркнул Шамир. — Послезавтра я вылетаю в Вену, и меньше всего хочу запачкаться, общаясь с этим уголовником! Вот что… Пока не забыл. Насчет эксфильтрации… Американцы планируют ее на лето, а мы обкатываем одну идейку — перехватить объект, пока цэрэушники будут отвлекать на себя оперов из КГБ!

— Ого… — уважительно вымолвил Фима. — Лихо!

— Стараемся! — фыркнул Эфраим.

Обсудив детали и даты миссии, оба с облегчением откинулись на фанерные спинки.

— Последний вопрос… — с запинкой выговорил Вайзель. — Как, все-таки, поступить с «Пастором»?

— Убрать! — отрезал Шамир.

Вторник, 15 мая. Ближе к вечеру

Ленинград, Измайловский проспект

Сегодня у парадного реяла всего одна девица. Она выглядела до того робкой и несчастной, что я сжалился над нею и расписался на обложке «Смены». Судя по дырочкам, журнал стяжали из библиотечной подшивки…

На что только не пойдешь, чтобы стать ближе к кумиру и причаститься его славы!

Отмахивая портфелем, я взлетел на этаж и торопливо перешагнул порог. Папа уже был дома, а вот мамин плащик не обвисал на вешалке. Ну, и ладно…

Скинув туфли, я мигом подцепил тапки и сунулся в комнату — по телику шли вести с полей.

Отец, развалившийся в кресле, улыбнулся, зубасто расщепляя бороду:

— Эк тебя разобрало… Поешь. Трансляция минут через десять.

— Успел! — отзеркалил я его улыбку, и метнулся на кухню.

Суп с фрикадельками даже разогревать не стал. Съел, какой томился в кастрюле — едва теплый. А сырничек, обильно умастив сметанкой, смолол без спешки. Правда, стоя, как на фуршете — томительное нетерпение не отпускало.

«Международное совещание по экономической взаимопомощи и сотрудничеству» начало свою работу еще в десять утра, но прямой трансляции не велось — наверное, отдельные темы обсуждались в закрытом режиме.

И нынче полстраны дожидается, когда же часики натикают полшестого — и выйдет спецвыпуск новостей, тезисная выжимка «GreatSummit», как выразился «Голос Америки». Ну, так даже лучше, шесть часов прямого эфира я бы не высидел…

Хотя понятно было, что Большое Совещание всего лишь торжественный финал, а ту огромную закулисную работу, длившуюся с самой зимы, никто нам не покажет. Еще Брежнев был жив-здоров, а министры и генеральные директора, дипломаты и партийные деятели уже резво сновали между Москвой и Берлином, Москвой и Прагой, Софией, Будапештом, Гаваной…

Однажды в новостях мелькнул озабоченный Фидель, а уж Милевский светился регулярно. За три месяца военного положения всё в Польше более-менее утряслось. Рядовые поляки, напуганные беспределом, шарахались от оппозиции, как интеллигент от гопника, а «партийный бетон» затеял перерегистрацию членов ПОРП, да не простую, а с элементами чистки от «чуждых элементов»…

…Из комнаты донесся державный наигрыш «Интервидения», и я живо составил компанию папе.

— Все решения давно приняты… — благодушно проворчал он.

— Но мы-то не знаем, какие! — подхватил я.

— Так именно!

И вот динамики передали глухой шум Дворца съездов — тысячи людей в огромном зале устраивались, переговаривались, азартно спорили, жестами помогая речи. Интересно, что задник на сцене оставался прежним, со знакомым профилем Ленина, но вот обширного президиума не стало — даже члены Политбюро пересели в первые ряды. Один этот демократический «неформат» возбуждал любопытство.

Многоязыкий говор, что накатывал волнами, неожиданно стих — и разошелся бурными аплодисментами. На сцену поднялся Громыко в синем костюме, с галстуком в тон, а выглядел Андрей Андреевич как всегда — деловитым и слегка нахмуренным, словно чем-то недовольным. Заняв трибуну, он спокойно оглядел зал, и ряд микрофонов донес его глуховатый голос:

— Товарищи! Мы решили упростить наше совещание, лишить его внешней торжественности, хоть это и нарушает давние традиции. Зато позволяет сосредоточиться на деле. Да и праздновать пока что нечего. После многих встреч, после долгих и упорных согласований и корректировок, мы выработали план преобразований, который, с чьей-то легкой руки, уже прозвали «планом Косыгина»… Что ж, соглашусь! — вскинув голову, генеральный секретарь выпрямился, и как будто подрос. — Действительно, Алексей Николаевич был единственным из советского руководства, кто всю жизнь пытался развивать, совершенствовать управление народным хозяйством. Если грубо и зримо, не обращая внимания на многие тома обоснований и расчетов, то «план Косыгина» представляет собой список мероприятий, расписанных по годам. Ответственные лица назначены, средства выделены. Но теперь перед нами встает куда более сложная и ответственная задача — претворить принятые решения в жизнь! Скажу пару слов лишь о тех из них, к которым приложил руку я лично…

Громыко пошелестел распечатками, и отложил их.

