Спасти СССР. Легализация

Глава 4

Понедельник, 16 апреля. День

Ленинград, проспект Огородникова

К выходным Нева очистилась, вынося лишь стылое крошево шуги. Лёд болезненного изжелта-серого оттенка, набухший с марта, сошел весь — речные волны открылись солнцу и выглядели удивительно синими, отражая глубину ясного неба.

А вчера, похоже, тронулись льдины с Ладоги — уж больно белы. Они наплывали на зыбкие отражения Петропавловки, тщетно пытаясь стереть их с глади вод. Но вот задул холодный, пронизывающий ветер, пуская рябь по реке, и опрокинутый золоченый шпиль рассыпался на спутанные пиксели…

Я меланхолически пересек кабинет Чернобурки, пустой и скучный, не выходя на берег яви из мутного потока сознания.

…Всегда любил созерцать ледоход. Глядишь на сплав студеных глыб — хрустально-прозрачных или чуть просвечивающих, как будто бы из замерзшего молока — и цепенеешь, погружаясь в медлительные думы, возносясь до предвечной выси…

«Тебе бы только от земного отрешаться… А ты выгляни в окно! — мигнула ехидная мыслишка, но ее тут же перебила другая, скользнув скорбной тенью: — А зачем?..»

Дотянуться взглядом до деревьев, что жмутся подальности, скучившись на пятачке сквера? Но их черные, кривые ветви мреют в зеленистой дымке, обещая скорый шелест. Какой уж тут минор…

Упершись в подоконник ладонями, я задрал плечи и чуть сгорбился — моя любимая поза в моменты упадка сил и увяданья чувств. Осталось только лбом уткнуться в стекло, да скосить глаза на бурые плети прошлогодних цветов, почивших на райкомовских клумбах…

«Ага, и взрыднуть!»

Глухо вздохнула дверь, впуская озабоченного Минцева, и закрылась с отчетливым щелчком. Сегодня Георгий Викторович вырядился в стиле, неподобающем присутственному месту — он щеголял в индийских джинсах «Авис» и в пижонской кожаной курточке поверх выглаженной рубашки.

Ему бы еще усы сбрить — вылитый Ален Делон в роли «злого полицейского».

— Всё нормально, Андрей! — быстро сказал подполковник, взмахивая бумагами, зажатыми в крепких пальцах. Желтоватые листы сухо зашуршали. — Оч-чень, очень хорошо, что ты сразу позвонил! Вечером в субботу опера работали в том дворе, и ничего толком сказать не могли, мычали только… Видать, стеснялись послать меня далеко и надолго, чтобы не мешал! А вчера сами позвонили. Есть там один такой прыткий… Любит, когда его не Василием кличут, а Василём. Ну, мне не трудно, хе-хе… Короче! — мигом посерьезнел куратор. — Следаки опросили всех, кого можно, но нашли всего четверых свидетелей. Остальные жильцы смотрели третью серию какого-то польского фильма. Да и эти четверо… Одна старушка приметила «Москвич». Еще двое пенсионеров курили в форточку, и видели ту же машину. А четвертый, хоть и видел лежавшего под деревом, но принял его за пьяного. Он, собственно, и позвонил участковому… Ну, и завертелось… дознание с расследованием. Так что будь спокоен — тебя никто не видел!

— Никто, кроме «Пастора», — вытолкнул я, испытывая одновременно и облегчение, и тревогу.

— Сейчас я тебе вторую серию расскажу… этого детектива! — усмехнулся Минцев, знакомо поводя головой. — В общем, перетолковали мы с Василём, и я ему выложил кой-какую информацию — о «Пасторе», об Аркаше с Аликом, о… А ты правильно номер «Москвича» запомнил?

— Тридцать четыре-двадцать семь, Эл-Дэ-И, — отбарабанил я, дернув губой.

— Математик, понимаю! — ухмыльнулся куратор. — А то старушка-свидетельница только буквы указала… Нашли милицейские тот «Москвич». В гаражах на Петроградке. Водитель так и остался за рулем сидеть… с пулей в голове.

