Сингония миров. Смотрящие

Глава 5 Ближе к звездам

Среда, 23 октября. Вечер

«Альфа»

Ново-Щелково, проспект Козырева

Глебский был расстроен с самого утра. Он проводил Талю до самого аэродрома «Чкаловский», и даже помахал вслед мелкому «Илу-108», вылетавшему на Байконур, но…

Но не всё было сказано, не те подобраны слова… И вообще! Как-то не так они расстались. Распрощались будто!

Одна у него надежда, что Таля куда разумнее его, и не станет копаться в мелочах. Ею перед посадкой владело сильнейшее возбуждение, и волновалась любимая изрядно. Ну, так, еще бы! Вчерашняя археологиня летела не просто в космос, а к звездам! И что ей какой-то комиссар с тоскующим взглядом забытой собаки…

«А ты включи мужика! — грубо посоветовал себе Аарон. — И скули поменьше!»

Оглянувшись на Юсупова, он поднял пистолет дулом вверх и охватил запястье левой рукой. Давать подсказки начальнику первого отдела не стоило, опыт бывалого спецназовца у того в крови — достаточно кивнуть…

Верно поняв кивок, Умар шагнул бесшумно и быстро, готовясь вышибить замок пулей, но вдруг замер. Обернувшись, задирая морщины на лбу, он сказал неслышно, отчетливо шевеля губами: «Не заперто!»

Рванув дверь на себя, Юсупов живо отшагнул в сторону — и порог переступил Глебский, резко водя стволом.

Подсобка не впечатляла размерами. Пара шкафов, забитых шампунями, порошками и прочей химией. Швабры, щетки, веники в углу… Набор пластиковых ведер…

А в полуразвалившемся кресле скорчился Кириллыч — щуплый, усохший, с лицом моложавым, но бледным. Неопрятная щетина и дряблая кожа сильно старили его. Тяжелые, набухшие веки да мешки под глазами отвлекали внимание, и Глебский не сразу уловил взгляд «разнорабочего» — безразличный ко всему и как будто потухший.

Этот человек — его одномирец, уличенный в шпионаже — не вызывал опаски. Разве что жалость, да и то брезгливую. Уголок губ Аарона пренебрежительно дёрнулся — он чуть ли не полминуты смотрел прямо в глаза Кириллычу, а тот — ноль внимания!

— Руки! — властно обронил Глебский.

Зрачки напротив запоздало сфокусировались, углядев пистолет, и лицо «шпиёна» перетянуло жалкой улыбкой. Шевельнувшись, он с готовностью… нет, не поднял руки, а вытянул их перед собой. Юсупов ловко защелкнул наручники, и комиссар опустил ствол.

— Имя? — сухо спросил он. — Должность?

— Дэниел Уортли, — прошамкал задержанный. — Секретный агент ФБР… Только не здешнего. Я, вообще, не отсюда. Мой мир вы называете «Гаммой»… Я вам всё расскажу, только… — его глаза влажно заблестели мольбой. — Вылечите меня! Не могу больше…

Юсупов, что стоял у дверей, обшаривая глазами тесное помещение, лязгнул:

— Трансконнектор где?

— Тут, тут! — засуетился Уортли, и ствол пистолета Глебского тут же дернулся вверх. — Нет, нет, не надо! Я… Он тут, в шкафу, в ящике с тряпками… Сначала я передавал секретные сведения, потом… Потом просто включал… Минут на пять, этого хватало, чтобы забыться… Я будто видел сны, только очень четкие, яркие… И блаженство, полнейшее блаженство! А очнешься… Ох… Голова болит, сердце еле трепыхается, а в башке абсолютная пустота…

— Ну, о том, что ты передавал секретные сведения, мы догадались, — усмехнулся комиссар. — А как ты их собирал?

— Да просто… — безучастно пожал плечами Дэниел. — Информацию роботы собирали, и аудио, и видео. Я только нужное… отшелушивал, кодировал да отсылал…

— Ладно, мы поняли, — заворчал Глебский. — Вставай.