— На мой взгляд, — продолжил он, — основной успех, достигнутый нами за последний год, заключается в следующем: начато реальное преобразование СЭВ в Восточный Общий рынок, а это реальная интеграция социалистического содружества с населением в полмиллиарда человек! Сейчас мы отлаживаем единую финансовую систему с использованием рубля в качестве общей валюты, а различные законы, регламенты и тому подобные документы приводим, если можно так выразиться, к единому знаменателю. В принципе, — генсек оторвался от бумаг и заговорил обычным голосом, как бы делясь добрыми вестями, — обновленный СЭВ уже заработал, уже дает солидную прибавку бюджетам наших стран! Действуют Международный инвестиционный банк и Международный банк экономического сотрудничества… В число стран-членов СЭВ вернулась Албания, присоединилась Югославия, ранее бывшая ассоциированным членом… Большой интерес наш Восточный Общий рынок вызывает у Мексики, Ирака, КНДР, Финляндии… — Выдержав маленькую паузу, он вернулся к сухому официальному тону: — Коснусь мирных инициатив Советского Союза. Нас нередко винили в росте международной напряженности, но теперь всё чаще слышна иная критика. Курс СССР на деконфликтацию с Западом рассматривают порой, как сдачу позиций и непротивление злу. Да, мы значительно сократили численность наших Вооруженных сил, зато смогли обеспечить офицеров достойным жильем даже в дальних гарнизонах, значительно улучшили логистику и снабжение. К тому же, критики упускают главное — в современных боевых действиях воюют не числом, а умением. Умением не только стратегов и тактиков, но и ученых, инженеров, конструкторов. А уж в этом нам равных нет! Спущен на воду тяжелый атомный крейсер «Киров», заложен второй корабль того же типа — «Фрунзе». Строятся сверхзвуковые стратегические бомбардировщики-ракетоносцы «Ту-160»… Да у нас много чего строится! Однако мы не позволим втягивать нас в гонку вооружений, а всем любителям испытывать Советский Союз на прочность дадим скорый и жесткий отпор. Но хотят ли русские войны? Нет! У нас иные планы — жить, работать, учиться, растить детей и внуков!

Переждав рукоплесканья, Андрей Андреевич обвел взглядом зал, и выдал:

— Экономическая борьба — вот нынешний фронт, где мы пока отступаем. Как нам перейти в наступление? Как добиться бескровной победы? Предоставляю слово Николаю Владимировичу Талызину, председателю Совета Министров…

Талызин, невысокий, плотный живчик, ловко поднялся на трибуну, и в этот момент зазвонил телефон.

— Красотки, небось! — хихикнул папа.

Поминая прекрасный пол нехорошими словами, я выскочил в прихожку.

— Алё?

— Андрей? — оживленно заговорила трубка. — Не помешал?

— Леонид Витальевич, — чистосердечно сказал я, — когда это вы мешали?

На том конце провода засмеялись.

— Просто не с кем поделиться, Андрей! Никак успокоиться не могу, всё бурлит внутри, кипит и булькает, как в чайнике! Я только что из Кремля, и… Мою систему оптимального распределения ресурсов приняли! На самом высоком уровне!

— Здорово! — обрадовался я. — И что теперь? Я имею в виду, что дальше?

— Ну, на днях буду встречаться с Андроповым, он же руководит Госснабом… Будем этот госкомитет скрещивать с системой товарно-сырьевых бирж — постепенно, но последовательно!

— Ох, и шуму будет… — озаботился я.

— О, и еще какого! Сопротивление ожидается бешеное, на всех уровнях — от продснаба до ЦК! Но, если ничего не делать… Пропадем!

— Это точно… — медленно проговорил я, и спохватился: — Удачи вам, Леонид Витальевич!

— Да! — жизнерадостно ответила трубка. — Без фактора удачи житейские уравнения не решаются! До свиданья, Андрей!

— До свиданья!

Бесцельно покрутившись между прихожей и кухней, я вернулся в комнату.

— Канторович звонил.

— Я так и понял. — Отец покосился на меня. — Страшно?

— Ну-у… — затянул я, глядя на экран. — Не сказать, чтобы очень, но… Тревожно как-то.

Папа кивнул, разворачиваясь к телику.

