Сингония миров. Смотрящие

Глава 3 Осенние визиты

Вторник, 15 октября. День

«Альфа»

Ленинград, улица Академика Павлова

Лея была права, когда увела меня вчера гулять — бродить бесцельно, выбирая путь по зову души, а не лишь бы достичь пункта назначения.

Мы пешочком, мимо универа, пошлепав сфинксов по толстым задницам, вышли на стрелку. Полюбовались державным течением, перебрались на Дворцовую набережную, дошагали до Летнего сада — тамошние деревья раздевались в унылом стриптизе.

Листья бессильно опадали на аллеи, шурша под нашими ногами, и я, наконец-то, ощутил свободу от вечного бега.

Ступал, вдыхая легкий запах прели, держал за руку Лею, и просто жил. Люди завели дурную привычку подгонять бытие, прокручивать его, пролистывать, как нудную книгу, лишь бы узнать, чем кончится. А финал у всех один, и стоит ли его торопить?

Вот так, полон философических раздумий, я и провел время до самых сумерек. И вчерашней житейской замедленности хватило на следующее утро.

Лея звонила Светлане после завтрака, предупредила, что явимся, но встретились мы лишь к полудню, в саду Дзержинского — директор Института мозга, отобедав, гулять изволила.

Завидев ее изящную фигурку, я гордо улыбнулся — моя заслуга! Сохранить талию и стройность после шестидесяти редко кому удается. Но сколько же своей потаенной энергии я перелил Светке той давней осенью, когда нам было по шестнадцать…

— Привет, Мишечка! — Сосницкая живо обернулась ко мне, подбежала и чмокнула, хихикнув: — Пока никто не видит! Ты с Леечкой?

— Задерживается Леечка, — улыбнулся я.

Не торопясь, мы зашагали по аллее, а лапчатые листья пикировали, шурша по моей куртке, по легкому плащику Светланы.

— Слухи о Первой межзвездной уже дошли до тебя? — начал я издалека.

— А как же! — фыркнула спутница. — Из каждого утюга только о ней и толкуют! Скажи, только честно — тебе не страшно?

— Лететь? — зачем-то уточнил я. — Страшно, конечно. Но интересно же! Свет… В экспедицию нужен врач. Пойдешь?

— Да! — выдохнула Сосницкая, будто и не думая. Помолчав, унимая волнение, она спросила: — А почему — я?

— Свет, — моя усмешка вышла малость кривоватой, — ты из тех натур, для кого желание заглянуть за край изведанного — превыше всего.

— Да, пожалуй… — женщина опустила голову, словно высматривая опавшие листья. — Не знаю даже, отчего я такая… ненормальная. Наверное, всё же та травма повлияла не только на тело! Иногда я сама себя пугаюсь… Вот, правда! Разумная жестокость должна быть присуща врачу — нельзя спасти раненого, не причиняя боль… Ну, конечно, разные случаются ситуации, но ведь бывает и так, что сама их создаю! — глянув искоса, она сказала напряженным голосом: — По сути, это я уговорила Наташу отдаться тебе, чтобы родить. Да, ей действительно нужен был не простой партнер, а именно паранорм, но я не думала тогда ни о любви, ни о счастье! Просто хотела… ох… очень нужно было наблюдать процесс развития плода с метакортикальной завязью, и я этого добилась!

Мне удалось сложить губы в насмешливой улыбке.

— Светик, передаю тебе «спасибо» от Леи, от Наташки, и от меня лично! Ты же не соврала тогда, сказала всё, как есть. Просто поставила Наташу перед выбором, и она меня соблазнила! — Я вздохнул. — До сих пор помню аромат того кофе «по-бедуински»… И не примеряй на себя зловещую роль манипулятора! Ладно? Или, думаешь, я от тебя далеко ушел? По пути, так сказать, самосовершенствования? Ага… Когда Наташа сказала, что беременна, у меня первым делом в голове промелькнуло… Знаешь, что? «Интересно, — думаю, — было бы проследить на томографе, как развивается паранормальный эмбрион»! Да и потом, каждый раз, когда навещал Наташу, я уйму времени просиживал за монитором её компа, всё разглядывал свежие МРТ-визуализации Леи, даже когда она была размером с мышь. И всё выискивал отличия от предыдущих томограмм. Так что… Мы оба бездушные циники от науки!

