Сингония миров. Смотрящие

Глава 8 Гарин и принц-полукровка

Понедельник, 28 октября. День

«Альфа»

Элена, Одинокие горы

С севера «Базу Смотрящих» прикрывал горный хребет, схожий с Альпами — его высоты до середины покрывали редколесье и луга, а выше шли осыпи и голые скалы, увенчанные белейшими, искристыми снегами. С Юлиной подачи горы окрестили Одинокими, и название прижилось.

А имя всему этому краю, с космодромом и Базой, дал Почтарь. Дальше к югу плескался тот самый залив, что глубоко вклинивался в материк, продолжаясь разломом. Важничая, Пашка нарёк его Экваториальным. Следовательно, равнина к северу от залива, что тянулась до Одиноких гор, как называется? Правильно, Экваториана! И красиво, и по смыслу подходит.

Честно говоря, в самый первый день на чужой планете мы не вели никаких плановых исследований. Мы бегали, как очумелые! Светлана носилась по опушке, хватая всё подряд — листья, «надувную» траву, какие-то блестящие шишки…

Примчались к «городу», но так и не нашли «городских ворот». Поскакали к инопланетному кораблю… Долго бродили по его палубам, хватали непонятные диковины, силясь хоть что-нибудь понять, но разумели лишь одно — штурмом, лихим кавалерийским наскоком ничего мы не добьемся. Нужна долгая, планомерная осада.

А уж что мы ощущали… Ну, за других не скажу, а я чувствовал что-то вроде сильнейшего когнитивного диссонанса. Слишком быстро всё происходило! Еще на той неделе нас притягивала Земля, мы вместе весело шагали по ее просторам, а ныне топчем почву иного мира. И как это совместить в сознании или в душе? Вот если бы полет длился… ну-у, не пять лет, конечно… ну, хотя бы пять месяцев, чтобы привыкнуть к космосу, освоиться как-то, осознать, что корабль — это крошечная пылинка в звездной бездне! А тут…

Ра-аз… Два-а… А на счет «три» ты уже в другой системе!

Вот поэтому всё и выглядело… не по-настоящему, что ли, больше всего походя на розыгрыш. Так и ждешь, когда же Инна или Рита выглянет из зарослей, да затянет со счастливой улыбкой: «Сюрпри-и-из!»

Инерция ожидания…

…Заночевали мы в модуле, а сна ни в одном глазу. Спать в скафандрах весьма неудобно, можно лишь забыться ненадолго, но даже дрёме мешала чужая биосфера. Рёв и клёкот за бортом звучали настолько яростно, с таким первобытным исступлением, что делалось, мягко говоря, очень неуютно. Мы ёжились, ожидая, что местные чудища вот-вот повалят «Эос» и примутся выковыривать нас, как шпроты из банки.

Лично я уснул под утро. Отрубился, может, часа на два. И чуть ли не сразу раздался жестокий и бодрый командирский голос:

— Подъём!

— Приве-ет! — звенел радостный голос Шарлотты, вырываясь из рации. — Как вы там? Всё в порядке?

— В полнейшем! — ответила Юля, наклоняясь к микрофону и буквально задыхаясь обилием впечатлений. — Тут столько всего, Шарли! Мы, как Али-баба в пещере с сокровищами — не знаем, за что хвататься! Тут и лес, и зверья полно, и корабли… Ну, всё!

— Вы, там, заканчивайте скорее! — приглушенно донесся голос Питера. — Нам же тоже хочется!

— Сейчас выходим к городу, — проинформировал «небожителей» Почтарь. — Что найдем, не знаю, но, в любом случае, вечером — взлёт! Постараемся найти… как бы это сказать… Ну, жилплощадь, что ли. А вы там готовьте всё оборудование для станции! Не будем же мы вечно мотаться с земли на небо! Ну, не совсем с земли…

— Да мы поняли, поняли! — отозвались небеса. — Прямо сейчас займемся! Ну, давайте! До связи!

— Ага… — прокряхтел Павел, освобождая откидное сиденье, и сказал мужественным голосом. — Готовимся к выходу.

— Есть, товарищ полковник! — звонко ответила Браилова, и неуклюже отдала честь.

«Готовимся… — фыркнул я про себя. — А чего тут готовится? Опустил лицевой щиток — и шагом марш…»

Обычно в фантастических романах первыми идут роботы — все эти киберы осматривают местность, выискивая угрозы своим внезапно смертным хозяевам, и бодро докладывают: горизонты чисты!

Вот только у нас никаких андроидов не водилось. До сингонально-пространственной интерполяции допёрли, а по кибертехнике отстали. Нет, на Земле что-то такое мастерят, но пока что дальше игрушек для взрослых не додумались.

Поэтому на разведку шли сами звездолётчики.

