Сингония миров. Смотрящие

Глава 7 Чужое солнце

Воскресенье, 27 октября. День по БВ

«Альфа»

Система Ригил Кентаурус. Борт корабля «Аврора»

— На Пандоре сейчас здорово… — мечтательно сожмурился Пит. — Особенно на «темной» стороне. Северные сияния на полнеба! Представляете, какая красотень?

— Ага! — подхватил я с ехидцей. — «Бездна чёрная крылья раскинула…» Весь небосвод в разноцветных сполохах — зеленых, красных, синих… А радиометр даже не щёлкает — верещит, не переставая!

— Да не-е… — Пётр не сдавался. — На той стороне радиация не убойная, Пандора прикрывает всем своим небесным телом. Разве что буран… Вечный… Но ведь и в стихии есть своя романтичная лепота! Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…

— Товарищ Бельский, — насмешливо молвил Шурик, неумело копируя Сталина, — ви нэмного увлеклись лирикой. Вэрнёмся к физике.

— Никакого романтизьму… — сокрушенно вздохнул астронавигатор-2, а по совместительству — астрофизик. — Так… — подушечкой пальца он раскрыл иконку на планшете. — Ага. Смотрите! Спутникам нашим досталось, но оба уцелели. Оч-чень интересная трансляция с посадочного модуля. У тамошней флоры листья скрутились в трубочки, повернулись ребром к Проксиме… ну, или тыльной стороной, а там у них всё какое-то серебристое — и хорошо отражающее…

— Полагаю, что пандорианские растения давно освоили радиосинтез, — ответственно заявила Светлана. — Даже на Земле существуют радиотрофные грибы — они, вместо хлорофилла, используют меланин, и преобразуют гамма-излучение в химическую энергию для роста, вырабатывают нужную им органику… Здесь должно быть что-то подобное.

— Тем более, — поддакнула Талия, — что на Пандоре преобладают не гамма-лучи, а рентген разной жесткости — оптимальное излучение для радиосинтеза.

Бельский кивнул, в унисон со Светланой, и перевел взгляд на меня.

— Миха, — ухмыльнулся он, — не смотри, как Ленин на буржуазию! Вот тебе инфа — детекторы тахионов зафиксировали небольшой, но заметный переход части выхлопа звездной плазмы в асинхронное пространство «Каппа». Доволен?

— Счастлив, — фыркнул я, и крутанул кресло, разворачиваясь к Бирскому. — А что нам доложит товарищ звездочёт?

— Ну-у… — важно завёл тот, изображая скромность. — Астроном я, так сказать, в нагрузку, на полставки… К-хм… — его голос окреп. — Пока удалось разглядеть три планеты и два астероидных пояса. Астероиды обычные, от метровых глыб до… Ну, примерно по три-четыре километра горушки. Хондриты, в основном. Во внешнем поясе — планетеземали. Ну, тут еще наблюдать и наблюдать… Третья планета, размером с Марс, холодная и совершенно безжизненная. Судя по альбедо, покрыта снегом, наполовину водяным, наполовину углекислотным. А вот первая, ближайшая к звезде, наоборот, кипит! «Горячий юпитер»! Период обращения… Точно не скажу, примерно трое-четверо суток. И синхронизация, как у Пандоры. С дневной стороны нагревается до тысячи восьмисот градусов, вода разлагается от жара, а на ночной водород заново соединяется с кислородом — и карусель продолжается… — Он удручённо покачал головой. — Короче, не в том месте оказался газовый гигант! Притяжение есть, а толку нет — «горячий юпитер» не в силах удерживать не только атмосферу, но даже нижние слои. Планета, бедная, «запарилась» — она как бы распухла, вся окуталась колоссальным облаком газов и пыли. Солнечный ветер уносит из раздутой атмосферы все легкие элементы, от гелия до кремния… хотя силикатов в коре достаточно, вытопить их трудно. Всё равно, за миллиарды лет останутся лишь железо с никелем — и будет на месте гиганта крутиться «железная планета», она же хтоническая!

— Я его сейчас прибью, — ласково прошипела Рута. — Юля, можно?

— Разрешаю, — выдавила Браилова, мило краснея, и сказала с укором: — Шур, ну, мы же не на первую планету летим, и не на третью!

