Спасти СССР. Легализация

Глава 5

Вторник, 24 апреля. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

— Напомню, что арккосинус не является ни чётной, ни нечётной функцией, поэтому знак «минус» у аргумента арккосинуса так и оставляем… — Светлана Павловна писала на доске размашисто и стремительно, постукивая мелком. — Получаем… «Икс» равно плюс-минус арккосинус минус две третьих… плюс два умножить на пи-эн…

Подперев щеку кулаком, я внимательно следил за быстрыми плавными изгибами Биссектрисы, не утратившей девичьей стройности, за усилиями и спадами напряжения ее узкой спины. А складки на простеньком платье то в одну сторону перекашиваются, то в другую…

Мне было скучно. Любой известный литератор вёл бы себя точно также на уроке чистописания. Он-то давным-давно усвоил, как выводятся палочки, крючочки и петельки, даже романы из них складывает.

Наверное, я бы мог и пропускать уроки, но не хотелось выделяться, держаться наособицу. И дело даже не в императивном «не отрываться от коллектива». Мне просто стали драгоценны последние школьные месяцы. Последние!

Два года тому назад я чувствовал себя агентом под прикрытием возраста, нелегалом, внедрившимся к полузабытым одноклассникам, а сейчас…

А сейчас вжился в их дружную, шумную компанию, и мне не хочется с ними расставаться. Но придется. Отзвенит последний звонок, отойдут в прошлое экзамены, угаснут ноты школьного вальса… И всё. Разойдёмся мы, разъедемся…

Удивительно, но даже меня пугает предстоящая взрослая жизнь! Как всё сложится, что сбудется? У Пашки с Иркой, у Яси, у Томы, у Кузи? А у меня, у самого — как? И с кем?

Знать не знаю, ведать не ведаю! Прошлое меняется, чем дальше — дольше! — тем круче. И я гоню от себя мысли о Томе, о Наташе, безжалостно обрываю приятные фантазии, ибо помню первейшую заповедь врача: не навреди!

«Делай, что должен. Будет, что суждено», — чеканная формулировка…

…Уловив взмах с соседней парты, я мягко припечатал ладонью записку, прилетевшую от Кузи. Развернул, созерцая, как шевелятся лопатки Биссектрисы, и прочел:

«Видела вчера Светлану Витальевну. Зовет всех в клуб, сегодня в три. Обещала какой-то сюрприз. С девчонками я уже поговорила. А ты придешь?»

Обернувшись, я утвердительно качнул головой. Наташа, улыбаясь в манере царственной особы, милостиво кивнула.

Тот же день, позже

Ленинград, проспект Газа

Широка страна моя родная…

Когда в городе Ленина, на тутошних реках и каналах пора ледохода настаёт, где-нибудь по Ташкенту растекается душный запах сирени.

Апрель для мест, где ночи белы, схож с осенним предзимьем — уже и дожди прошли, и листва опала, а снега всё нет. Деревья и дома замирают в тревожном ожидании стужи…

Только в апреле иной спор — между зимой и летом. В небесах — разброд да шатанье. А погода переменчива, словно капризная красотка — то теплынью зыбкой манит, то холод а́ нагоняет. И уже сам не веришь, что бывает на свете жара…

…Я ежился в своей курточке, ругая себя за житейскую несостоятельность:

«Одеваться надо не по градуснику, а по календарю!»

С утра-то солнце светило вовсю, обещая сугрев, а нынче веет морозящий ветер с далекого севера, и плюс пять, как в холодильнике. А я еще и туфельки обул — ноги стынут, как будто по асфальту босиком…

«Вырядился, стиляга… Зла не хватает!»