— Вуди и ты, Миха, — хмуро сказал командир, — выходите первыми, я прикрываю… И не смотри так, — буркнул он, набирая код на незаметной панели.

Панель пискнула, отворяясь — и вся наша бравая команда расцвела улыбками облегчения. Почтарь открыл самый настоящий оружейный ящик, и выдал нам с Сандерсом по «Калашникову» — той самой сверхсекретной модели, что разрабатывалась для космопехоты.

Идея была проста, как столовая ложка — десантный модуль, пристыкованный к орбитальной станции, отделяется по приказу, садится в любой точке земного шара, и человек десять космопехов популярно объясняют туземцам, в чем смысл жизни.

Ну, пока что «звездный десант» остается в мечтах генералов, а вот автомат получился неплохой — лёгкий, компактный, с коротким дулом и длинным магазином, хоть и не традиционным «рожком».

— Вещь! — уважительно, очень по-русски изрёк Вуди.

Я лишь кивнул. Оружие сразу уравнивало шансы — люди моментально перешли из разряда тварей дрожащих на уровень охотников. И плевать, что на тех динозавров, что бродили вокруг в призрачном свете двух лун, лучше выходить не с автоматом, а с пулеметом крупного калибра! Оружие придавало сил и уверенности не как инструмент для убийства, а как некий оберег — сжимая цевьё «калаша», я остро ощущал, что перестал быть слабым и беспомощным в краю чудовищ.

— Берегите патроны, — серьёзно сказал Павел, и открыл внутренний люк.

Я опять спустился первым, немного нервно поглядывая под днище «Эос» — вдруг там схоронилась одна из тех особей, что пугала нас ночью? Но нет, всё было тихо, лишь почву избороздили чудовищные когти, разрывшие плотный дёрн до оранжево-красного грунта.

— Никого, — браво доложил я.

— Никого, — эхом отозвался Вудро.

— Выходим! — скомандовал Почтарь, стоя в эффектной позе на верхней ступеньке. — Идем к городу. С корабля передали, что, вроде бы, разглядели вход…

Последней спустилась Талия, аккуратно захлопывая внешний люк.

— Ничего себе! — охнула Светлана, оглядывая место посадки. — Когтищи какие… А там… Смотрите, на опушке! Кровь, как будто…

Неуклюже шагая, она приблизилась к каркасным деревьям.

— Света! — рявкнул Павел. — По одному не ходить!

— Да тут нет никого… — легкомысленно отозвалась Сосницкая. — Не, это не кровь! Это красный сок выступил — там, где я вчера листья отрезала… Паша, не сопи так свирепо — день же! Ночные хищники легли баиньки…

Не минуло и секунды с ее снисходительного комментария, как затихшие заросли прорезал низкий, клекочущий визг — и горбатые тени, что мерещились мне в пятнах света, вдруг обрели плоть.

Сутулые, местами лохматые существа, похожие на павианов, но с чешуей болотного цвета, кое-где прикрытой роговыми пластинами, бросились к Свете — три или пять бестий набежали, часто перебирая короткими задними лапами, отталкиваясь длинными передними, ляская зубастыми пастями…

Сосницкая шарахнулась назад, запнулась о корень и упала, пропадая с линии огня. Первым выстрелил Сандерс — пуля вошла «ящеропавиану» в выпуклую грудину, отбрасывая тушку убойной силой. Тварь, что скакала рядом с подбитой, встала на дыбки, вскидывая костистые руки с паучьими кривыми пальцами, выпуская когти…

Я попал ей в правый глаз — в жуткое буркало, горевшее диким, темным неистовством. Третьим выстрелил Павел, но зря истратил патрон — «павианы» исчезли. Лишь качающиеся листья выдавали их мгновенный уход, да стихавший шелест, да злобное подвывание. Пронзительный грубый визг донесся издалека, как сигнал «Отбой тревоги».

— Это не шерсть, не мех… — толкнулся в наушниках Светин голос. — Это пух и пёрышки, как у земных динозавров…

Женщина стояла на четвереньках, разглядывая подстреленную тварь.

— Вот, бесполезно говорить… начал брюзжать Почтарь, и махнул рукой.

— А ведь они унесли первую жертву! — озабоченно сказала Светлана. — Выжить она не могла — пуля разворотила грудь и почти оторвала голову. Я сама видела! Так… Надо хоть этого забрать, посмотреть, как он тикает… Таля!

— Таля, стоять! — буркнул Павел. — Тушку — в грузовой отсек. И все дружно, строем, идут в город! Вопросы есть? Вопросов нет.

Удивительное небо… В восточной стороне, над лесом, атмосфера отдавала почти земной лазурью, только сильно поблёкшей, как будто вылинявшей. Но эта тонкая полоса вдоль горизонта быстро принимала с высотой нежный розоватый оттенок, угнетая инаковостью.