— … По сути, наши министерства и главки — те же монополии, крайне громоздкие, неэффективные и неповоротливые организации, — внушительно говорил Талызин, заглядывая в бумажки. — Если уж в капстранах разукрупняют синдикаты и тресты, то нам и подавно нужно заняться тем же, иначе элементы рынка, вроде социалистической конкуренции, просто не заработают. Первыми демонополизации… хм… дождутся министерства черной и цветной металлургии, автомобильной, химической, пищевой и легкой промышленности. Однако «отнять и поделить» — давно не наш метод. Я бы выдвинул иной лозунг: «Прибавлять, чтобы преумножить»! Как часть «плана Косыгина», нами разработана целевая программа на XI пятилетку, которая предусматривает создание особых межотраслевых объединений — финансово-промышленных групп, отдаленно похожих на японские «дзайбацу» или корейские «чеболи», только на основе государственной и кооперативной собственности. Советские ФПГ будут призваны решать четыре первоочередные задачи: активизировать преобразования в народном хозяйстве, улучшать инвестиционную ситуацию, развивать конкурентоспособность отечественных товаров, ускорять научно-технический прогресс… — Замешкавшись, Предсовмина глянул в свою шпаргалку. — Так… Товарищи… У меня тут дальше цифры, много цифр… Хм. Знаете, я думаю, что желающие ознакомиться с достигнутыми и запланированными показателями смогут это сделать из материалов совещания… А я попробую коротко обрисовать всё громадьё наших планов. Ну, чтобы понять, сколько у нас проблем, не обязательно быть председателем Совета Министров! Да, проблем хватает, но избавиться от них не всегда легко и просто. Например, пресловутая уравниловка. Как только предприятия обретут возможность самим устанавливать и размер зарплаты, и штатное расписание, никто не будет выдавать одинаковые получку и аванс, что работяге, что выпивохе! Нормальный директор сразу избавится от бракоделов и прогульщиков…

Зал загудел.

— Да, товарищи! — повысил голос Талызин. — Рыночные элементы предполагают не только хорошо оплачиваемые рабочие места, но и безработицу. Но трудящимся она не грозит! Кстати, — улыбнулся он, — этот нюанс вызвал наиболее долгие споры в ВЦСПС, но нам удалось-таки достичь взаимопонимания. Суть проста. Никакие перемены не отнимут у нас восьмичасовой рабочий день, оплачиваемый отпуск или больничный. Все наши завоевания будут сохранены! А что касается заработной платы… Хороший работник только выиграет от реформ, а вот плохой… — Предсовмина развел руками. — Либо он станет на путь исправления, либо получит расчет! Видите, как всё просто… На этом фоне проблема тотального дефицита кажется и вовсе нерешаемой, но это не так. Мы уже исправляем ошибки в планировании, в производстве, в распределении. Причем, иногда, чтобы переломить ситуацию, вынуждены обращаться в милицию или ОБХСС…

По залу зашелестели смешки.

— Да, товарищи… Строятся новые заводы, в том числе коллегами из ГДР, Венгрии, Чехословакии… Положение выправится в самом ближайшем будущем, это я вам гарантирую. Меня, если честно, куда больше занимают проблемы вечные…

С чувством юмора у делегатов всё было в порядке — смех разошелся волнами.

— Остановлюсь на дорогах, — тонко улыбнулся Предсовмина. — Уже в этом году начнется строительство сразу нескольких автострад: самой длинной, Ленинград — Владивосток, и нескольких трасс покороче: Москва — Сухуми, Оренбург — Ташкент, Мурманск — Калининград…

Папа серьезно посмотрел на меня.

— Веришь?

— Очень хочется! — вытолкнул я.

Там же, позже

Стемнело поздно, в половине десятого. Я раздернул занавески и приоткрыл форточку — вечерний воздух опадал переливом свежести, вороша волосы и будто остужая беспокойные мысли.

Окна в доме напротив светились, волнистыми складками тюля размывая нескромные тайны. Прокатила легковушка — у поворота накалились угольями «стопы», а вздрагивавшие лучи фар описали широкую дугу, подметая асфальт.

Я длинно вздохнул. Растревожило меня Большое Совещание…

Или это во мне верх берёт мерзкий старикашка, записной пессимист, у которого по жизни и радости-то не осталось, так, сплошное злорадство?

Раньше я боялся, что Громыко со товарищи обойдутся полумерами, да говорильней, как Горбачев в мое время. Бросил в массы звонкий лозунг «Перестройка!», словно подачку, и всё на этом. Ни четких планов, ни финансирования, ни конкретных дел. Лишь «чисто конкретные» распад, развал, разруха…

Но сейчас-то вроде всё по уму, всё путем! Вон, товарищ Машеров предложил создать партийные округа — они-де не будут совпадать с границами областей и краёв, заменят обкомы с крайкомами. Вот кумовство и зачахнет… Приняли. Постановили.