— Ага… — поёжился я. — А «Пастор»… Убрал свидетелей, и залег на дно?

— Как подводная лодка! — фыркнул Минцев, перебирая бумаги. — Ты говорил, что Аркадий, вроде как, работал не за идею, но и не корысти ради, а в расчете на помощь этого… «Пастора»? Не знаю уж, какие выводы сделает Василь… Хм. Смотри, — выделил он голосом. — Убиты Аркадий Давидович Левитин и Алик Натанович Вехтер… Кстати, Алик — это полное имя. Версии есть?

— Сайаним? — неуверенно выговорил я.

— В точку!

— Вот только «Моссада» мне еще и не хватало! — злость и возмущение в моем голосе прозвучали столь отчетливо, что подполковник рассмеялся.

— Воспринимай… э-э… «кошерное» вмешательство, как острую приправу к мутным делишкам ЦРУ! — сказал он, улыбаясь. — Как мне кажется, я знаю причины столь явного интереса израильтян…

Мои губы скривились в кислой улыбке — они и мне были известны. Предупреждение о десанте террористов из ФАТХ — вот, что возбудило спецов «Моссада». А я еще, дурак, добро причинил — дал подсказку Анатолию Ефимовичу, чтобы тот свою Ленку онкологам показал! Ну, жалко же… Что мне стоило помочь, да? Вот и разгребай теперь…

— А может, это просто совпадение? — сказал я неуверенно.

— Может, — легко согласился Минцев. — Правда, мой опыт учит не верить совпадениям. Ты же у нас силён в логике? Вот, и давай порассуждаем! Причин, побудивших товарищей евреев затеять всю эту возню в Ленинграде, касаться не будем. Просто сочтем доказанным, что в «Моссаде» откуда-то узнали о сверхинформированном источнике… Откуда-то! — фыркнул он. — Ха! От американцев и узнали! Не будь Штатов, Израилю и пятилетки не прожить — арабы, хоть они и хреновые вояки, но помножили бы ЦАХАЛ на ноль… Хм. Отвлекся я… В чем основное неудобство для «Моссада» в СССР? У Тель-Авива нет посольства в Москве! А лучшей «крыши» для разведчика, чем дипломатический статус, не существует. Зато есть сайаним… Вся эта жадная толпа, готовая ради исхода на «историческую родину» продать и предать родину советскую!

— Допустим! — я легонько шлепнул по подоконнику. — Допустим, некий чин из «Моссада» прилетел в Ленинград под видом интуриста. За неделю экскурсий и прогулок по городу он отыщет подходящего человечка, проверит его, завербует и даст оперативное погоняло «Пастор»? Не верю! Самый реальный вариант — «Пастор» уже был агентом «Моссада», и чину-интуристу оставалось лишь выйти с ним на связь…

— … И поручить найти парочку желающих стать репатриантами! — заключил Георгий Викторович, энергично кивнув. — Логично!

— Да как-то… Не слишком! — поморщился я. — Ну-у… Ладно. Нашел «Пастор» Алика с Аркашей, показал им мое фото… Или, скажем, проезжали они, все трое, на «Москвиче» мимо моей школы, а тут я выхожу, и «Пастор» тычет пальцем: «Вот за этим будете следить!» Но… Тут… какое-то дилетантство — в квадрате! В кубе! Прежде всего, я не верю, что сам «Пастор» — профессионал. Ведь тогда, на месте преступления… — я запнулся. — А как он там, вообще, оказался? Случайно заметил меня, и проследил? Наверное… Заранее просчитать ситуацию он точно не мог — в ресторане мы пересеклись чисто случайно. Стало быть, импровизировал. Испугался, что… этот… Левитин выдаст его, и пристрелил! Жестко, но надежно. Но оборачиваться-то зачем? Ведь я в деталях рассмотрел его и в профиль, и анфас!

Куратор задумчиво покивал.

— Думаю, это была попытка запугать тебя, Андрей. Смотри, мол, если что, и на тебя патрона не пожалею! Но главное даже не в этом… — пошуршав бумагами, он вытащил портрет «Пастора», нарисованный по моей памяти. — Ты говорил, что похож…

— Похож, — подтвердил я.