Звезда по имени Ригил Кентаурус зависла на полпути в зенит, расточая светоносный накал. Она ничем особым не отличалась от земного солнца, но не звать же её так! Посовещавшись, мы решили именовать чужое светило Гелиосом.

Я усмехнулся. Желтый карлик, и свет тот же… Тот, да не тот. Во-он, над горами калится ма-аленькое оранжевое пятнышко. Это взошел Толиман. Он далеко-далеко отсюда, но по космическим меркам — рядом. Если приглядеться, фигуры в скафандрах, печатающие шаг передо мной, отбрасывают две тени — одну четкую, а другую — размытую и зыбкую.

— В принципе… — наушники донесли задыхающийся голос Сосницкой. — В принципе, тут можно обойтись и без скафандров! Те, вчерашние пробы воздуха и воды — стерильны. Похоже, тут вирусы не водятся! Такого быть не может, в развитой биосфере обязательно найдется место для микробов, ведь с них-то и начинался биогенез! Если только воздух не регулируется искусственно… Я даже думаю, что тот «розовый планктон», что красит небо, вовсе не форма жизни… М-м… Неправильно выразилась… Нет, это как раз форма жизни, но выведенная прежними хозяевами, как система глобальной дезинфекции!

— Смело, — оценила Талия. — Нужно будет проверить.

— Уже! — немного нервно хихикнула Светлана. — Перед рассветом я заложила в тестер собственный смыв с дёсен. А там же и археи, и грибковые споры, и вирусы, и бактерии… И что вы думаете? Через полтора часа, то есть перед нашим уходом, я проверила образец… — она выдержала эффектную паузу, и торжественно сообщила: — Даже следов РНК не осталось!

— Здорово… — буркнул Паша. — Значит, эти… розовые… проникли в «Эос».

Юля хихикнула.

— Ну, не зря же Эос величали розовопёрстой!

— Разговорчики в строю!

Павел с автоматом шагал впереди, Света с Талей и Юля жались друг к другу посередке, а я с Вуди замыкал строй. От леса мы старались держаться подальше, но инопланетные джунгли сами не забывали нас. Деревья поскрипывали на ветру, угрожающе кренясь, словно готовились рухнуть на пришельцев. Больше всего они походили на кособокие опоры ЛЭП из жердей, пустивших воздушные корни и отрастивших плакучие ветви. А ведь ни дуновенья…

Растения сами шевелились. Они плавно, заторможенно раскачивались, пьяно клонясь и вздрагивая. Их корни пульсировали, всасывая влагу из почвы, ветви чуть заметно извивались, а лохматые лианы то провисали, то натягивались. Подлесок и вовсе пугал — хлысты с редкой листвой медленно-медленно выколупывали, выковыривали из рыхлого грунта ворсистые корненоги, судорожно переставляли их, копошились, зарывались судорожными движениями, и тянули следующие «конечности». Подлесок выходил из тени больших деревьев, выбирался на солнце — и гордо расправлял широкие листья…

Время от времени из зарослей выскакивали «павианы», пугая, швыряясь ветками и какими-то клубнями. Вскидываешь «калаш», целишься в прогал между двух «каркасников», где только что злобно щерилась эта помесь обезьяны с ящером, ждешь, когда она снова высунется — и видишь ее оскал совсем в другом месте.

Иногда дорогу перебегали шестиногие вараны, подозрительно похожие на игуан с «Дельты», а у самого города нам встретилась «Тортилла» — о-о-о-очень неторопливое создание величиной с гараж «Ракушка». Лапы с восемью тупыми когтями поочередно загребали грунт, неся толстый панцирь, встопорщенный костяными гребнями, а позади волочился хвост с шипастой булавой.

Мы почтительно пропустили «черепаху», и вышли к городу. Рептилоиды оставались верными себе — зарывали огромные цилиндрические сооружения поглубже в недра, прикрывая сверху сквозистыми куполами. Так они строили и на Луне, и на Плутоне. На Элене тот же стиль, только масштаб иной — не одно круглое подземное здание, а шестнадцать.

Шестнадцать пологих гигантских куполов, собранных из стеклистых сот, поднимались не высоко, но «держали под колпаком» участки метров до трехсот в поперечнике.

С поверхности общая планировка не давалась взгляду, лишь с высоты открывались «оброненные бусы» прозрачных полусфер, выставленных по окружности.

— Надо было вездеход собрать, — заворчала Юля, — а то ходить далеко…

— Вездеход ещё найти надо, — напомнил я.

Ровер от щедрот НАСА десантировался отдельно, в коконе типа спускаемого аппарата «Союза», с парашютной системой и пороховыми двигунами мягкой посадки. Маячок сигналил, что «вездеход» сел удачно и ждёт нас в полутора километрах к югу от «Эос».