Светлана неловко, на секундочку, прижалась ко мне, смущенно пробормотав:

— Спасибо… Полегчало…

Я по-приятельски обнял ее за плечи.

— А Лея в меня пошла… Никому об этом не говорил, но тебе можно. Знаешь… Я любил и люблю Юльку, но… Как тут сказать, не знаю даже… Юлька отдалилась, стала немножко другой… Нет, я всё понимаю, у нее своя семья, и внучки мне в радость. И все-таки… Изредка, когда Юля наезжает в гости, всё будто бы становится таким, как прежде… Но это иллюзия. А вот Лея… Она осталась прежней. Понимаешь? Я не чувствую в ней той инаковости, когда девочка меняется, становясь девушкой, а девица — женщиной. И Лея даже с мамой не так откровенна, как со мной. Меня это радует, льстит даже, но и боязнь тут как тут… Выйдет Лея замуж, сама станет мамой — и отдаление неизбежно!

— А ты не бойся, — мягко улыбнулась Светлана. — Вы с Леей сильно привязаны друг к другу, и это никуда не денется. Даже Наталишка… Наталишка скучает по тебе гораздо сильнее, чем ты по ней! А с Леей у вас как бы взаимность. Ну, и славно! А ты как будто стесняешься, что Юлю любишь меньше…

— Да не то, чтобы меньше… — закряхтел я.

— Стесняешься! — рассмеялась Сосницкая. — Вот и хорошо! А Леечка никуда от тебя не денется. И, в отличие от тебя, я замечаю за ней, прежде всего, не внешние данные — великолепные, что и говорить! — а блестящий ум. Да вот, мне на днях Шемаханская рассказывала…

— Кто-кто рассказывал? — мои брови полезли на лоб, как две удивленные мохнатые гусеницы.

Сосницкая хихикнула.

— Работает у меня такая гражданочка, заведует лабораторией психофизиологии пограничных состояний! Алёна Игоревна Шемаханская. Лет восемь назад она у вас в Ново-Щелково всю зиму пропадала, в хозяйстве твоей Браиловой…

— Ну, так уж и моей… — заворчал я.

— Не придирайся, — мельком улыбнулась Света. — Елена Павловна тогда добилась устойчивой транспозитации объектов с «временным сдвигом» из Ново-Щелково в «бетовский» Орехов, и обратно. А Шемаханская ставила опыты над животными. Ну, пока мышь белую забрасывали в прошлое, всё получалось вроде неплохо, но, когда дело дошло до «друзей человека», наступили непредвиденные сложности: при первых же тестах транспозитация собак вела к тяжёлым неврологическим срывам. Даже простые перемещения между «Альфой» и «Бетой», без темпорального сдвига, вызывали у собак истерические состояния, они… Как там Алёна писала?.. А, они «выли, метались, демонстрировали признаки сенсорной перегрузки и глубокой дезориентации»!

— Неожиданно, — подивился я. — Помню, мы Тузика на две минуты в будущее забрасывали, и ничего… Хотя… Да, не между пространствами…

— Так именно! А реакция собак на темпоральную транспозитацию по симптомам напоминала острую реактивную психозоподобную форму, похожую на «космическую адаптационную болезнь», но гораздо сильнее. И тут приходит Лея и предлагает Шемаханской транспозитировать обычного кота! И всё получилось! Кстати… Недели две назад Леечка подарила нам кошку Серафиму, чудо мохнатое! И без Симы я никуда не полечу! — твердо заявила Светлана. — Это не просто талисман на счастье, но и живой биоиндикатор. Понимаешь? Кошка чует космос лучше всяких радаров! Если Сима мурчит и вылизывается — полет нормальный и экипажу ничего не угрожает.

— А еще доктор медицинских наук… — с укором покачал я головой. — Начиталась сказок на ночь! Ладно, летите обе.

Женские глаза победно заблестели.

Пятница, 18 октября. Поздний вечер

«Дельта»

Ингерманландия, Хольмгард

Всё в этой «Дельте» было не так, как привык Мигель: смена сезонов отсутствовала, но из-за эксцентриситета орбиты Земли перигелий (это, когда расстояние до светила минимально) приходился на январь, а афелий, соответственно, на июль. И потому конец октября здесь больше походил на раннюю весну, чем на позднюю осень, как в иных мирах Сопределья.