— Всё, всё! — заюлил Бирский. — Это я так… подводил к главной мысли. К-хм… Значит, Элена. На этой планете действительно можно жить! Тепло-о… Кислорода больше двадцати трех процентов, к азоту в атмосфере примешана серьезная доля аргона и ксенона, а вот углекислого газа, которого так боятся бестолковые экологи, на Элене в шесть раз больше, чем на Земле — порядка двадцать сотых процента. Отчего эленианская флора прёт из грунта, как бешеная! Зелёная, причем! Ага… Ну-у… Не всё разглядишь, конечно. Только самое большое, заметное… У Элены два спутника, оба меньше земной Луны, но, когда их гравитация складывается, приливы случаются… м-м… высокие… — Шурик постоянно соскальзывал с верхов астрономии в низы планетологии. — На Элене всего один сверхматерик, но регистрируются многочисленные вулканические явления, так что тектоника там жива. Почти точно посередине континента, вдоль экватора, формируется гигантский разлом, продолженный узким проливом, глубоко вдающимся в сушу. — Он оживился. — Ну, это мы и на Земле «проходили», так сказать. У нас каждые полмиллиарда лет материки сбиваются в кучу! Через двести-триста миллионов годиков Северная Америка повернётся против часовой стрелки, и Аляска угодит в субтропики. Евразия продолжит вращение по часовой, пока Британия не окажется на Северном полюсе, а в Сибири не начнут расти пальмы. Средиземное море вообще схлопнется, и на его месте вздыбятся новые Гималаи. Э-э… Извините, отвлёкся. К-хм… Мы тут поработали с Талей, наложили координаты базы Смотрящих на грубую карту… В общем, база расположена… ну, как бы сбоку древней платформы, иначе — кратона, стабильного участка континентальной коры архейского возраста с мощностью толщ в сорок-пятьдесят километров. Место находится к югу от горного хребта, близко к западному побережью… Детали будут позже.

— Браво, — спокойно сказал Почтарь. Оттолкнувшись ногой, он совершил полный оборот на своем кресле, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Шарли?

— Расчеты точки выхода идут, — ответила Бельская-Блэквуд, словно извиняясь. — Закончу часика через три… Очень короткий переход, каких-то восемнадцать миллионов километров. Отсюда большой репагулярный разброс.

— Но сегодня мы будем на месте? — командир забавно, по-птичьи, склонил голову к плечу.

— Безусловно! — ослепительно улыбнулась Шарлотта.

Гельмут Клосс, невозмутимый и бесстрастный, сидевший в сторонке, белозубо улыбнулся, глядя прямо мне в глаза, и сказал ясным голосом:

— Alles gut!

Тот же день, позже

«Альфа»

Орбита Элены. Борт корабля «Аврора»

Любят человеки словами разбрасываться. Вот, назвали Юпитер с Сатурном гигантами, и довольны. Можно подумать, что Земля для них — карлик! Даже Луна впечатляет, стоит выйти на её орбиту и увидеть иссушенные моря в кольцевых шрамах цирков и кратеров.

Люди слишком мелки и ничтожны для космоса.

Именно с такими уничижительными мыслями я пялился в иллюминатор. До Элены оставалось каких-то триста километров — планета медленно, плавно, величаво проплывала внизу, прячась за редкой вуалью облаков.

Мы шли над океаном размером с Тихий, да как бы не больше. Синий глянцевый простор рябил волнами, переливался бликами, словно глазурованный бок глиняного кувшина.

Тонкая белая кайма прибоя обрамляла три огромных острова и целую россыпь мелких архипелагов, а «издалека долго» накатывал край западного побережья континента, единственного, но охватившего чуть ли не всё полушарие. Крайний север сверхматерика отливал чистейшими снегами, на юге расплывались охряно-красные и светло-желтые пятна песков, сливаясь в великие пустыни, а посерёдке курчавилась зеленая пена лесов, блестели ленты могучих рек, отражались зеркала озер. Как мятая крафтовая бумага, смотрелись высокие горы.

Я приблизил лицо к иллюминатору, словно выглядывая за борт, и ухватил зрением круглящийся край света. Элена удивляла своей раскраской: если Земля голубела, то в здешней атмосфере присутствовал странный розовый оттенок. Светлана уверяла, что химия тут ни при чём — обилие кислорода должно было окрасить эленианские небеса в голубой и лазурный, но колонии микроорганизмов в верхних слоях были иного мнения. Возможно даже, что этот «краснокожий» стратосферный планктон занесли пришельцы… Ну, это Света уже измыслила.