— А меня вылечат? — плаксиво заныл шпион, ворочаясь в кресле. — Я всё-всё расскажу!

— Вы-ылечат, — пропел Юсупов, — на ноги поставят и в люди выведут. Пошли.

Шатаясь, горбясь, Уортли зашагал по коридору, шаркая разношенными ботинками. Его тонкие бесцветные губы растягивала счастливая улыбка.

Юсупов усадил Дэна на деревянное кресло, смахивавшее на электрический стул, а сам занял место за столом.

— Юлю вызови, — вспомнил Глебский, разглядывая улику — «самодельный» трансконнектор.

— О, точно… — Умар торопливо защелкал клавишами селектора и, наклонясь, сказал официальным голосом: — Товарищ Алёхина! Просьба явиться в первый отдел!

Селектор замигал зеленым индикатором и звонко ответил:

— Есть!

Хмыкнув, начохр откинулся на спинку, косясь на задержанного.

— Филатова мы проверили, — проговорил он ворчливо, но довольно добродушно. — Чист и невинен, аки херувим! Сам-то он вегетерианец, но на охоту его тянет со страшной силой. Смеётся: инстинкты зовут! А без ружья какое сафари? А Филатов, мало того, что травоядный, так еще и буддист по натуре! «Мухи не обидит» — это про него. Причем, буквально! Помню, как-то оса залетела, зудит… Филатов взял полотенце… Кто-то нервно советует: «Лучше тапком!», а он аккуратненько накрывает насекомое полотенчиком — и выпускает в форточку! Так что… Ложная тревога!

— Ну, и славно, — Глебский окончательно успокоился, а тут и Юля ворвалась, затянутая в белый халат, свеженькая, будто с морозца.

— Поймали? — улыбнулась она белозубо.

— Задержали, — отзеркалил ее улыбку комиссар, и протянул трансконнектор.

— Ага! — в женских глазах мелькнуло хищное выражение. — Умар, отвертка есть?

— Найдется!

Юля торопливо развинтила легкий корпус, и удивилась:

— Алюминий? Тоже мне, додумались! Тут кожух нужен из чистого титана, плюс экранировка…

Умар, поглядывавший то на «шпиёна», сидевшего с отсутствующим видом, то на Глебского, то на Алёхину, напустил умильное выражение на хитроватое восточное лицо:

— Юлечка, а можно… э-э… для необразованных?

Женщина хихикнула, не отрывая глаз от замысловатого нутра трансконнектора.

— А пыли-то, пыли… — пробормотала она. — Суть в том, Умарчик, что эта штука может воздействовать на человеческий мозг, как… как слег! Только внутри у него не вакуумный тубусоид, а многослойный твердотельный «бутерброд» на основе монокристалла ивернита. Мы, когда работали над трансконнектором, обнаружили интересный побочный эффект: ивернитовый кристалл, если его освещать криптоновой дуговой лампой или даже газоразрядной ксенонкой от фары, испускал вторичное излучение, действующее на мозг по типу ЛСД-25, только гораздо красочней. И у тех, кто хоть единожды попадал под эту эманацию, быстро вырабатывалась стойкая к ней зависимость. Их постоянно тянуло еще и еще раз испытать «наведенную» эйфорию, а только попытаешься отменить эти… м-м… «лучевые дозы», сразу жуткая ломка. Уверена — шпион, — Юля кивнула на Уортли, — сам не желая того, стал «слегачом»! Отсюда все странности в его сообщениях. Американцы… Да пусть даже умельцы из Беркли или Калтеха! Они же мастерили трансконнектор наспех. Откуда им знать о побочке?

Шпион слабо ворохнулся.

— Меня вылечат? — подал он голос.

— И тебя вылечат! — уверила его Алёхина, завинчивая алюминиевый чехол.

Четверг, 24 октября. Утро

«Альфа»

Околоземная орбита, борт ОК «Байкал»

— Четыреста шестьдесят семь секунд. Полёт нормальный. Отключились двигатели второй ступени…

Я облизал губы. Но не только от понятного волнения — воздух в скафандре пересох.