— Ходить полезно, — наставительно сказала Светлана

— Вот именно, — буркнул Почтарь, и указал верный путь: — Нам туда!

Он валко зашагал к дальнему куполу, куда широким скатом сходила эстакада, вознесенная на гигантских пилонах.

Выщербленное стекловидное покрытие дороги давным-давно разошлось трещинами. Уже и пыль нанесло, и надувная трава проросла. А вот городской портал стоял нерушимо — я насчитал восемь широченных раздвижных ворот. Вот только толстенные створки были плотно закрыты. Кроме одной, крайней справа. Ближней к нам…

— Бегом! — крикнул Сандерс. — В укрытие!

Я тут же сорвался на грузную трусцу, подбадривая женщин.

— Ох, ничего себе! — выдохнула Светлана, умудряясь бежать вперед и смотреть назад.

Я не выдержал и обернулся. На нас пикировал дракон.

Гигантский орнитозавр, размером с истребитель, летел, планируя на огромных кожистых крыльях, чуть просвечивающих под лучами. Зубастый клюв раскрылся, испуская свистящий клёкот, и необъятная тень скользнула по нам.

— Прячьтесь! — рявкнул Почтарь. — Чего встали?

Я сделал два шага назад, и снова замер. Крылатый ящер, судя по всему, летуном был так себе. Не сумев погасить скорость, он не пошел на второй круг, а сел, хлопая парусами перепонок, пробежал на своих куриных ногах, и завертел головой, высматривая двуногую добычу. Утробно клекоча и переваливаясь, как великанский гусь, орнитозавр потащился по эстакаде вверх, оскорбленный в лучших чувствах.

«Акела промахнулся!»

— М-да… — хмыкнул Павел. — Такую птичку мне точно не жалко!

Голодное чудище уселось на краю пролета, расправив крылья, и бросилось вниз, могучими взмахами набирая высоту. Потянуло куда-то к горам.

— Там у него логово, наверное! — впечатлённо высказалась Света. — Не скажешь же — гнездо!

— За мной, — сухо приказал Почтарь.

— Слушаюсь, товарищ полковник! — уставно отчеканила Сосницкая.

— Прибью когда-нибудь…

Опустив автомат, я огляделся. Широкий проход открывался в просторное помещение с низким потолком, унылое, как пустой гараж или склад, и наполненное сумраком.

Свет сочился сквозь дальнюю стену, словно выложенную из сверкающего льда.

— О-па! — вырвалось у Пашки. — Глядите!

У полупрозрачной перегородки лежало в рядок пять скелетов, с виду похожих на человеческие.

— Стойте! — властно сказала Сосницкая, спешно вынимая маленький планшет и наводя камеру. — Не приближайтесь…

Пару раз сверкнула вспышка.

— Всё? — с нетерпением спросил Почтарь.

Шагнув к костякам, он с трудом присел, скованный скафандром, и древние кости не выдержали даже легкого колыхания воздуха — распались в пыль.

— М-да… — смущенно вытолкнул командир.

— Это были не люди, — вывела Светлана, разглядывая фото на экранчике.

— Ясно даже и ежу! — высказался Павел с легкой агрессией. — Мы тут первые!

— … Рёбра круглые, и больше их, — проговаривала бортврачиня, не слушая, — и лопатки просто огромные! Череп какой-то вытянутый…

Заглянув через плечо, я внес свой вклад в развитие ксенологии:

— … И еще у них по шесть пальцев!

— О! А точно! Я и не заметила сразу…

Почтарь в это время пытался открыть «ледяную» дверь.

— Ни туда… — пропыхтел он. — И не сюда…

— Павел… — несмело начал Вудро. — Может, вернуться позже, и с пластидом? Думаю, тут хватит двух зарядов…

— Не надо тут ничего взрывать, — спокойно заговорила Талия. Огладив стену ладонью, она указала на квадратный проем, замерцавший синим светом. — Видите? Спорим, что это замочная скважина?

— А ключ? — нахмурился Сандерс.

— А вот! — жестом фокусника Алон достала из подсумка тот самый «кубик» с Плутона, похожий на трехмерный Кью-Ар код. «Ключ» улавливал малейший свет, и сам отражал голубое сияние.

Таля бережно вставила его в «замок», и кубик не просто вписался, он как будто сам вошел в отверстие.

— Ох… Осторожно! — каркнул Павел.

Массивная, в метр толщиной дверь дрогнула и с тихим гулом укатилась в стену.

— Оу… — выдохнул Вудро. — Грейт!

— Уэлкам, Вуди! — засмеялась Талия, перешагивая порог внеземного города.