Глянув на бледный серпик ближней луны — битый-перебитый, ноздреватый от кратеров шар мертвой материи поперечником в шестьсот километров — я вздохнул. Мальчишеские восторг и жажда открытий удивительно соседствовали во мне со странной унылостью. Как будто мою душу распирали будущие разочарования.

Нет, тревоги и страхи — это как раз понятно. Мы прилетели на иную планету, явились в чужой мир, куда землян, вроде бы, зазвали, но что нас ждало под здешними гламурными небесами? Какие беды, какие опасности и загадки?

— А-а! — поморщился я, разом списав шутки сознания на возраст.

В ту же секунду включилась громкая связь, и по отсекам разнеслось:

— Слушайте все! Приготовиться к высадке. Объявляется получасовая готовность. На борт посадочного модуля немедленно явиться Михаилу Гарину, Светлане Сосницкой, Талии Алон, Юлии Браиловой и Вудро Сандерсу! — торжественно гремевший голос командира корабля на секундочку стих, и добавил тоном полного удовлетворения: — Пилотирует «Эос» Павел Почтарь.

— Да кто бы сомневался… — пробормотал я, резво выплывая из обсерваторного отсека.

Из каюты напротив как раз вынырнула сияющая Юля, стыдливо обрывая восторженный писк.

— Радуешься? — задал я ненужный вопрос.

— Ага! — воскликнула девушка. — Очень!

«Бери пример!» — сказал я в назидание своей непутёвой душе, и плавно вписался в круглый люк ЦПУ.

— Внимание! Готовность пятнадцать минут!

Я мягко привалился к борту. Раньше мне казалось, что обитаемый отсек «Эос» вполне себе вместителен, вот только не учёл, что высаживаться придётся в скафандрах. Эти полужесткие доспехи ничего не весили на орбите, но там, на поверхности иного мира, они будут давить на плечи и тянуть вниз, как полный набор рыцарских лат.

Рядом пригорюнилась Юля.

— Ты чего? — шепнул я, неуклюже ворочаясь.

— Да так… — вздохнула Браилова. — Маму вспомнила… И папу.

Перчаток на мне не было, и я накрыл Юлины пальцы теплой пятерней.

— Юль, всё в порядке с твоим папой. Сейчас я тебе тайну разболтаю… Ну, да черт с ней, с секретностью! Тебя же приняли в Приорат Ностромо?

— Да, — неловко улыбнулась девушка. — Княгиня посвятила и мама… Хотя… Ну, вот… Я давно так называю ту, которую все зовут Еленой Павловной. А ведь мою настоящую, родную маму звали Инной…

— Инна была очень хорошенькой и очень хорошей, Юль, — серьезно сказал я, — хоть и знакомы мы были недолго. Она и погибла-то потому, что спасала меня! Прикрыла и…

— Мама любила тебя? — тихо спросила Юля, не поворачиваясь лицом.

— Любила… — вздохнул я. — И папу твоего любила… Но без взаимности. И Елену Павловну он не любил.

— Зачем же тогда, вообще, женился? — Браилова страдальчески сморщилась. — Сначала на Инне, потом на Лене?

— Твой отец, Юля, с шестнадцати лет был влюблён в женщину, которая никогда не могла быть его — женщину из другого мира, из другого времени… — выложил я правду. — А в твоей маме и в Лене он видел её образ.

— Наташа? — шепнула девушка. — Ивернева?

Я неловко кивнул.

— Но вот тебя и Дениса папа твой любил. Ну, да, были за ним грехи! Но он, как говорится, понёс наказание. Потерять всё, даже свой мир — это больно.

— А в чём же тайна?

— Он стал другим, Юль… Я, вот, химера. Видела Михаила Петровича, мою гамма-версию?

— Видела, — улыбнулась Браилова, — он милый.

— Вот таким я и был… — вздохнулось мне. — В принципе, Михаил Петрович — это я и есть! Только в прошлом. Как бы в прошлом… А-а! — Губы у меня скривились, словно отведали лимон. — Лучше не копаться в этих сущностях! Просто, понимаешь… Моё сознание, моя… эта… психоматрица наложилась на мозг юного Миши Гарина. Альфа-версии. Идеально наложилась — и я стал химерой, понимаешь? Подсознание Миши, сознание моё! Вот, таким и вырос…

— А… А тот Миша? — робко спросила Юля.