Потрепанный вымпел у входа в клуб завивался бешено, чуть в узел не вязался. Юркнув на светлую и стылую «веранду», где припарковали детскую коляску, я выдохнул, и стянул перчатки — хоть их не забыл, пижон…

А за дверями в гулкий и теплый коридор всё мое брюзжанье смёл веселый галдеж — красны девицы окружили гордую Чернобурку с лупатым дитём на руках, и хором лелеяли материнские инстинкты. Добры молодцы держались в сторонке, пребывая в некотором смущении. Они как будто осознавали, какой переворот в жизни обещают вздохи на скамейке и прогулки при луне.

— А кто это у нас такой ма-аленький? — сюсюкали Алёна с Зорькой.

— А кто это у нас такой пу-ухленький? — ворковали обе Иры и Яся.

— Андрей! — воскликнула мадонна с младенцем. — Привет!

Михаил Георгиевич вытаращился на меня.

— Здрава буди, боярыня, — церемонно поклонился я, и подпустил в голос бархатистые обертоны: — Ох, Светлана свет Витальевна! Красотою лепа, червлёна губами, бровьми союзна…

И Чернобурка захихикала, кокетливо грозя мне пальцем.

— Шутим? А я ведь из-за тебя здесь, Андрей! Второй… Да нет, третий день подряд к одному свиданьицу готовимся!

— Кого с кем? — я подмигнул Михаилу Георгиевичу, и тот заулыбался беззубым ртом.

— А скоро увидишь!

На какие-то секунды смолк гомон, и в нестойкой тишине прозвучал одинокий, полный надежды голос Паштета:

— А тортик будет?

По коридору загулял здоровый, жизнерадостный хохот, глушивший прочие звуки.

— Кто о чем! — выдавила Марина, смеясь.

— Обязательно будет, Паша! — пообещала Чернобурка.

В эти минуты она, раскрасневшись, улыбаясь, блестя глазами, настолько выглядела обычной счастливой мамочкой, что я даже подивился: и стоило ли ее опасаться год назад?

Стоило. Да, стоило… Но раскрутить в голове мутную тему жмурок и догонялок я не успел — двери с грохотом распахнулись, впуская деловитых мужичков-осветителей, тащивших «юпитеры», ронявших хлесткие петли кабелей. А вот и операторы явились, «раздевавшие» закутанные в шубы камеры… Телевизионщики!

— Шо? Опять⁈ — вырвалась у меня фразочка из неснятого еще мультика.

Сказать по правде, я лукавил. Было даже приятно, что «Лентелерадио» запечатлеет одноклассниц… ну, и одноклассников… в клубном интерьере. Мне не жалко! Наоборот, снимается неловкость за то, что в лучах славы загорает один Дюха Соколов.

Но даже я не догадывался, в чем причина таинственных умалчиваний Чернобурки, пока в коридор не ворвался рыжий вихрь с воплем: «Хэллоу!»

— Мэри! — ликующе запищала Яся. — Мэри, привет!

— Приве-ет! — выговорила мисс Ирвин навзрыд.

Потискав Ясмину и Ирку Родину, огненно-рыжая русистка нежно расцеловалась со Светланой. Ну, и мне досталось.

— Выпустили? — залучилась капитан госбезопасности.

— Yeah, buddy!

Разговорить Мэри Светлане Витальевне не удалось — инициативу перехватил очень деловитый молчел с микрофоном наперевес. В аккуратненьком костюмчике, прилизанный и выбритый до такого блеску, что, в сравнении с ним, даже щеки мраморной статуи казались бы покрытыми трехдневной щетиной, он энергично оттеснил Чернобурку.

— Мэри Ирвин — гражданка Соединенных Штатов, — бойко затараторил он. — В прошлом году, в ходе студенческого обмена, Мэри провела в СССР шесть месяцев, совершенствуя свой русский язык, общаясь с ленинградцами и узнавая нашу страну изнутри. И вот, усилиями дипломатов и активистов общества «СССР-США», Мэри Ирвин снова у нас в гостях! Ровно год назад мисс Ирвин даже принимала участие в поисковой экспедиции по местам боев, организованной Андреем Соколовым, нашим знаменитым математиком… Мэри, а как вы узнали о военно-патриотическом движении?