— А чего этой физиономии не хватает? — вкрадчиво спросил Минцев, и тут же ответил: — Особых примет! Зацепиться глазу не за что, взгляд соскальзывает с этой гладкой морды! Ну, допустим, разошлем мы… или милиция… ориентировку. А толку? Лицо у «Пастора» абсолютно неприметное! Как чистый загрунтованный холст, не тронутый кистью художника. Стоит ему отрастить усы или просто надеть очки — и никто его не узнает! Вся надежда на Василя со товарищи. Может, хоть где-то «Пастор» наследил? Вот, ты говорил о непрофессионализме… Согласен, записывать «Пастора» в нелегалы — лишнее. Но хладнокровно убить двоих в один день… Согласись, для этого нужна сноровка и хоть какой-то опыт! Скажем, военный. Да пусть даже криминальный, но опыт!

— Круг сужается… — пробормотал я.

— Да, — усмехнулся куратор, — но, как ты сам выразился, не слишком. И… Я так понял, Андрей, что тебя удивила… э-э… любительская «наружка»?

— Удивила — это мягко сказано. А, главное, зачем они, вообще, следили за мной? Хотели, чтобы я занервничал? Так у них получилось! И что? Смысл какой? Узнать, где я живу? В какую школу хожу? Уверен, что все эти детали им известны и без долгих хождений! По крайней мере, тому гипотетическому чину, что озадачил «Пастора». Но тогда — зачем? Вот что меня бесит сильнее всего!

— А ты не думал, Андрей, что дело вовсе не в тебе? — ворчливо проговорил Минцев, складывая и выравнивая листы.

— А в ком? — слегка агрессивно вопросил я.

— В нас! В Комитете государственной безопасности СССР. Вполне вероятно, что… как ты сказал? Гипотетический? Так вот, вполне вероятно, что тот самый гипотетический чин хотел убедиться, не под колпаком ли ты! Заметить профессиональную «наружку» ни Алик, ни Аркадий не сумели бы, зато обязательно привлекли бы наше внимание…

— Стало быть, я не под колпаком? — сухо сказал я.

— Нет, Андрей! — торжественно заверил меня Минцев, кося бесовским глазом. — Покамест, хе-хе…

Воскресенье, 22 апреля. День

США, Пенсильвания

— Товарищ Зорин! — кричал старший лейтенант Юнгкинд, пытаясь переорать свист и клекот турбин. Одной рукой придерживая фуражку, другой он махал журналисту, подзывая и торопя.

— Бегу! — Валентин Сергеевич неуклюже припустил к вертолету, вжимая голову в плечи. Секущий разлет лопастей над головой пугал. — Федя!

— Ага! — откликнулся оператор невпопад, поспешая грузной трусцой и нежно обнимая камеру.

Все трое поднялись в кабину мигом, как по тревоге. Капитан Воробьев, командир «Ми-8МТ», обернулся и показал большой палец. Зорин польщенно улыбнулся.

Всё ж таки, наловчился за декаду! Привык носить камуфляжный «комбез» и увесистый противорадиационный пояс, похожий на патронташ со свинцовыми сменными вкладышами. Подъем в пять утра, отбой в двадцать два, а всё остальное — работа!

«А всё остальное — судьба…» — завертелась в голове полузабытая строчка из «Пикника на обочине». И даже Зона своя есть…

Двигуны зарокотали и подняли вой. Всё стронулось вокруг — «вертушка», клонясь вперед, взлетела. Зависла, спуская трос подвеса; взревела, без натуги подхватывая прицепленный груз — и стала набирать высоту. Внизу, отдаляясь, медленно повернулся, будто позируя, палаточный лагерь ликвидаторов, передвижная РСП — радиолокационная система посадки, и СКП — стартовый командный пункт.

Валентин Сергеевич боязливо потянул за рукав бортинженера Христича. Тот обернулся, сдвигая наушник.

— А куда летим? — храбро спросил журналист.

— На «кратер»! — оскалился Лёня.