— Во-от! Получилось, что моя личность из родимой «Гаммы» как бы заместила личность отрока из «Альфы»! Мне это долго не давало покоя, а потом мы придумали блестящий, на наш взгляд, выход. Ведь психоматрица Мишина никуда не делась, и мы… Хм… Короче, мы решили пересадить её другому юному Мише — в «Бете».

— Моему папе? — ахнула Браилова.

— Да… За месяц до шестнадцатого дня рождения. Пересадили… И никаких изменений! Матрица памяти «альфа»-Миши активировалась сразу, но вот его сознание было блокировано. Твой папа помнил всё, что происходило с «альфа»-Мишей, но ощущал себя по-прежнему «Браиловым»! Вот в чем беда — и разлад! И лишь гораздо позже, в девяносто восьмом, когда твой отец замерзал в «Дельте», блокировка снялась… Вот тогда он и обрел некую цельность натуры, хоть и стал другим, такой же химерой, как я… Папа твой уже был при смерти, когда сознание разблокировалось, но не умер, потому что должен был спасти друга. И спас. И выжил. И стал для человечества «Дельты» таким же вождём, каким для нас был Ленин, Сталин или Мао. Я не преувеличиваю, Юль! Правда, ты можешь гордиться своим отцом. Он сражался за свободу целого народа, целой расы, и победил. — Я помолчал. — Контакты с миром «Дельты» завязались буквально в этом году, раньше мы даже не знали, как туда попасть! Всё у нас только начинается, и сношения, и обмен опытом, встречи на высшем уровне… И я тебе, как юный пионер, перед лицом своих товарищей. торжественно обещаю: как только мы вернемся… — я осёкся, и пожал плечами. — Да чего ждать? Вот высадимся, устроимся — и свяжемся с твоим папой по трансконнектору!

— Правда? — прошептала Юля.

— Чистая правда. Беспримесная!

Тут в отсек полезла «наша медчасть», Таля со Светой, и обе загомонили, как тётки в переполненном автобусе:

— Двигайтесь, двигайтесь! Чего встали? — толкая Вуди, они примостились, весьма капитальные в своих скафандрах, и заворчали, лукаво взглядывая на нас с Юлей: — Расселись тут… Люд я́м местов нету…

— Ничего, — ухмыльнулся я, — не графья́!

Сандерс неуверенно улыбался, и «медчасть» довольно захихикала.

— Внимание! — прозвучал в интеркоме внушительный голос Станкявичюса. — Приготовиться к расстыковке!

— Есть готовность, — важно откликнулся Почтарь.

— «Эос», «Эос»! — по-чаячьи воззвал Римас. — Проверьте герметичность.

— Принято, «Аврора»… Герметичность в норме, давление в норме.

— Дать команду на закрытие переходного люка!

— Даю команду.

Тлеющее красным табло «Внешний люк открыт» погасло.

— Понял вас, — веско сказал Римантас. — Расстыковку разрешаю.

— Команда «Расстыковка» подана.

Лёгкий толчок — и посадочный модуль отлепился от корабля-матки.

— Прошло разделение… — послышался ворчливый, но напряженный голос Павла. — Визуально наблюдаю расхождение. «Аврора» пошла сбоку от нас, с разворотом. Начинаю ориентацию…

Зашипели СКД — сближающе-корректирующие двигатели — и весь мой организм как будто опустился, ощутив слабенькое ускорение. Мне в этот момент показалось, что я нахожусь внутри гулкой бочки, как царевич Гвидон, и эту бочкотару покатили с горки… Померещилось.

В уголку экрана, утопленного в переборку, замерцали голубоватые отсветы — работали слабосильные движки коррекции.

Вот именно в этот момент во мне как будто щелкнуло — и всё срослось, паззл сложился. Я нахожусь в иной звездной системе, а наш посадочный корабль садится на иную планету, древнюю колонию рептилоидов… С ума сойти…

— Идём по программе, — монотонно бубнил Почтарь, — постепенно появляется Элена. У меня уже виден горизонт… Горит табло «Признак Спуск». Запрет меток СОУД горит. Всё в норме…

Форму посадочного модуля одним словом не опишешь, но всё же она была близка к округлому конусу с притупленной вершиной, то есть остойчивость имела высокую. В плотных слоях ПМ тормозил днищем, выложенным черной теплозащитной плиткой, пролетая над материком с запада на восток.

— Приготовиться к посадке! Идем на спуск.