Вот и сегодня в небесах сумятица и кутерьма — очередной циклон с Атлантики принёс влажное тепло с ветром и дождевой пылью. Мерзость…

Сенизо, баюкая чашку, развалился в позе довольного жизнью султана на широком подоконнике с диванными подушками. Прихлебывая горячий кофе, обильно сдобренный сгущенкой, он углубился в отчёт испытаний октагена в Рускеальском карьере, а Нати со своим ворохом бумаг устроилась в шефском кресле. Её большой живот неловко упирался в край стола.

Оторвавшись от таблиц, председатель Совнаркома глянул на жену и мягко улыбнулся:

«Семейная идиллия…»

Дребезжащая трель перебила привычный шум вод Вуоксен за окнами. Звонил «привет из 50-х» — старый, почти антикварный аппарат на столе Иверень — из чёрного эбонита, с диском и витым шнуром — внутренний телефон Наркомздрава.

— Опять Ильмар названивает, будь он неладен, — недовольно забурчал Мигель, а Нати, пыхтя, слегка приподнялась, дотягиваясь до бренчащей реликвии.

— Алло! Слушаю… Да, он здесь! Кто? Как вы сказали? — Устало-умиротворенное лицо Нати приняло настороженное выражение. — Миша, это тебя!.. — шепнула она, прикрыв рожок телефонной трубки ладонью. — Какая-то Марина Исаева! Говорит, ты её знаешь… И… она назвала тебя «Мишей»!

Сенизо буквально взвился с подоконника и одним прыжком подскочил к столу, перехватив у изумлённой Иверень эбонитовую «кость» телефонной трубки.

— Да! — вытолкнул он в дырочки микрофона, всё ещё надеясь, что жена ослышалась.

— Добрый вечер, Миша… — сказала трубка давно забытым, но таким знакомым голосом. — Вспомнил? Я Марина Исаева, из Щёлково-40, была у вас начохром…

— Ещё как помню, — взволновался Мигель. — Так ты что… тоже в «Дельте»?

— Нет ещё, я в «Альфе», но через двадцать… нет, уже через пятнадцать минут буду у вас в Хольмгарде, во внутреннем дворе! Есть разговор, серьёзный. Встретишь?

— Да, разумеется, — с трудом выдавил Сенизо.

— Тогда одевайся и выходи…

Четверть часа спустя Мигель, наскоро накинув шинель и натянув сапоги, топтался у ворот внутреннего дворика «Замка Ивереней». Нетерпение грызло и глодало его.

Вспомнив, как перехватил ревнивый взгляд Нати, он насмешливо фыркнул.

«Не-ет, миленькая моя, будущее только с тобой! А этот звонок — из прошлого…»

Началось! Сенизо облизал пересохшие губы.

Он, пионер межфазовых переходов, ждал привычную лиловую энергосферу, но засияли иные «спецэффекты» — прямо на выложенной из моренных валунов стене цокольного этажа вдруг прорезалась голубая светящаяся квадратная кайма с широкую дверь величиной.

Мигель моргнул — а квадрат в стене уже вытаял, пропуская взгляд в обширный подземный гараж с бетонными колоннами и серым полом.

У «порога миров» стояли двое: одетая в бежевое велюровое пальто высокая, стройная женщина с роскошной копной иссиня-чёрных волос, а рядом переминался коренастый светловолосый крепыш в тёмной кожаной куртке, по виду явно прибалт.

— Мари-ина Теодоровна, това-арищ полковник! — заныл крепыш. — Может, я с вами, а? Для подстраховки! А то… Тут всё же «Дельта»!

— Тойво, уймись, — улыбнулась женщина. — Это приказ! Я ведь уже сказала, что пойду одна, меня встретят свои… Вон, уже встречают!

— Есть, товарищ полковник… — нехотя буркнул Тойво и, глянув на Мигеля исподлобья, отступил вглубь гаража.

В следующее мгновение портал исчез, снова затянувшись гранитной кладкой, а женщина в бежевом пальто неспешно приблизилась к Сенизо.

— Здравствуй, «Росита», — тихо вымолвил Мигель. Он узнал ее сразу, хоть и не видел двадцать с лишним лет. То самое смугловатое лицо, что запомнилось, как вспышка в ночи: томные, зовущие креольские черты, непроницаемые агатовые глаза… Только взгляд теперь отливает вороненой сталью. Полковник госбезопасности, что вы хотите…

— Добрый вечер, Миша! — откликнулась Марина Исаева. — Вот и свиделись!