Там же, позже

На нижнем горизонте было темновато — наклонные стены и высоченные потолки светились лишь местами, излучая холодноватое голубое сияние. Но всё видно, как вечером, когда солнце садится — и аркаду, и пандусы, и атриумы, и анфилады зал.

— Здесь работы — на долгие годы, — говорил я негромко. — Бродим, как дикари в Эрмитаже, не понимая толком, что мы видим, и зачем оно было создано…

— И как, — поддакнула Талия, слабо улыбнувшись, — и где! Я не верю, что это построили Смотрящие. Технологическая цивилизация не способна существовать миллионы лет, да и биологическая тоже. Как бы медленно не прогрессировали рептилоиды, они всё равно придут к финалу, общему для любых разумных — всеведению и всемогуществу. Вроде бы, благая цель, да? Но стоит её достичь, и пропадает всякий стимул к развитию!

— Согласен, — вздохнул я, и усмехнулся. — Помните стихи Уитмена?

'Сегодня перед рассветом я взошел на вершину горы, и увидел усыпанное звездами небо.

И спросил мою душу: «Когда мы овладеем всеми этими шарами вселенной, и всеми их усладами, и всеми их знаниями, будет ли с нас довольно?»

И моя душа сказала: «Нет, этого мало для нас. Мы пойдем мимо — и дальше!»

— А куда? — вздохнула Талия. — Прекрасные стихи, духоподъемные, но ведь правда — куда двигаться, если запреты пали, как и барьеры, а пределы давно освоены? Ну, можно тысячу-другую лет заниматься повторением пройденного — сотворять миры, синхронизировать асинхронные пространства… Но зачем? Рептилоид или гуманоид, достигнув уровня теоида или… не знаю… монокосма, бессмертного и всемогущего… для чего ему заниматься тем, что не имеет смысла и значения? Ни для него лично, ни для всего вида? А если нет движения, нет развития… Тогда постепенная, но неумолимая деградация! Возможно, всё и не кончится гибелью или вымиранием. Допустим, цивилизация замкнется… Или будет прозябать тысячи лет в состоянии квазизамкнутости… Итог все равно один, и он печален.

— Не грусти, Таля, — улыбнулся я. — Нам до всемогущества еще ой, как далеко!

— Это успокаивает! — смущенно рассмеялась моя спутница.

Мы прошли по кольцевому коридору метров сто и поднялись по пандусу к полуденному свету. После весьма умеренной яркости подземных этажей хотелось выставить ладонь козырьком.

Под куполом хлопотала одна Светлана. Почтарь, на пару с Юлей, обследовал нижний, минус первый горизонт — надо было найти подходящее место для постоянной станции, одновременно светлое, удобное и безопасное.

А Сосницкая носилась по дорожкам-аллеям, отыскивая семена в иссохших плодах. Когда-то здесь, под куполом, зеленел парк или сад… Впрочем, он мог и голубеть, или отливать всеми оттенками оранжевого. Понять это было трудно — сейчас от деревьев остались трухлявые пни и сухостой.

— Им не больше двух-трех тысяч лет! — разнесся возбужденный Светин голос. — А вдруг семена еще живы? Ну, хоть одно?

— Пойду, помогу, — улыбнулась Таля. — А то и вправду найдет — и вся слава ей одной достанется!

Помахав девчонкам (ну, оттого что им за шестьдесят, они мальчишками точно не стали), я направился к выходу — голова пухла от впечатлений. Да и Вуди должен был подъехать, а я ровер еще в глаза не видел…

Тут в наушниках зашуршало, и Сандерс проговорил, чаще сбиваясь на акцент:

— Михаил, пособи с… этим… с вездеходом!

— Иду! — обронил я, улыбаясь.

Волнуется Вуди… Боится, что хвалёная штатовская «текник» подведет…

Американца я обнаружил за городскими воротами — Вудро ходил вокруг решетчатой платформы на четырех автономных гусеничных шасси. Спереди руль и два жестких сиденья, сверху — дуга безопасности, сзади — багажник.

Вообще-то, мы давно такие делаем для лунной базы, хоть и зовем на английский манер — краулерами. Ну, да ладно, пущай погордится…

— Мощь и комфорт! — сказал я с чувством, называя характеристики, коими ровер не обладал по определению.

— А то! — заулыбался Вуди. — Слушай, глянь… вот здесь. Нет, собрать-то я собрал, но… Или мне это кажется, или тут лишняя деталь…

— Где? — склонился я к аккумуляторам.

— А вот!

Я пригляделся… И в это мгновение Сандерс в два щелчка сдернул с меня гермошлем. Ошеломленный, я ощутил наплыв свежего воздуха и целого букета странных, удивительных запахов.

Секундная стрелка еще не успела отмахнуть своё «тик-так», а Вудро сунул мне под нос крошечный баллончик и прыснул какой-то маслянистой гадостью.