Поглядывая на меня, рыжуня заговорила, сперва боязливо, но всё более увлекаясь:

— О, все из нашей группы были распределены по школам Ленинграда, а мне выпала двести семьдесят вторая, где как раз учился Андрей… И сейчас учится! И вот, когда я узнала о раскопках по войне, то очень захотела тоже участвовать в этом важном, святом деле!

Нетерпеливо кивнув, корреспондент сунул микрофон мне под нос.

— Пару слов, Андрей, для программы «Время»!

— Сразу поправлю мисс Ирвин, — бегло усмехнулся я. — Организацией экспедиции занимался не я один, над этим плотно поработали и компетентные органы, и райком КПСС… Кстати, вот перед вами завсектором Минцева Светлана Витальевна — она не только курировала проект, но и лично принимала участие в нашей первой экспедиции.

— Светлана Витальевна!

Чернобурка мило улыбнулась в камеру.

— К сожалению, участвовать во второй экспедиции я не могу, но отряд поисковиков Андрея Соколова не останется без партийного контроля и всемерной поддержки. Куратором назначен Афанасьев Вадим Антонович, завотделом пропаганды и агитации горкома КПСС.

Микрофон едва не ткнулся мне в губы.

— Вам есть, что добавить, Андрей?

— Вадима Антоновича мы знаем, и он отправится вместе с нами — в леса Новгородчины, где шли ожесточеннейшие бои, — добавил я по всем канонам сценической речи. — Наш отряд вырос втрое, значит, мы сможем расширить район поисков. Отправляемся мы двадцать восьмого апреля… Да, «прогуляем» уроки в субботу, но не зря. К тому же одних нас не отпустят директор школы Татьяна Анатольевна и военрук Василий Алексеевич — они поедут с нами!

— И я! — громко сказала Мэри Ирвин, неумело делая «козу» малолетнему Мишке. Тот восторженно агукнул, и вцепился в роскошные рыжие волосы.

Там же, позже

Солнце садилось, убавляя яркость лучей — свет делался рассеянным и мягким, без четкого максимализма теней. Завершалась будняя суета, но до вкрадчивой синевы сумерек еще далеко…

Мои губы дрогнули, изгибаясь в дремотной манере Будды: час-другой, и во всех закутках клуба сгустятся потёмки, объявляя вечер.

— Ты чего улыбаешься? — зашептала Тома, прислоняясь плечом.

— Да просто… — вымолвил я. — Хорошо же…

— Хорошо, — согласилась девушка, мило покраснев, но не отстранившись. И мне пришлось чуть-чуть напрячься, лишь бы не клониться под приятным напором.

Мы сидели за длинным тяжелым столом и пили чай с тортом. Паштет благодушно и осовело глядел на блюдо с последними кусками — даже пышная кремовая роза уцелела — но сил доесть даже у комиссара не хватало.

Ира Родина сидела рядом с Пашкой, откинувшись на спинку стула, и думала о своем, о девичьем. Сёма с Мариной шептались на дальнем конце стола, сдавленно хихикая, а Яся рассеянно водила ложечкой по блюдцу, гоняя бисквитные крошки. Не удивлюсь, если в этот момент она проигрывала в уме какой-нибудь гамбит.

Брюквин прихлебывал остывший чаёк, хищно поглядывая на девчонок, хотя было ему некомфортно. Марина для нас быстро стала своей, а вот Виталю мы воспринимали, как всякого новичка — с напускным дружелюбием.

Кузя, тихонечко шоркнув стулом, придвинулась поближе ко мне и налегла всем боком. Разве что голову не уложила на плечо.

Чувствуя себя немножечко султаном, я расслабился — девушки уравновесили свои усилия, тискаясь с обеих сторон.