Дрожь, гулявшая по корпусу, стихла. И тут пошла вибрация погуще — заработали двигуны самого «Байкала». А мне вздохнулось.

Не так я представлял старт, совсем не так… Ничего торжественного и величественного. Вся команда Почтаря давно гуляет по «Миру-2» — и бортинженеры, и астронавигаторы. А научную группу, значит, можно и на рейсовом челноке «подбросить»! «Байкал» тащит в космос сырье для безгравитационного литья, ну и нас заодно…

Я неуклюже повернул голову в гермошлеме. Талия Алон и Шурик Бирский примостились рядом со мной, а Юлька, Светлана и Рута устроились напротив. Мы все смирно сидели в тесном бытовом отсеке — промежутке между пилотской кабиной наверху и шлюз-камерой сбоку.

— Первая межзвездная называется! — брюзжал Бирский. — Никакого почтения к героям космоса…

— Да чего ты! — запротестовала Браилова. — Хорошо же всё! Мы летим!

— Летим, Юлечка! — мигом засюсюкал Шурик. — Летим!

В наушниках хихикнули, а интерком проговорил с монотонностью автомата:

— Четыреста восемьдесят две секунды. Отделение от ракеты-носителя. Корабль вышел на орбиту…

Манёвры, сближение с орбитальной станцией, стыковка — всё это прошло мимо нас. В жмущем бока БО не существовало даже маленького иллюминатора, а переговоры с «Миром-2» по громкой связи лишь разжигали любопытство.

И вырваться на станцию было счастьем — даже узкий переходный отсек показался нам обширным. А через небольшое круглое окошко можно было увидеть Землю!

— Ух, ты… — очарованно стонала Браилова. — Здорово как…

Необъятная планета словно источала голубое сияние, сверкая безупречно белыми манишками циклонов. А насмотревшись, пассажирки взялись активно осваивать невесомость.

Сомнительные радости парения меня, старого космического волка, трогали мало. Куда интересней было наблюдать за женщинами — Юля восторженно пищала, Рута с Талией терпели, чувствуя себя очень неуверенно, а Светлана тихонько ахала, прижимая к груди переноску. Серафима лишь мяукала растерянно, да и то изредка, не впадая в понятную истерику.

Я открыл дырчатую дверку и почесал кошку за ушком — зверёк успокоено сожмурился и замурлыкал.

— Ишь ты ее! — хмыкнула Света. — Мигом начальство учуяла!

— Да нет, — улыбнулся я, — просто люди делятся на собачников и кошатников. Лично я собак терпеть не могу, как и Сима…

— Так вы с ней одной крови? — хихикнула Сосницкая. — Кстати, Сандерсу она позволила себя погладить, а вот на Клосса рычала! Надо будет спросить, держит ли он дома пса…

Ухватившись за поручень, я кое-как дотянулся ногами до стальной полосы и магнитные подковки звонко клацнули, притягивая меня к «полу». Шагать было неудобно, но привычно. Хотя всякий раз, отрывая подошву, ты как будто зависаешь, колышешься, как воздушный шарик на веревочке.

— Привет, земляне! — зазвенел знакомый голос, и в отсек изящно вплыла Бельская-Блэквуд.

— Привет, небожители! — фыркнула Рута. — Сами-то, небось, первым классом летели, а мы — экономом!

— Ничего! — успокоительно залучилась Шарли. — «Аврора» уравняет шансы. Там будет одно ускорение на всех! Кстати, скоро пересадка…

Словно подтверждая ее слова, по громкой связи прогремело:

— Внимание! Экипажу звездолета «Аврора» собраться на второй доковой палубе. Готовность пятнадцать минут!

— За мной! — выполнив плавный кувырок, Шарлотта нырнула в люк.

Следом оттолкнулась Юля, но не вписалась в закраину.

— Ай!

— Ты не ударилась? — встревоженно закудахтал Бирский.

— Жива! — отозвалась Браилова, неуклюже вываливаясь в базовый блок станции.