— Две с половиной тонны клея Пэ-Вэ-А! — громко сказал через плечо штурман Юнгкинд, шевеля роскошными усами. — «Свяжем» активную пылюку!

— Та вы не бойтесь! — расплылся Христич в широчайшей улыбке, и постучал по чашке кресла. — Тута свинец прилеплен, слоем в палец толщиной!

— И днище цельным листом защитили! Ага… — прогудел Воробьев, не оборачиваясь. — Тяжеле-енный…

— А как «кратер» выглядит с воздуха? — заерзал Зорин.

— А так и выглядит — как жерло! Кастрюля с адским борщом — ярко, ярко-красным. Калится или плавится, не понять… И жар!

— Сильный?

— Мы на ста пятидесяти метрах проходили, и то за бортом было плюс сто двадцать! Ага… Песок сыпали, глину доломитовую, свинцовую дробь, кислоту борную — десятками, сотнями мешков… Хорошо еще, что не поодиночке зависали — «каруселью» работали. Да и то — подходишь к «кратеру», а там же воздух раскаленный! Тяга резко падает — и машина валится метров на тридцать вниз… То еще удовольствие! Ага…

— А сегодня эту «кастрюлю» крышкой накроют! — жизнерадостно воскликнул Юнгкинд, не отрываясь от приборов.

— Шоб не фонила больше! — поддакнул Христич, и дернулся: — Вона! Летит уже!

— Федя! Снимай! — всполошился Зорин.

За стеклом, тронутым трепещущей тенью винта, было видно, как далеко, растопырив короткие крылья, пролетает огромный «Ми-6». Его длинный трос внешней подвески оттягивался громоздким «маятником» — сводчатой крышкой в двенадцать тяжких тонн.

— На пределе… — забормотал штурман.

— Фигня! — вытолкнул Воробьев. — Там Грищенко и Карапетян! Эти — смогут! Ага…

Валентин Сергеевич облизал губы. Задача перед вертолетчиками стояла почти невыполнимая — в течение каких-то трех минут опустить массивный купол — и накрыть им реактор!

Федя снимет с высоты, Коля — с земли… Если умело смонтировать, выйдут шикарные кадры! Зорин улыбнулся, заметив, как солнце, выглянувшее из кисеи облаков, огладило лучами борт «Ми-6», засвечивая красную звезду.

«Красные звезды в небе Америки»! — осенило его. — Вот как надо назвать фильм! Если хорошенько постараться, выйдет лучшим в цикле!'[1]

Федор уже снял громадный «Ми-6» в окрестностях Гаррисберга, где тот поливал зараженную почву кукурузной патокой — густой тягучей жидкостью, похожей на свежий, бледно-желтый мёд. Для полива приспособили «гребенку» — трубу с патрубками. И гнали патоку насосами…

Поглядывая на вертолетчиков, Валентин Сергеевич вспомнил самое первое интервью, взятое в этой эпичной загранкомандировке. Свой бесхитростный рассказ излагал Зеб Уиткоф, пилотировавший здоровенный двухвинтовой «Чинук» чуть ли не в первый день катастрофы.

«Мы облетали „Три-Майл-Айленд“, — глухо и вяло повествовал Зебони. — Сначала с подветренной стороны, на высоте примерно сто пятьдесят футов. Радиационный фон был в пределах нормы. Снизились до ста футов, потом до пятидесяти — результат тот же. Мы развернулись курсом на станцию, набрали высоту… Из реактора поднимался белёсый дым, местами почти прозрачный, кое-где плотный, почти как тучи. Шлейф тянулся на юго-запад… И вот он прямо над нами… перед нами… мы влетаем в этот ядерный след! Я по привычке глянул на приборы. Скорость — сто двадцать миль в час, высота — двести футов, крен — десять градусов… Вокруг — туман будто, на остеклении кабины набухали крупные капли, они растекались по стеклу, оставляя соляной след. И тут наш борттехник как заорет: „Командир! Дозиметр зашкалил на последнем диапазоне! Полторы тыщи рентген!“ На другой день весь мой экипаж стал сонлив, мы чувствовали горечь во рту и какую-то постоянную тревогу — это нас, смертников, начала пожирать лучевая болезнь…»

— Зависли! — крикнул старлей Христич. — Выставляют!