Мои мысли моментально увязли в ней. Я то ли упал, то ли остался лежать — в щеку давил перфорированный лист металла, прикрывший батареи. Мелькнуло напряженное лицо — Вудро скалился в улыбке злобного торжества.

Меня перевалили на решетку багажника, а вскоре зажужжали электромоторы, разгоняя ровер. Но этого я уже не видел, меня поглотила тьма.

Там же, позже

Я очнулся от того, что меня роняли, валяли по-всякому, сажали, ставили, гнули… Несколько глубоких вдохов малость прочистили сознание, и мои веки поднялись, хоть и с усилием, как у Вия.

Вудро находился рядом — сидел на коротком капоте ровера, и ухмылялся сквозь стекло шлема. А я стоял, привязанный к дереву, и дышал свежим воздухом.

— С-сука! — выплюнул я. — На кого работаешь?

— Тайная служба его величества, — с удовольствием ответил Сандерс. — Знаешь, как поступает злодей в боевике, оставшись наедине с беспомощной жертвой? Правильно! Рассказывает, почему вы все — лохи! Штамп? Да! Но только теперь я понял, до чего ж он приятен… Позвольте представиться: Энтони Сполдинг, герцог Графтон!

— Ну, надо же… — хмыкнул я. — Какие нынче суки знатные пошли… И кто ж в Букингемском серпентарии согрешил… за девять месяцев до твоего рождения?

— Мой отец — Чарльз Виндзор! — сказал мой враг с придыханием.

Я слышал его речь по внешней акустике, звук шел с жестяными обертонами, но надменность Сполдинга не потому выглядела дикой и жалкой. Мы с ним оба из экипажа первого в мире звездолета… Мы высадились на иную планету… Для чего⁈ Чтобы путаться в пошлой средневековой паутине?

— Ах, какая преданность! — глумливо ухмыльнулся я. — Воистину холопская. Правильно товарищ Ленин говаривал: кто гордится собственным рабством, тот истинный хам и быдло!

Сэр Энтони соскочил с ровера и шагнул ко мне. Лицо его исказилось, а в глазах тлела старая, неутоленная ненависть.

— Это ты убил моего отца, русская свинья! — выговорил он вздрагивавшим голосом. — Ты заказал ликвидацию династии Виндзоров этому ублюдку Татаревичу!

— Брехня! — презрительно сморщился я. — Никого я не заказывал! Но я действительно сожалею, что он погиб… Я имею в виду Татаревича.

Нехорошая улыбочка зазмеилась по тонким губам англичанина.

— Типичный русский варвар, — выцедил он. — Корчит из себя героя перед смертью!

Его светлость герцог Графтон вскинул «Калашников» одной рукой, целясь мне в лоб.

— Софт у милой Шарлотты я уже скачал… — медленно выговорил он, опуская ствол. — Но чего мелочиться, верно? Твои tovarishchi, я уверен, не откажутся ударно поработать — натащат артефактов в обмен на жизнь. А я доставлю его величеству и звездолёт, и груз!

— Болтаешь много, чмо родовитое, — раздельно выговорил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Стреляй!

Сполдинг покачал головой, и поднял палец, призывая к молчанию. Из леса донесся низкий рык местного завра.

— Приятного аппетита твоему могильщику! — довольно улыбнулся сэр Энтони.

Сунув пистолет под сиденье, он запрыгнул на гусеницу, с нее на платформу и сел за руль.

— Меня будет греть мысль, — громко разнесся металлический голос, — что тебя предали земле, испражнившись!

Низко жужжа, ровер развернулся на месте, и укатил. Я напряг мышцы, пытаясь ослабить веревки, стянувшие руки. Бесполезно.

И в этот момент на сцену вышагнул новый персонаж — ящер в образе маленького, но гордого тираннозавра.

Документ 8

Из авторской редакции биографической книги «Лица», повествующей о жизни М. Сенизо (М. П. Гарина). Старшая дочь Сенизо, Инка Борецкая-Иверен, ныне директор ингерманландского ОЯЦ в Реттерберге (Сааремаа), написала эту книгу на основе дневников отца, его писем и воспоминаний современников. Первое издание вышло в 2048 году, став бестселлером.

'ОТ АВТОРА:

Меня давно просили написать об отце, о его борьбе, о папиных победах и поражениях. Признаться, я откладывала «окололитературные» труды по довольно смешной причине — не хотелось выворачивать душу, выставлять напоказ свои мысли, свои былые переживания, как это водится в «байопиках».

Но вот однажды моя мама сказала: «А ты и не пиши, как все! Пиши по-своему». Помню, я даже поразилась такой простой и чудесной идее. Тогда же и решила, что не стану перебирать, как четки, прожитые отцом дни, а просто расскажу о людях, которые повлияли на него, чье отношение он ценил.