Мигель провёл Роситу в гостиную, и сам следом шагнул внутрь, аккуратно прикрывая дверь.

— Привет, Нати! — поздоровалась Исаева.

Нати, так и копавшаяся за столом в кипе бумаг, с любопытством подняла голову.

— Вы и есть Марина Теодоровна? — мгновенно сообразила она.

— А вы — Нати Иверень, — мягко сказала Марина. — Нарком здравоохранения Ингерманландии. Почти легенда.

— Беременная легенда, — смутилась Нати. — И очень усталая.

— Это пройдет, — Исаева улыбнулась уголком губ. — Миша, мы можем поговорить?.. — спросила Исаева. Вопрос прозвучал с явным подтекстом — «наедине».

Нати уже хотела подняться с кресла, но Мигель мотнул головой:

— Нет. «Семашка» останется. У меня от неё секретов нет.

Марина чуть сощурила глаза.

— У тебя — нет. А у государства?

— Нати Иверень входит в Революционный Военный Совет и посвящена во все гостайны, — отрезал Сенизо. — Даже в те, которые «ОГВ».

И положил ладонь на руку Нати — так, что её напряжение мигом растворилось в его уверенности.

Марина усмехнулась, но кивнула одобрительно — глаза молоденькой «наркомки» выдали то, что называют «родством душ».

Сенизо помог Исаевой снять пальто и жестом предложил ей кресло. В свете лампы лицо «товарища полковника» казалось утомленным, но холодная воля в глазах никуда не делась.

— Ты сказала, — напомнил Мигель, — разговор будет серьезный…

— Сначала, — вздохнула Марина, — я расскажу тебе правду, которую ты, вообще-то, никогда не должен был знать — о том, что с тобой на самом деле произошло…

Нати беспокойно оглянулась на мужа. Сенизо нахмурился.

А Исаева продолжила — ровно и без прикрас:

— Миша, ты — химерическая личность. Как, впрочем, и Гарин… Тебя — как человека — не должно было существовать в природе! Ты — результат ментальной трансплантации. Твоё тело и подсознание действительно были родом из «Беты», а вот ментальная матрица — сознание и память — принадлежала юному Мише Гарину из мира «Альфа»! Раньше, до побега из Петсамо, ты был гибридом воспоминаний одного человека и решений другого, того самого юноши из «Беты», ревнивого и завистливого. Его сознание и память, хоть и против воли, были замещены на сознание и память шестнадцатилетнего Миши Гарина из «Альфы». И только после аварии снегохода на Скандинавском леднике, когда ты умирал от холода, подсаженная матрица смогла перехватить контроль над твоими поступками. Не спорю, с этической точки зрения это был спорный, но в итоге очень удачный эксперимент…

Нати резко наклонилась вперёд, ее побелевшие губы вздрагивали:

— Это… как⁈ Вы переписали память и сознание шестнадцатилетнему подростку? Без его согласия⁈ Это же… это всё равно, что разорвать ткань судьбы!

Марина улыбнулась — тепло и чуть иронично:

— Девочка… Если бы мы не «разорвали ткань его судьбы», то Миша погиб бы в девяносто восьмом на Скандинавском леднике! Вы никогда бы не встретились, и ты через три года вышла бы замуж за провизора из Сортавалы! И жила бы с ним долго и несчастливо. С вероятностью более 0,9!

Нати потрясённо открыла рот — и притихла.

— И, — продолжила Исаева, кивнув на её большой живот, — детей у тебя тоже не было бы.

Пауза затянулась. Сенизо сидел неподвижно, уткнувшись в окно тяжелым взглядом. Он хорошо умел держать свои эмоции, но сейчас всё же выдохнул громко и сильно.

— Росита… — сказал он хрипловато. — Скажи мне одно. Юля? И Денис? Они…

Марина смягчилась:

— Живы. Здоровы. И Ленусик тоже. Денис избрал карьеру военного, а Юля… Она отправляется в Первую Межзвёздную экспедицию! И гордится тобой, хотя и не признаётся…

Нати коснулась губ пальцами — как будто хотела сказать что-то, но не смела. Классика…

Исаева по очереди оглядела обоих — и перешла к главному:

— А теперь тот вопрос, ради которого я нарушила ваш покой, — она вынула из-за кармана пальто и положила на стол тонкую папку. — Донесение агента «Мавр». Знаешь, о ком речь?