Развороченный блок АЭС приблизился настолько, что Валентин Сергеевич замечал даже размашистые метки на многотонном колпаке, свисавшем из-под брюха Ми-шестого. И вот сводчатую крышку плавно повело вниз… Еще ниже… Еще…

Трос подвески ослаб — и расцепился.

— Ура! — выдохнул Юнгкинд, и сосредоточился, поглядывая на командира. — Теперь мы.

— Выхожу на боевой курс, — как будто самому себе скомандовал капитан Воробьев. — Высота двести метров.

…Воздух трепетал под лопастями нескольких десятков винтокрылых машин, выстроенных в боевой порядок «поток одиночных вертолетов». Перерыв окончен, «карусель» раскручивается заново…

«Ми-8» утишил свой полет до сотни километров в час.

— Приготовиться к сбросу!

Скорость упала ниже семидесяти… «Вертушка» приближалась к «кратеру»…

— До объекта сто метров… Пятьдесят… Сброс!

Машину тряхнуло, а груз ПВА ухнул на развалины аварийного блока.

— Груз сброшен!

«Ми-8» разгонялся, слегка кренясь, а позади — и впрямь, как лошадка на карусели! — подлетал «Ми-24». У него под днищем висела пара грузов.

— «Крокодил», он и есть «крокодил»! — недовольно заворчал Христич. — К нашей «птичке» только один парашют присобачишь…

— Не понимаю! — Зорин беспомощно затряс головой. — А как это — на парашютах?

— Ну, как… — заважничал Лёня. — Засыпаем в пакеты песок, суем свинцовые болванки, и еще песку, и еще свинца… Потом отрезаем у парашюта ранец и одну стропу, расстилаем его, и складываем туда эти тяжелейшие, по сто кэгэ, пакеты с песком и свинцом. А чтобы весь этот гигантский «мешок» не болтался в полете, обвязываем его той самой стропой. Подлетают очередные от реактора, садятся… Кто-нибудь из аэродромной команды подлезает под брюхо «Мишки», передает борттехнику в люк связанный «конец» парашюта с грузом, а тот его крепит за ДП-63… Ну, это такой замок внешней подвески. И всё! Взлет на реактор!

— Это ж сколько вы всего напридумывали! — подивился Валентин Сергеевич.

— Не-не-не! — со смехом парировал Лёня, качая головой. — Нам чужой славы не надо! У нас приказ: действовать строго по секретным инструкциям! А уж кто их там составлял, тайна великая есть…

Там же, позже

— Солнце хорошее, не яркое, — сощурившись, глянул из-под руки Песков. — Фото выйдут на загляденье…

— А я еще не видал других ваших снимков, — смешливо фыркнул Зорин, — таких, чтобы не заглядеться!

— Да ладно… — скромно улыбнулся Василий Михайлович. — А задний план всё-таки тревожный…

Он сжал губы. Градирни и энергоблоки «Трехмильного острова» виднелись хорошо и четко. Выше, как мухи над вареньем, плавно вились вертолеты. Порой проплывали хищные «Ми-24» или грузноватые «Ми-6». Эти больше напоминали злых ос и добродушных мохнатых шмелей.

— Валентин Сергеевич! — воззвал Федор. — Пора!

— Начинаем, Федя, начинаем! — засуетился Зорин. — Коля!

— Я готов! — отозвался второй оператор, проверяя, не шатается ли трехногий штатив.

— Тишина! Начали!

Хитрый лиловый глаз Фединой камеры сфокусировался на Валентине Сергеевиче. Журналист узнавался по лицу, по строгим «профессорским» очкам, по небрежно причесанным волосам, склонным виться, но «камок» придавал ему выражение суровой сосредоточенности.