За иллюминатором разгоралось зловещее пламя, сам воздух, казалось, горел, и трясло немилосердно, а «Эос» снижалась всё круче и круче, теряя высоту.

— Начали спуск! Полная мощность на оси.

Элена полезла в экран, потрясая и даже пугая. Близкие горы ушли вверх, серея камнем подножий, словно обрезанным исполинским ножом. «Эос» опускалась, и в объектив камеры попадали всё новые и новые «подробности» — циклопические эстакады и аркады, колоссальные купола, просвечивающие на солнце, а прямо под модулем, раскинувшись на тысячи гектаров, стелилось бескрайнее, идеально ровное поле, гладкое, как стол, накрытый серой скатертью. Но мало этого — неведомые хозяева выставили на «столешницу» целый «сервиз»…

— Корабли! — охнула Юля. — Это корабли!

Целая эскадра чужих звездолетов «отшвартовалась» на базе Смотрящих — двояковыпуклые диски, приплюснутые шары, полусферические или крутые купола, конусы, овалы…

— Да они громадные… — интерком донес вздрагивающий голос Павла. — Вон диск — сто пятьдесят метров, а этот — четыреста пятьдесят в поперечнике… А тот, дальний… мама моя… Больше километра! — Опомнившись, командир заспешил: — Высота тысяча пятьсот метров! Встали на пеленг. Посадка в точке надира…

«Эос» плавно опускался по вертикали, не колеблемый здешними ветрами, а я стал замечать то, что не давалось зрению в вышине — заброшенность. От горизонта до горизонта, по кривой, поле космопорта надламывал невысокий эскарп — обрыв осыпался конусами выноса, оплывал оползнями, кое-где удерживая серую кору металлопласта толстыми козырьками.

Крест-накрест эскарп пересекал каньон, вырытый бурливой речкой — она вытекала из недалеких дебрей. Деревья были высоки и могучи, но их корни не могли взломать толщу металлопластового покрытия. А и не надо! Пыли и гнили за миллионы лет навалило целые холмы — лес очень постепенно, но упорно наступал на космодром широким фронтом, обещая погрести базу Смотрящих под густыми зарослями.

— Высота девятьсот метров… Пятьсот… Двести… Упоры! Все двигатели стоп!

Посадочный модуль слегка сотрясся.

— Ноль-ноль, — выдохнул интерком. — Посадка закончена.

Мое тело налилось тяжестью. Прорезались все звуки, даже самые негромкие — шорох скафандров, шарканье «космических» сапог, взволнованное дыхание.

Кряхтя, из верхнего люка вылез Почтарь. Не покидая гнувшегося трапа, он ухмыльнулся.

— Чего прижухли? Конечная! Поезд дальше не идёт. Миха, ты первый!

— А чё я сразу?

— А кто у нас начальник экспедиции? Давай, давай! На выход!

— И сказани что-нибудь для истории! — расплылся в улыбке Сандерс.

Негодующе фыркнув, я поднялся, напрягая мышцы, и шагнул к шлюз-камере. Втиснулся в кессон, запер за собой внутренний люк, опустил лицевой щиток гермошлема, покосился на индикаторы скафа…

Простейшие, заученные действия держали эмоции в узде, не пускали мысли в голову… Да и пустой она у меня была, башка моя…

Мигнул зеленый сигнал, и отворился внешний люк. Снаружи донесся приглушенный лязг лесенки, а в кессоне повеяло ветром. Я, закованный в скафандр, не мог ощутить движение инопланетного воздуха, но тот сам занес звёздчатые пушинки, как у земного одуванчика, только большие, как помпоны на лыжных шапочках — они покружились и осели на закраину люка, пугливо шевеля ворсинками.

Выдохнув, я полез наружу, опасливо ступая на верхнюю перекладину, и осмотрелся.

Сбоку, метрах в ста, зеленел лес. Он вставал настоящими джунглями, но сразу давал понять: тут вам не Земля. Огромные стволы больше всего походили на трубчатые каркасы — кривоватые обручи, покрытые растрескавшейся корой, крепили пучки тонких хлыстов, рвущихся вверх; перистые листья колыхались в несколько ярусов, а внутри древесных остовов лазало, скакало и металось нечто живое — визгливое уханье четко отзывалось в наушниках.