— Мануэль Лопес Ниньос? — разлепил губы Сенизо. — Ваш резидент в «Дельте»? Исполнительный, толковый мальчишка… Ну и что?

От голоса Марины потянуло ледком:

— Из лаборатории в Сорокке каждую неделю отправляют контейнеры с дейтеридом лития-шесть… И цех по выделению плутония из обломков планетоида работает без остановки. Миш, ты что мастеришь?

Зависла тишина. Сенизо медленно выдохнул.

— Не водородную бомбу, — глухо выговорил он. — На это у меня нет ни лития, ни времени.

— Тогда что? — голос Исаевой стал хлестким. — «Мавр» считает, что ты…

— «Мавр» — хороший разведчик, но инженер из него… на уровне студента-практиканта! — резко ответил Сенизо. — И путает боеголовку мегатонного класса с бустеризованным тактическим зарядом!

Марина непонимающе вскинула брови.

— Бустеризованным?

Мигель уже успокоился.

— Да, — кивнул он. — Бустер — это небольшое количество дейтерида лития. Ударный выброс нейтронов резко повышает КПД реакции деления ядер плутония. Я придумал такую конструкцию имплозивного боеприпаса, что вспыхивает даже неразделённая смесь изотопов. Неважно, из планетоида или из отработанного топлива теплового реактора. Но это никакая не «Кузькина мать» и даже не «Кастл Браво». Это бомба весьма умеренной мощности… м-м… примерно пятьдесят килотонн. Но как оружие устрашения сойдёт. Кое-кто здесь, в мире «Дельта», понимает только силу!

Нати оживилась и внимательно посмотрела на Исаеву.

— Марина Теодоровна… — сказала она с чувством. — Мише это нужно только потому, что иначе нас сметут шведы. И — вот, честно! — я бы на его месте сделала то же самое.

Марина перевела взгляд на неё.

— А ты хоть понимаешь, что вы создаёте?

— Понимаю, — тихо вымолвила Нати. — Хорошо понимаю. И понимаю, против кого.

Она замолчала на миг — и вдруг заговорила совершенно иначе: прохладным тоном врача, зачитывающего заключение.

— Марина Теодоровна… Вы, вообще, задавались вопросом, откуда происходит ненависть черных? Откуда эти резервации, королевская охранка, казни, «дети грязной крови», всё это средневековье? — Ясно-синие глаза Нати блеснули в свете лампы — сейчас она стала невероятно похожа на юную Наташу Иверневу из «Альфы». — Я врач. И слишком много видела. — Она чуть наклонилась вперёд. — Негритянки рожают белокожих младенцев. Часто рожают. И их мужчины сходят с ума от ревнивой ярости! Думают, будто жена изменила с белым! Я сама лечила таких женщин после побоев. И хоронила младенцев, которых отцы отказались признавать!

Марина побледнела.

— Из-за цвета кожи?

— Да! Только из-за него! Но дело не в изменах. И, вообще, не в морали! — Кончиками пальцев Нати коснулась своего живота. — Это гены. Почти все чёрные носят в себе скрытый европеоидный аллель. Он дремлет на юге, но здесь, под вечными тучами, под низким солнцем — вдруг включается! Природа сама толкает их детей к белому цвету кожи — к выживанию! — Она подняла глаза, в которых плескалась горькая синь: — А негры этого не понимают.

Они видят только то, что им удобно видеть, и то, что льёт им в уши шведская пропаганда: предательство! «Жена изменила!», «Ребёнок не мой!», «Белые выродки соблазняют наших женщин!»

Черные не верят ни врачам, ни науке. Им проще убить младенца, чем признать: сама Природа играет против них!

Марина долго молчала. За окном завывал норд-вест и бурлила Вуоксен.

— Значит, эта ненависть… глубже, чем классовая?

— Гораздо глубже, — вздохнула Нати. — Она биологическая. Инстинктивная! Они боятся исчезнуть. Их гнев — от отчаянья. — И добавила так, что морозец прошёл по коже: — Поэтому наша война будет тяжёлой и долгой. Мы воюем не только с империей.

Мы воюем с древним страхом перед белым цветом.

Марина откинулась на спинку кресла. Потом медленно, очень медленно кивнула.