— Мы находимся совсем рядом с АЭС «Три-Майл-Айленд», — повел Зорин свой рассказ. — Здесь все еще опасно, но благодаря слаженной и, не побоюсь этого слова, героической работе ребят-ликвидаторов нынешнее место съемки не грозит нам губительными последствиями. Посмотрите, — он сделал широкий жест, — вокруг ни травинки. Весь верхний слой почвы, на который оседала радиоактивная пыль, снят бульдозерами и вывезен в специальные хранилища-могильники. А вон там, на самой станции, готовятся возводить так называемый «Объект 'Укрытие». Между собой строители прозвали его «саркофагом», и летчики, водители, механизаторы подхватили это мрачное словечко. Мрачное, но обещающее навечно захоронить смертельно опасные развалины. Впрочем, не стоит бояться мирного атома! Многое в нашей обыденной жизни скрывает потенциальную опасность. Будете небрежно относиться к газовой плите — и в вашей квартире… да всё равно, что мощная бомба появится! А ведь устранить угрозу легко — нужно всего лишь следовать несложным и понятным правилам. Любая халатность может закончиться аварией — и унести человеческие жизни. Наше руководство сделало правильные выводы, учась на чужих ошибках, и сейчас наводит окончательный порядок на советских АЭС. Надо сказать, что и администрация Картера устраняет свои недочеты, а на все наши запросы реагирует оперативно и в полном объеме. Забавным было отношение к ликвидаторам обычных американцев. В первые дни — опасливое и недоверчивое, ведь газеты уверяли, что в Пенсильванию нагрянули русские шпионы. Но что же это за шпионы такие, если они от зари до зари тушат ядерный пожар⁈ И теперь нашим везде рады… — в его голосе зазвучали нотки сдержанного торжества, свойственные Левитану. — На днях полковнику Мезенцеву, подполковнику Шевердину, майору Куликову и капитану Воробьеву вручили награды Американского вертолетного общества имени Уильяма Косслера, а летчик-испытатель Анатолий Грищенко за высочайший профессионализм удостоен почетного знака «Одинокий ястреб»… — помолчав, Зорин оборотился к АЭС. — Впереди еще месяцы работы, но результаты радуют. По данным со спутников, четырнадцатого апреля радиоактивный шлейф из разрушенного реактора практически исчез. К утру шестнадцатого апреля удалось погасить высокотемпературный пожар в активной зоне. К двадцать второму числу выбросы из реактора уменьшились в несколько сотен раз… — он улыбнулся. — Вот так и трудятся «русские шпионы» в глубоком тылу «вероятного противника»…

Понедельник, 23 апреля. День

Ленинград, улица Желябова

Мне было, наверное, годика четыре, когда я впервые попал в этот старинный дом — на папиных плечах, крепко сжимая веревочку воздушного шарика. Тогда тут висела вывеска «Золотой колосок»…

И с той самой поры мне в подкорку въелся здешний сдобный дух.

Пышки! Кто их не едал, тот не знает, каков Ленинград на вкус.

Я вошел, словно окунулся в детство — в парной аромат кофия, мешаясь с которым витал бесподобный маслянистый запах горячих «пончиков», присыпанных сахарной пудрой. Даже аппарат, без устали жаривший пышные колечки, стоял всё тот же — в добротном, стимпанковском стиле пятидесятых.

Румяная продавщица в высоком марлевом колпаке живо налила мне «ведерного» кофе со сгущенкой из блестящего бака.

А теперь аккуратно ухватываем пышку (лучше вот этой вот нарезанной бумажкой — салфетка прилипнет!) — и пусть весь мир подождет…

…Четверть часа спустя, вкусив от щедрот общепитовского рая, довольная душа обрела покой. А тут и Пухначёва явилась, ведомая гордым Резником.

— Кушаете, товарищ командир? — блеснула зубками Марина.

— Трапезничаем, — в моем голосе сквозил мурлыкающий тон.

— Штуки четыре уже слопал! — ревниво пригвоздил меня Сёма, уличая во грехе чревоугодия.

— Три всего! — возмутился я гнусным наветом. — Четвертая не влезет, проверено.

Девушка захихикала, и послала Резника за угощением.

— Принесла? — деловито спросил я, тщательно утирая пальцы платочком.