Заранее прошу извинить стилевые недочёты — пишу сама, без литобработчиков, а моей фантазии хватило лишь на реконструкции тех сцен и событий, свидетелем которых я не была.

Юлий Борисович Харитон

Весна 1979 года. «Бета». Арзамас-16, НИИЭФ

Кабинет академика Харитона, «отца советской атомной бомбы», был невелик и удивительно неказист для учёного такого ранга.

Дубовый стол, потертый по кромке… Книжные шкафы с плотно пригнанными стеклами… Лампа с зелёным абажуром… За окном — сосны, а за соснами — «колючка» поверх серого бетонного забора, ровного и безликого, огораживающего город, которого нет ни на одной карте.

Юлий Борисович листал рукопись, не торопясь, как человек, который никуда не опаздывает — просто потому, что от него зависят сроки всех остальных.

— … Вот здесь, — сказал он наконец, не поднимая глаз, — вы утверждаете, что максимум энерговыделения и максимум взрывной силы — разные оптимумы.

— Да, — уверенно ответил Михаил Гарин. — Если цель — импульс, разрушение, максимальная скорость ударной волны, то мы неизбежно теряем часть энергии на процессы, не дающие полезной работы. А вот, если оптимизировать процесс под выход энергии как таковой…

Он запнулся, подбирая слово.

— … Под тепловыделение? — подсказал Харитон.

— Под энерговыделение, — упрямо поправил Гарин. — Тепло — лишь частный случай.

Харитон усмехнулся краешком губ.

— Молодость всегда ненавидит частные случаи… — сказал он. — Продолжайте.

Михаил заговорил увереннее. Одновременно он рисовал схему прямо на чистом листе бумаги — быстро, чётко, без лишних линий.

Инициирующий заряд… Имплозия…. Режимы…. Нейтронный поток.

Харитон слушал внимательно. Не перебивал. Иногда делал пометки карандашом в своём экземпляре дипломной работы — короткие, как надрезы скальпеля хирурга во время операции.

Когда Гарин закончил, в кабинете стало тихо. Было слышно, как где-то далеко работает вентиляция.

— Знаете, — сказал Харитон наконец, — вы ведь сейчас изобразили почти готовую энергетическую установку.

Михаил поднял глаза.

— Я думал об этом, — осторожно сказал он. — Если не гнаться за

мгновенным выходом… Если удерживать процесс в режиме последовательных микровспышек…

Он осёкся, глядя на лицо академика.

— Импульсный термоядерный реактор. Ка-Вэ-Эс. «Котёл взрывного сгорания», — спокойно произнёс Харитон. — Да, вы угадали.

Михаил выпрямился.

— Но тогда… — он даже подался вперёд. — Тогда получается, все эти токамаки и стеллараторы не нужны? Ни магнитное удержание шнура плазмы, ни сотни миллионов градусов в объёме? Всё уже есть! Мы умеем это делать уже сегодня.

— Умеем, — согласился Харитон.

Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Знаете, Михаил, — сказал академик, не оборачиваясь, — из термоядерной реакции уже сегодня можно получать сколько угодно энергии. Безо всякой фантастики.

— Тогда почему… — начал Гарин и замолчал.

Харитон повернулся.

— Потому что любая установка КВС, — молвил он негромко, — уже содержит полный технологический цикл термоядерного оружия. Целиком. От нейтронного эмиттера до рентгеновской абляции. — Юлий Борисович подошёл ближе, положил ладонь на стол. — Сегодня вы греете теплоноситель. Завтра у вас — мегатонный заряд. А послезавтра — у кого-то дрогнула рука…

Михаил молчал.

— Понимаете, в чём беда? — негромко продолжил Харитон. — Мы живём в мире, где инженеры обязаны думать, как политики, а политики — как сапёры. Один неверный шаг — и мира нет!

— Но ведь атомную энергетику тоже боялись, — с тихим напором сказал Гарин. — Однако АЭС построили.

— Потому что между атомной бомбой и ядерным реактором лежит технологическая пропасть! — резко ответил Харитон. — А между КВС и термоядерным зарядом — всего лишь тумблер режима и масштаб.

Он вздохнул устало.

— Я слишком хорошо знаю, как люди умеют убеждать себя, что «в этот раз всё будет иначе».

Повисла пауза.

— Вы поэтому и дали мне эту тему? — спросил Михаил.

Харитон внимательно посмотрел на него.

— Нет, — сказал он. — Я дал вам эту тему, потому что вы способны понять, почему её нельзя реализовать здесь.

Юлий Борисович помолчал и добавил уже мягче:

— Я понимаю, что идеи не умирают. Они просто ищут место, где им позволят родиться.

Михаил медленно кивнул.