— Понимаю. И даже… — она слабо усмехнулась. — Даже начинаю понимать «Мавра»… Он дрожал как заяц, когда представлял мне свой отчёт! И всё-таки, Миша… Прости, конечно, мое занудство, но… Зачем тебе ядерное оружие? Лично тебе?

Покинув насиженный подоконник, Сенизо потер лоб и присел на край стола.

— Затем, что я слишком хорошо видел их «будущее» для нас.

Затем, что Нати раньше частенько приходилось прятать детей в подвалах Ниеншанцского госпиталя. Затем, что я и хотел бы быть гуманистом… но я отвечаю за народ, который принял меня как своего и доверил мне свою судьбу. И которому я присягнул на верность.

Он посмотрел на Марину не по-военному, не по-революционному — по-человечески.

— Я не собираюсь жечь шведские города. Но я должен сделать так, чтобы они знали: если сунутся — их страна исчезнет в огне! Понимаешь? Сделать так, чтобы мы могли жить и спать спокойно! Только и всего…

Марина встала. Несколько секунд рассматривала Мигеля. Затем — неожиданно, как раньше, — усмехнулась.

— Чёрт тебя побери, Миша… Ты всё тот же. Только теперь у тебя есть шанс не натворить глупостей!

Нати прыснула.

— Это комплимент?

— Это предупреждение, — суховато ответила Исаева. — Я обязательно приеду посмотреть, как рванёт твой «Молот Громовержца». Не каждый день нам выпадает шанс увидеть адский огонь, что бушует в недрах звёзд…

Сенизо фыркнул с ехидцей:

— Это точно про тебя!

— Ага, — улыбнулась Марина. — Я такая. Пальто подай, а то портал скоро откроется…

Застегнув пуговицы, она подошла к двери, и уже на пороге сказала:

— Да, вот что еще. Миша… Ты спрашивал про Юлю. В «Альфе» у нас теперь есть трансконнектор — мгновенная нуль-связь даже… Да хоть с Альфой Центавра. Как-нибудь я устрою, чтобы вы смогли поговорить… Пока!

Документ 3

ВНУТРЕННИЙ ОТЧЁТ

ИСТИТУТ МОЗГА АН СССР

Код доступа: Гранит-вектор-03

Гриф: Секретно

Дата: 27 января 2011 г.

Автор: Шемаханская А. И., к. м. н., заведующая лабораторией психофизиологии пограничных состояний

Тема: О реакциях животных на транспозитацию. Собаки vs кошки.

I. ОБОСНОВАНИЕ

С момента стабилизации прохода через темпорально-транспозитационный портал и начала пилотных переходов между сопряжёнными пространственными слоями Сингонии миров (Альфа ↔ Бета ↔ Гамма), встал вопрос об этически допустимом биологическом тестировании.

Предпочтение было отдано классическим «компаньонам человека» — собакам (Canis familiaris) — ввиду высокой обучаемости и известной толерантности к экстремальным условиям (см. данные по советской и американской космонавтике XX века). Тем не менее, уже при первых попытках перемещения через устойчивый канал в слой «Бета», были зафиксированы острые негативные реакции.

II. ЭКСПЕРИМЕНТ №4–ПТ (собаки)

Условия:

III. ГИПОТЕЗА

Согласно нашим наблюдениям, собаки воспринимают межпространственный переход не как физическое перемещение, а как сенсорную катастрофу. Возможно, причиной является то, что их лимбическая система ориентирована на непрерывное фиксированное «здесь и сейчас» с опорой на обоняние и локальное пространство, которое в момент прохода межпространственного барьера становится для них непредставимым.

IV. ПРЕДЛОЖЕНИЕ (инициировано соавтором отчёта, студенткой 3-го курса МИ им. Сеченова Гариной Л. М.)

Переход к тестированию кошек (Felis catus domesticus), известных способностью:

V. ЭКСПЕРИМЕНТ №5–ПТ (кошки)

Повторный эксперимент с представителями пород турецкий ван, канадский сфинкс и рэгдолл — подтвердил закономерность. Только у рэгдолла зафиксировано кратковременное увеличение частоты сердечных сокращений, но без клинического значения.

VI. ВЫВОДЫ

VII. ЗНАЧЕНИЕ

VIII. ПРИЛОЖЕНИЕ

Подпись:

Шемаханская А. И.

Заведующая лабораторией ППСИ

27.01.2011

Конец документа 3