Шаловливые мыслишки почковались на смешном мужском тщеславии, но мне-то не только семнадцать, а еще и пятьдесят с лишком…

Я знал, что Тома любит меня, меня одного, но что это было за чувство? Наивная и полудетская, чисто школьная игра в страсть? Или что-то более серьезное, настоящее? Не просто большое и чистое, но и глубокое?

Думаю, мне даже не стоило заглядывать в конец учебника жития, чтобы вычитать правильный ответ — он известен. Вот только проверять его я боялся…

А вот разобраться в Кузе никак не получалось. Ее интерес к себе я ощущал весьма отчетливо. И доверие укладывалось в наши с ней отношения, и уважительность. Вот только ничего амурного и романтического между нами не было. Ну, разве что, «горизонтальная» (и самая честная!) компонента любви — вожделение. Причем, не только с моей стороны.

Признаться, я даже слегка побаивался этой юной искусительницы. Хотя, чего скрывать, меня волновали восхитительные моменты соблазна. Бывало, что и боязнь холодила, и злость накатывала на собственную податливость. Но ведь Наташа ни разу не воспользовалась моей понятной слабостью!

Мне кажется, она получала невинное удовольствие от того, что скользила по краю, мудро не переступая за грань, мучая иллюзией близости, мороча мнимой доступностью…

Крепко задумавшись, я не расслышал вопрос Пухначёвой, лишь уловил ее понимающий взгляд.

— Что, прости?

Марина мягко улыбнулась.

— Дюш, скажи… А ты веришь, что после Большого Совещания всё и вправду изменится?

— Ты неверно формулируешь, — отзеркалил я ее улыбку. — Во-первых, тут не верить надо, а знать. Предполагать, как минимум, исходя из принятых решений. А, во-вторых… Что именно должно измениться? Партия утвердит на съезде новый лозунг: «Наша цель — капитализм!», и мы, дружными рядами, зашагаем к свободе и демократии?

— Еще чего! — фыркнула Ира. — Ну, ты как скажешь…

Глаза Пухначевой наполнились серьезностью — и тут же обожгли Сёму негодующим взглядом (видать, позволил себе слишком много свободы). Резник мигом сложил руки на столе, как примерный ученик.

— Между прочим, я слушала на днях «Голос Америки», — сказала Марина с заминкой, будто сознаваясь во грехе, — и ведущий… М-м… Не помню, кто-то из эмигрантов… Так вот он утверждал, что в ЦК КПСС рассматривают, как вариант, и НЭП-2!

— Рассматривать и «претворять в жизнь» — вещи разные, — назидательно проворчал Сёма.

— Нет, а действительно, — заерзала Яся, — что именно должно измениться? Дефицит чтоб исчез?

— Смотрите, — начал я весомо, почти физически чувствуя взгляды Томы и Наташи, и реально ощущая тепло их дыханий, отчего голова полнилась розовым туманом. — М-м… На той неделе в «Известиях» промелькнула статейка о госкомитетах… Не все даже в курсе, что Госплан, Госснаб и так далее, плюс разные НПО… э-э… научно-производственные объединения… курирует товарищ Андропов. То есть, под его руководством оказалась этакая экономика в экономике, как бы модель всего народного хозяйства в натуральную величину. Никаким министерствам и отделам ЦК «андроповские» предприятия не подчиняются, просто их работу координирует Госплан. Они сами заключают договора с поставщиками, сами назначают цену на свой товар, но и за все ресурсы тоже платят сами — на товарно-сырьевых биржах Госснаба. Что там конкретно упоминалось… — я потеребил память. — Ну-у… НПО «Научный центр» наладил выпуск новых ЭВМ — «Диалоговых вычислительных комплексов», сокращенно ДВК…

— О! — подпрыгнула на стуле Ира. — У меня в Зеленограде дядя работает! Как раз на этом НПО. Он его по-простому называл — Эн-Цэ. Только там не одно предприятие, а где-то сорок институтов и заводов!