— В нашем мире — нельзя… — сказал он. — Я понял.

— В нашем — нельзя, — подтвердил Харитон. — Именно поэтому я и разговариваю с вами откровенно.

Он взял дипломную работу, вложил в неё эскиз Гарина, аккуратно закрыл папку.

— Вы одарённый физик и великолепный инженер, Михаил.

Но вы ещё и человек, который непременно захочет менять реальность, а не только рассчитывать её.

— Это обязательно плохо? — спросил Гарин, глядя исподлобья.

— Не обязательно плохо, но… опасно, — усмехнулся Харитон, привставая. — Для окружающих. И для вас. Диплом я подпишу. С высшей оценкой.

Он протянул руку, и Михаил крепко пожал её.

У двери он обернулся.

— Юлий Борисович… — произнёс он.

— Да?

— А если когда-нибудь… — Гарин запнулся. — Где-нибудь… появится мир, где нет этих ограничений…

Харитон посмотрел на него долго и внимательно.

— Тогда я надеюсь, что этот мир достанется не подлецам. — И, уже почти шёпотом, добавил: — Михаил, если вы когда-нибудь построите КВС… то пусть это будет мир, который готов к энергии звёзд.

— Спасибо, Юлий Борисович.

— Идите, Михаил, — сказал Харитон, снова глядя в окно. — Идите. Здесь вам скоро станет тесно…

Щёлкнул дверной замок.

Академик ещё долго стоял у окна неподвижно, глядя на сосны и забор с колючкой за окном. Всё было на своих местах. Слишком на своих.

Он вернулся к столу, сел, машинально выровнял папки. Потом взял в руки лист с расчётами Гарина — тот самый, с импульсной схемой и подчёркнутым словом «режим».

— Слишком рано, — пробормотал Харитон. — И слишком точно.

Он знал этот тип людей. Узнавал безошибочно.

Такая же память, как у него самого. То же умение держать в голове целую систему, а не формулы по отдельности. Та же привычка не верить авторитетам, если логика ведёт дальше.

И — что важней всего — отсутствие внутреннего тормоза на уровне «так не принято».

Юлий Борисович потянулся к телефону.

Секунду колебался, отлично понимая, что совершает вмешательство в чужую судьбу. Перевод с одной траектории на другую, где вероятность немыслимого — не ноль…

И набрал знакомый номер по памяти.

— Орехов? Соедините с профессором Иваненко… Да, лично.

В телефоне что-то щёлкнуло, зашуршало.

— Дим Димыч? — заговорил академик, и голос его вдруг стал удивительно живым. — Это Харитон. Да-да, тот самый. Из «города, которого нет»!

Короткая пауза — Иваненко усмехнулся на том конце провода.

— Нет, не по поводу разногласий в вопросах структуры Вселенной, — резво продолжил Харитон. — И не спорить. Напротив. Я, кажется, нашёл того, кто вам нужен!

Он поднял лист с формулами, словно собеседник мог его видеть.

— Молодой. Очень. Память феноменальная. Пространственное воображение — редчайшее. И, что важно… — Харитон чуть понизил голос. — Он задаёт неудобные вопросы.

И снова в трубке заскреблась пауза.

— Нет, он не сумасшедший, — суховато сказал академик. — Хуже. Он правдоподобен.

Юлий Борисович встал, заходил от стола к окну и обратно.

— Да, именно в том смысле, о котором вы подумали… Д-процессы. Многофазность. Взаимодействие уровней. Похоже, он интуитивно чувствует, что пространство не обязано быть однофазным…

Харитон оперся об оконную раму.

— Я не утверждаю, что он докажет ваши идеи. Но он способен сделать то, чего мы с вами уже не сделаем…

Тишина на том конце провода затянулась.

— Я ручаюсь за него, Дим Димыч, — сказал старый ученый наконец. — За масштаб. Не за характер. Что? Да. Именно сейчас. Бери, пока его не забрали другие!

Он положил трубку медленно, словно завершал не разговор, а шахматную партию.

Вернулся к столу, сел. И вдруг поймал себя на странной, почти неприличной мысли:

«А если он действительно найдёт выход? Не здесь, а где-то ещё?»

Харитон закрыл глаза. Он слишком хорошо знал цену таким «если».

— В другом мире… — тихо сказал академик пустоте. — М-да… Если можно зажечь Солнце, то всегда найдётся тот, кто захочет сделать это первым.

Юлий Харитон не верил в чудеса. Но был знаком с теорией Хью Эверетта о поливариантности Вселенной, причём ещё вчера относился к его идеям скептически.

А теперь вдруг пришёл к выводу, что в этом что-то есть.

И впервые за долгие годы позволил себе чувство, которое обычно считал недостойным академика. Он тихо завидовал этому юноше…'

Конец документа 8