— Ага! — щелкнув замочком сумочки, Пухначёва достала сложенные вдвое листки, ровненько вырванные из тетрадки. — Двенадцать человек из девятых и восьмых классов, двое — из десятого.

— Ат-тлично… — акнул я, мельком проглядывая список, каллиграфически подписанный: «Отряд поисковой экспедиции СШ № 287», и подвинулся — Сёма притащил кофе, чтобы запить полный кулек пышек.

— Да куда ж ты столько! — всполошилась девушка. — Мне одну всего!

— Кушай, кушай… — ласково заворковал Резник, и я насмешливо хрюкнул.

— Марин, лишний вес в ближайшей пятилетке тебе точно не грозит!

— А потом? — кокетливо поинтересовалась Пухначёва.

— Суп с котом. Диетический!

— Фу, это же невкусно! — послышался знакомый ломкий басок, и рядом нарисовался Виталя Брюквин, рослый плечистый выпускник из двести семьдесят шестой. — На, держи! — вынув из кармана куртки-дутыша сложенный вчетверо машинописный лист, он поинтересовался: — А зачем тебе список?

— Ну, привет… — обронил я, проглядывая бледно отпечатанный текст с массой поправок шариковой ручкой.

— Надо же знать, сколько всего поедет! — снисходительно сказала Марина, слизывая язычком сладкую пудру с верхней губы. — Сколько палаток брать, сколько автобусов заказывать…

— А-а… — затянул Виталий. — А я думал…

— Петух тоже думал, — ухмыльнулся Сёма, — да в суп попал!

— Четырнадцать человек, — посчитал я фамилии из списка, — все из девятых… — и тут же придрался: — Имена надо было полностью, а то непонятно, сколько девчонок.

— Да какая разница! — поразился Брюквин.

— Большая, Виталик! — снисходительность в Маринином голосе уступила насмешливой жалости. — Девочки будут жить в отдельных палатках.

— Да? — промямлил «Виталик», зардевшись, но тут же взбодрился малость, насилу выдавив: — А я так надеялся…

— Перетопчешься, — буркнул Резник, с сожалением воздыхая на недоеденные пышки. — Еще целых четыре осталось… Вот, я всегда так! — покаялся он. — Наберу, наберу, пока голодный…

— Дюш? — на девичьих губах затеплилась улыбка. — Поможешь товарищу?

— Ну-у… — задумался я. — Одну если…

— Тогда с меня кофе! — решительно заявил Брюквин, шагая к прилавку.

Вчетвером мы быстро «помогли» Сёме, и он, торжественно смяв промасленный кулёк, отправил его в урну.

— Есть еще один пункт повестки, — сказал я, отхлебнув кофейку. — Отряд сильно разросся. По сути, отрядов уже три! Нет, это хорошо, конечно — больший охват, то, сё…

— А что тебя беспокоит? — вскинула Марина бровь.

— Неопытность командиров, — спокойно сказал я. — Мои-то уже прошли, так сказать, школу молодого бойца. Они знают… Ну, там, что незнакомую поляну первым обследует сапёр…

— Думаешь, мы не разглядим ржавый снаряд или мину? Эти… как их… ВОПы?[2] — скептически кривясь, затянул Брюквин. — Или станем их лапать?

— Можете и не разглядеть, — по-прежнему спокойно проговорил я. — А воли не дать их лапать другим у тебя хватит?

— Хватит! — буркнул Виталий, и добавил с ноткой ожесточения: — Увидишь!

— Увидим, — примирительный тон мне, кажется, удался. — Но на первое время будете командовать с напарниками. Ты, Марина, с Сёмой, а ты — с Пашкой Андреевым.

Пухначёва, глянув на подтянувшегося Резника, улыбнулась и кивнула, а Брюквин, посопев, забурчал недовольно:

— Ладно… товарищ верховный главнокомандующий…

— Вольно! — фыркнул я. — Разойдись!

[1] Имеется в виду цикл документальных фильмов «Америка семидесятых», выходивших на телеэкраны с 1970-го по 1983 год.

[2] ВОП — взрывоопасный предмет.