— Во-во! — перехватил я инициативу. — НИИ точной технологии — и завод «Ангстрем». НИИ молекулярной электроники — и завод «Микрон». Что открыли, то тут же и внедрили! Да это не главное! Важно, что на всех этих НПО производительность труда выросла вдвое за какой-то год, а прибыль увеличилась вчетверо. Ну, и люди получать стали не двести, а четыреста-пятьсот. Есть разница?

— Так то НПО… — затянул Паштет, глаз не сводя с розочки на торте. — А ты попробуй вот так же «Кировский завод» вытянуть! Фиг!

— Балбес! — ласково сказала Ира. — Не в науке же дело!

— А ф шом? — выдавил Пашка, заглотав последний кусочек.

— В условиях, обжора!

— А я про демонополизацию читала, — важно сказала Яся, словно гордясь широтой кругозора. — Будут министерства разукрупнять, чтобы не были, как монополии… Помните такую рубрику: «Если бы я был директором…»? Какую только дурь не писали! Я бы и то, я и это… Ага! А как? Пригонят на завод к тому директору пару погрузчиков, скажем, а они, мало что тяжеленные, так еще и ломаются постоянно! Только выбора нет. Бери, что дают! А теперь тот же директор будет выбирать. Челябинский трактор ему брать, или харьковский, а то и вовсе польский! Или, там, чехословацкий.

— Социалистическая конкуренция! — с чувством сказал Сёма, и нарочно прогнулся, лебезя: — Правильно, Марик?

— Садись, «пять»! — фыркнула Пухначёва.

— А вам не кажется, — затянул Брюквин, — что социализм и конкуренция, мягко говоря, не совместимы?

— Да неужто? — сощурился Резник.

— Ужто! — ухмыльнулся Виталий. — Сами же говорили — условия! А они-то ведь разные. Ну, вот с какой стати тому же «Кировскому» конкурировать со «Шкодой»? Это же не «Катерпиллер» против «Комацу»! Загнившие империалисты грызутся, да, а у нас-то мир, дружба, жвачка!

— Стоп, — лениво сказал я, продолжая тихо млеть. — Ты упускаешь из виду парочку мелких, но важных фактов. Во-первых, грызутся, как правило, не хозяева, не сами мистеры Твистеры, а их управляющие. Менеджеры! Обычные наемные работники, хоть им и платят миллионы долларов. И чем они отличаются от наших директоров? А во-вторых… Вот, смотри. Тот же гендир «Кировского завода» чешет в затылке, соображая, что трактор «Кировец» тяжеловат — он, как каток, уминает почву, душит растения. Надо на него ставить двойные колеса, чтобы уменьшить давление на грунт, иначе никто его технику покупать не будет! Понимаешь? Это раньше ему было до лампочки — выпустил завод тыщу «Кировцев», и всего делов. Министерство без него распределит, кому их и куда. А теперь директор сам продает технику с буквой «К» на радиаторе! И какой-нибудь председатель колхоза еще носом будет крутить. Двойные широкие колеса? Хорошо! А чего это дизель столько солярки жрет? На него же не напасешься! Горючее-то нынче не за копейки берем, а по настоящей цене! Крякнет тот колхозник — и выберет «Шкоду». Потому как чешский трактор ему дешевле обойдется. И, если гендир «Кировского» не почешется, не наладит производство надежных, экономичных тракторов, бульдозеров или, там, погрузчиков, то заводские бухгалтера насчитают не прибыли, а убытки. И погонят тогда директора пинками… Именно погонят, а не переведут на другую работу, чтобы он еще чего развалил! Понимаешь? Условия меняются, ситуация становится иной. Раньше от директора только одно требовали — выполнить план по выпуску чего-то там, а теперь другие условия вынудят его думать, считать, проявлять ту самую социалистическую предприимчивость. Кстати, вот вам свежий фактик — на заводе «ЗиЛ» хотят запустить в серию микрогрузовички. Уверен, их расхватают, как горячие беляши! Это сейчас за каким-нибудь ящиком гвоздей шлют пятитонный «сто тридцатый», а ему на сто километров трех ведер бензина мало! Но другого-то не дано, выбора не было! А теперь будет. Вникаешь?