Жаль, что Петр Миронович на большее не решился — вообще отрезать республиканские компартии, как лишнюю сущность! Одна страна — одна партия!

Или, вон, Канторович справляет праздник души. А мыслимое ли дело — приучить наш партхозактив платить за ресурсы? За воду в кране, за электричество в розетке, за тепло в батареях? Ответ отрицательный…

Это здорово — разукрупнить, демонополизировать, и пускай предприятия сами между собой договариваются! Закупаются в Госснабе, назначают цену на продукцию… Вот только что-то мне подсказывает — стоимость будет только расти. А вот угонится ли зарплата за ценами?

Будем в метро ездить не за пятачок, а за двадцать копеек, а булку покупать не за двадцать две, а за пятьдесят! Зато дефицит отомрет, как хвост в процессе эволюции… Ой ли?

Нет, конечно, на первых порах нам здорово помогут поставки из Чехословакии, из ГДР, из Югославии. Даже из Монголии — там шьют приличные дубленки… Но ведь импорт тоже недешев!

А дождемся ли той чудесной поры, когда советские обувные да швейные фабрики завалят прилавки модными сапожками или вожделенными синими штанами — джинсами?

Правильно я папе сказал — очень хочется верить, что всё может раскрутиться, если приложить и ум, и волю — от Москвы до самых, до окраин… И тогда мой взлелеянный План реализуется сам по себе!

«Ага, щас, дождёшься…» — я покусал губу, добравшись до главной мысли, что весь день не давала покою…

…Вначале была инфильтрация — меня крепко приложило лбом о кафель в ванной, и XXI век остался лишь в памяти. Потом пошла адаптация…

Внедриться в «эпоху застоя» получилось без особых огрехов, я снова стал своим в этом мире, в этом времени. Разобрался с жизнью, осмотрелся и понял, что надо пробиваться наверх, ибо «низы» сами ничего не решат. Или ты останешься одним из массы, дожидаясь, пока тебе укажут светлый путь, или сам поведешь за собой.

И начался этап… Как бы его назвать, поточнее, да покрасивше… Ну, хотя бы манифестацией. Да. Я заявил о себе! Стал расти, пока не реализовался в математике и — немного — в политике.

А нынешняя фаза тогда какова? Пожалуй, легализация… Да, именно так!

Я оканчиваю школу, поступаю в матмех — и взбираюсь повыше, по линии ВЛКСМ или КПСС… Нет, не расстанусь с комсомолом!

То есть, мне можно — и нужно! — будет самому добиваться перемен, как я их понимаю, максимально приближая желанное будущее — но легально, а не тайно!

Вышел из тени? Вот, и покажи, на что способен. Докажи делом правильные слова! Собирай соратников — и веди! Куда? Вперед!

«А если впереди маячат баррикады? — мрачно усмехнулся я, натужно, из принципа споря сам с собою. — Хм… Ну, и что? Ты же знаешь, на какой стороне правда. Там и стой! До последнего… Хотя кто его знает, это будущее? Слишком сильно изменилась реальность, от послезнания всё меньше толку. Может, и не дойдет до баррикад…»

Разгоряченный лоб прижался к холодному стеклу.

«Тогда… — метнулась мысль. — Тогда с подметными письмами надо завязывать. И со звонками. А „Сенатор“ должен исчезнуть!»

— Да! — выдохнул я, ликуя. — Всё, меня нет!

Поколотив воздух от избытка чувств, и отправив тень в нокаут, я юркнул под одеяло. Мелькнуло сожаление, что полночи проворочаюсь, да куда там! Сон навалился, как нежная любовница, уводя в края смутных образов…

[1] Управление специальных операций «Моссада».

[2] В 1977 году в «Розу Ветров» певцом устроился Михаил Чистяков, бывший вокалист группы «Земляне». В тот же год барменом «Розы» стал никому не известный паренёк из Великих Лук — Николай Гавриленков, а вышибалой — Владимир Кумарин, наглый и шустрый студент из Тамбова.

Как там писал Иван Антонович в прологе «Лезвия бритвы»?..

«Если проследить всю цепь, а затем распутать начальные ее нити, можно прийти к некоему отправному моменту, послужившему как бы спусковым крючком или замыкающей кнопкой. Отсюда начинается долгий ряд событий, неизбежно долженствующих сблизить совершенно чужих людей, живущих в разных местах нашей планеты, и заставить их действовать совместно, враждуя или дружа, любя или ненавидя, в общих исканиях одной и той же цели…»

Результатом «сближения» упомянутой выше троицы стало образование Тамбовской ОПГ, терроризировавшей Питер все 1990-е годы — в нашей реальной истории. Повторится ли то же самое в АИ — вопрос открытый…