А вот если смотреть прямо перед собой… Там, опираясь на десяток усиленных опор, тяжко проседал громадный диск с броней синего цвета. Пылевые наносы на его выпуклом верху проросли местной травой, смахивавшей на пустотелые, как бы надувные кактусы — ветер легко клонил их и гнул, трепал, как хотел, но те снова и снова выпрямлялись, просвечивая, будто воздушные шарики зеленого цвета.

Но самый волнующий вид открывался за чужим звездолетом. Там блестели на свету пологие прозрачные купола, выстроенные по окружности. Там был город.

— Приехали, — вытолкнул я.

— И это всё? — дохнул в наушники разочарованный Юлин голос.

Мои губы дрогнули, растягивая скупую улыбку.

— Мы пришли сюда с миром от всего человечества, — медленно и негромко выговорил я. — Не как завоеватели и даже не как первопроходцы. Мы пришли по приглашению тех, кто был здесь до нас — как наследники, а не как хозяева. Если этот мир окажется разумнее нашего, значит, нам есть, чему поучиться. И если мы окажемся достойны — возможно, нам позволят остаться…

Слушая, как Юля захлопала в ладоши, я спустился на иную твердь. Поглядел на коленчатую опору, вмявшую в грунт тлевшую «надувную» траву, на выжженный сажный круг под дюзой — и сделал тот самый маленький шаг.

Документ 7

Ежедневный доклад Президенту США

8 ноября 2019 года

Выдано Центральным разведывательным управлением

Совершенно секретно. Только для Президента

1. Советский Союз — 17-я Оперативная Эскадра ВМФ СССР, действующая в Тихом океане, в настоящее время разделилась на два отряда боевых кораблей (ОБК).

а) Используя данные со спутников, мы установили, что 1-й ОБК находится в районе архипелага Гилберта (Кирибати) и ведет спорадические боевые действия против команд иностранных наемников.

По их базам на островах Тарава и Маракеи наносились бомбово-штурмовые удары силами палубной авиации (использовались сверхзвуковые СВВП «Як-201» с авианосца «Свердловск», а также новейшие истребители «Су-57К» с авианосца «Баку»).

С УДК «Владивосток» на острова Никунау, Онотоа, Арораэ десантировалась морская пехота, в том числе, с помощью устаревших, но, видимо, надежных конвертопланов «Ми-30К», при поддержке боевых вертолетов Ка-52К «Катран».

b) Согласно отчетам аналитиков, на островах Кирибати, Тувалу и Те Фенуа Эната (Маркизские) идет партизанская война.

Сепаратистов, сражающихся (с переменным успехом) за независимость Французской Полинезии, и юнионистов, выступающих за объединение Океании, сумела сплотить уроженка Кирибати, гражданка СССР Маруата Вайткине, и ее сын, Пятрас Вайткус.

с) 2-й ОБК 17-й ОпЭск находился в районе Те Фенуа Эната, сейчас движется курсом на Таити. Палубные истребители с авианосца «Свердловск» совершили более шести боевых вылетов, обстреляв ракетами укрепленные лагеря французских ЧВК «Геос» и «Широн» на островах Фату-Хива и Тахуата, сбив два вертолета «Алуэтт» и потопив малый патрульный корабль «Ла Тапагёз».

Зачистку на земле вел отряд под командованием Тераи Моллара, непризнанного главы Французской Полинезии.

d) По непроверенным данным, атомный крейсер «Измаил» под командованием капитана 1-го ранга М. Гирина, сына главкома ВМФ СССР, был атакован французским эсминцем типа «Коссар» и парой фрегатов («Лафайет» и «Форбен»). После непродолжительного морского сражения русские моряки подобрали утопающих и переправили их на борт ТАКР «Железняков».

е) Стоит отметить, что действия советского ВМФ не затрагивают акватории тихоокеанских владений США (Гавайи, Пальмира, Уэйк, Восточное Самоа etc.), но вот статус океанических провинций Чили и Эквадора находится под большим вопросом.

Так, остров Пасхи местное население уже переименовало в Рапа-Нуи, а маори в Новой Зеландии устраивают массовые беспорядки и демонстрации протеста, требуя не только вернуть стране древнее название (Аотеароа, то есть, «Страна длинного белого облака»), но и войти в состав Объединенной Океанийской Республики.

Портретами Маруаты Вайткине — от формата открытки до плаката — увешаны стены тысяч домов по всему Окленду, Веллингтону, Крайстчерчу, Тауранге. По инсайдерской информации, власти готовы пойти навстречу протестующим, вплоть до проведения референдума.

Конец документа 7