— Вник! — кивнул Брюквин чубатой головой. — Такие все подкованные… Вот только один директор мало чего добьется. А будут наши рабочие, даже победители соцсоревнования, вкалывать, как их американские коллеги? Или как японцы? Или немцы?

— Так ведь новые условия — для всех! — не выдержала Яся. — Захотят прилично получать — и будут вкалывать!

— А если не захотят? — с интересом спросил Виталя.

— Если бы я был директором, — моя усмешка вышла в меру язвительной, — то первым делом уволил бы прогульщиков и бракоделов. Возможно, сократил бы штат… Если с работой справляются двое, то зачем держать десять человек? Зачем платить зарплату заводской сборной, если те футболисты или хоккеисты появляются в цеху лишь пятого и двадцатого?

Брюквин расплылся в широкой торжествующей улыбке.

— Ха! Называется: «Приплыли»! Да если каждый директор так поступит… безработица же вернется!

— Ну и пусть возвращается, — усмехнулся я. — Встретим. Виталь, уравниловка вредит гораздо сильней, чем отсутствие вакансий! И, кстати, безработица, как бы цинично это ни звучало — отличный стимул трудиться ударно. А хороший работник без места не останется…

— Не невеста, чай! — смешливо хрюкнул Сёма, за что и получил от Марины локотком в бок.

— Ну-у, вы меня убедили! — тонкие губы Виталия сложились в иезуитскую улыбочку. — Остался совершеннейший пустяк — убедить Политбюро ЦК КПСС!

— Да, — признал я со вздохом. — Легко цитировать Канторовича, Кириллина… кто там еще на ум пришел… но что именно решат на Большом Совещании, зависит не от них. Ну, не только от них…

— Посмотрим! — решительно сказала Яся, закидывая руки, чтобы собрать непослушные волосы в «хвост».

Все задвигались, и Марина, будто председательствуя на нашем «Малом Совещании», спросила, уминая симпатичные ямочки на щеках:

— Ну, что? Разбегаемся?

— Да можно… — сыто и благодушно затянул Паштет.

— Товарищ комиссар всё съел, — ехидно перевела Яся, — все свободны!

Чаёвничая, мы отяжелели, и выходили из-за стола лениво, а стулья стучали ножками, будто кии щелкали по шарам.

— Ясь, я сама помою, — Кузя отобрала у Акчуриной чашку.

— А я тогда — блюдца и ложечки! — вызвалась Тома и тревожно глянула на меня. — Только ты не уходи!

— Да куда он денется, — сладко улыбнулась Наташа, — ему еще нас провожать!

Суббота, 28 апреля. Утро

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Из черных акустических коробов рвались бравурные марши, зовущие в поход и загодя празднующие победу, а вот в мамином голосе позванивали слезливые нотки.

— Андрюшенька, ты только поосторожней там, ладно?

— Ладно, мам, — легко соглашался я. — Да что ты так переживаешь? Мы даже в лесу будем строем ходить! Вон, целый взвод прапоров будет нас школить, да еще и майора прикрепили! Он хоть и в отставке, но беспощаден к врагам рейха… Шаг влево, шаг вправо — сразу в угол поставит! А самое страшное, знаешь, что?

— Что? — мамины глаза испуганно округлились.

— Директриса с нами! — мой голос отяжелел низкими тонами.

— Да ну тебя! — самая родная женщина даже обиделась немного.

— Ага, «да ну»! — нагнетал я. — У Татьяны Анатольевны даже учителя с завучем ходят, как шелковые!

— И даже родители! — хихикнул папа, тут же возвращая лицу постное выражение, приличествующее моменту.

— Ой, да ну вас… — вздохнула мама, обнимая меня в самый последний раз.

— Построиться! — грянула Тыблоко, и в шумной толпе, где только что наблюдалась исключительно диффузия «отцов и детей», образовались, стали разрастаться центры кристаллизации, мало-помалу обретая черты порядка и дисциплины.

— Слышала? — сказал я со значением.

— Иди уж, — мамины губы выдавили жалкую улыбку. — Пока, Дюш…

— Да мы скоро, — заторопился я, словно оправдываясь.

Мама притиснула меня в самый распоследний раз, а отец хлопнул по плечу. Расти, мол. Эволюционируй.

Я отшагнул — и угодил в сутолоку. Множественное движение, девчоночий щебет и мальчишечий гонор закружили меня суматошной каруселью проводов, а я, вытягиваясь, шарил глазами, разыскивая своих.

Скопление народу бурлило на всем узком пространстве между стенами школы и колонной машин — бело-синие автобусы «ЛАЗ» перемежались бортовыми «ЗиЛами», гружеными нашими пожитками. Дядя Вадим выбил целый караван, и нам теперь не придется дожидаться ночного поезда до Старой Руссы — выдвинемся сразу к Пронинскому лесу.

Постепенно шла сепарация — родители теснились ближе к зданию школы, вдоль поребрика толокся отряд, а посередке, веселя провожающих и отбывающих, кружили и боязливо обнюхивались два собакена — бульдог Фроська и Шарик, породистая немецкая овчарка — Виталя не смог пристроить пса на неделю своего отсутствия.

— Равняйсь! — гаркнул Алексеич. — Смир-рна!

Директриса в перешитой для нее «эксперименталке» выглядела довольно забавно, но и внушительно. Оглядев строй, она громко заговорила, и эхо заметалось короткими отголосками:

— Ровно год назад в глухие леса Новгородской области, туда, где в Великую Отечественную шла смертельная битва, отправился поисковый отряд — небольшой, но крепко спаянный! Сегодня в отряд влились новые добровольцы, горком партии оказал нам существенную помощь, благодаря чему мы выгадали четыре дня. Да, школьные колонны выйдут Первого мая без нас, но и мы отметим международный день солидарности трудящихся — это я вам обещаю! Андрей?

— Пусть лучше Вадим Антонович скажет, — молвил я негромко, — а то меня слишком много!

Тыблоко фыркнула, но мегафон Афанасьеву передала.

Кивнув, поправив кепку (форма ему шла), дядя Вадим вооружился «матюгальником», и его усиленный голос, отдающий металлом, разнесся по улице:

— Сегодня мы отправляемся во вторую поисковую экспедицию! Кто-то видит в ней настоящее, неформальное патриотическое воспитание, а кто-то — торжество высшей справедливости, когда возвращают имена неизвестным солдатам. На мой же взгляд, самое ценное в затее Андрея Соколова — «инициатива снизу». Ребята и девчата не дожидались указаний обкома ВЛКСМ, а сами, по собственной воле, взялись за тяжелое — и физически, и морально, трудное, но очень важное дело — они наполнили новым, живым смыслом суровый лозунг «Никто не забыт, ничто не забыто»! Это их упорством, их настойчивостью был увековечен подвиг семнадцати красноармейцев, чьи останки предали земле — с почетом, с честью! И вовсе не зря благородный почин Андрея и его товарищей подхватили по всему Союзу, превращая в мощное военно-патриотическое движение. Москва, Керчь, Севастополь, Одесса, Киев, Волгоград, Смоленск, Минск, Брест, Рига, Николаев, Харьков — везде школьники, студенты, молодые рабочие готовятся к раскопкам по войне! А уж нам-то, зачинщикам, отставать точно нельзя! — с улыбкой оглядев строй, он скомандовал: — Первое звено, командир — Павел Андреев! Занимаете дальний автобус. Второе звено, командир — Марина Пухначёва! Занимаете ближний. Третье звено, командир — Виталий Брюквин! Занимаете вон тот, средний. По машинам!