Мы со Светланой хитро поглядели друг на друга, и подмигнули — с этой парочкой всё было ясно…

Без пяти три по бортовому времени на второй доковой палубе собрался весь экипаж «Авроры», и началось хаотичное броуновское движение.

— Паха, здорово! Откормила тебя Аня на совесть…

— Ой, а сам-то! В люк не пролезешь!

— Мне можно, хе-хе…

— Светка! И ты с нами?

— Да куда ж вы без меня… Вельми понеже!

— Таля, не улетай далеко!

— Да я… Это… Магниты, наверное, слабые…

— Пит, ты где?

Шатаясь и качаясь, я убрел на край отсека, похожего на внутренность железнодорожной цистерны, только чистенькой и выложенной мягкими матовыми панелями. Отсюда открывались сразу пять СУ — стыковочных узлов. Звездолет «пришвартовали» к первому — торцевому.

Оттолкнувшись то ли от пола, то ли от потолка, рядом со мной встал на ноги Почтарь.

— Представляешь, — оживленно заговорил он, — я еще сам на борту не был!

— Вообще? — вежливо удивился я.

— Вообще! Мы на «Эос» прилетели, думали, состыкуемся, осмотримся, обнюхаемся… А фиг! Эти… станционные смотрители всё сами! Даже неприятно было смотреть… Они «Аврорку» чуть ли не разделали — расстыковали посередине, вставили пару новых отсеков… Это те, на которых твои расписались! «Ближе к звездам!» Ага…

— Паша! — позвала Светлана. — А можно тогда, я первой Симу впущу?

— Кошку? — фыркнул командир корабля. — А давай! Римас!

Очень спокойный, основательный Станкявичюс кивнул, отворяя внешний люк. Меня же как будто увело в сторонку, и я на всё смотрел вчуже.

Многим из тех, кто мотается по Сопределью, знаком этот странный взгляд на вещи, на обычную жизнь, когда ты сравниваешь пространства. Я до сих пор ощущаю родной оставленную мною «Гамму». С «Альфой» я сроднился поневоле, считая ее единственным миром. А ведь у меня за спиной еще и времена иные…

Тот же Римантас, что раскручивает штурвальчик люка, в «Гамме» погиб еще лет тридцать назад — разбился на «сушке» в Сальгареде. А вот в «Бете» его версия жива-здорова, он там генерал, боевой летчик.

Сравниваешь порой судьбы людские — и мурашки по телу… Особенно мне нравится пример Иверневых. Пока что это для меня единственный случай одновременного существования «двойников» во всех мирах сингонии. И как их сравнить? Вон, Талия Алон из «Гаммы», Тата из «Беты», моя Наташка из «Альфы» и Нати из «Дельты». Одни и те же гены, но до чего же они все разные! Хотя Нати Иверен здорово похожа на мою «златовласку» времен 90-х — она моложе даже Таты…

Да что люди! Изя Динавицер вдохновенно пишет книгу по сравнительной истории Сопределья. Вот где размах! Жаловался перед отлетом на огромные массивы данных — поневоле выберешь узкую специализацию, иначе монография разрастется на многие тома.

Правда, теперь-то тема будет закрытой — Изя доказывает, с фактами на руках, что движущей силой «громких» революций и «тихого» социального развития являлись «попаданцы». Он их корректно называет «прогрессорами»…

— Все на борт! — трубно взревел Почтарь.

Внешний люк распахнулся. Римас и внутренний открыл, но переступать высокий комингс не стал — с поклоном уступил место Светлане. А та выпустила Серафиму.

Молодец, киска, не испугалась! Тараща глаза, Сима перевернулась в воздухе, выгибаясь — и уцепилась когтями за сегментированную обшивку. Оглянулась на Свету — и стала умываться. Полижет лапку — утрет мордочку.

«В Багдаде всё спокойно!»

— Заходим! — торжественно провозгласила Сосницкая, и улыбнулась, пропуская Почтаря вперед. — Только после вас!

Я вошел четвертым, и сразу спустился в обитаемый отсек. Ну, понятия «спустился» или «поднялся» весьма относительны в состоянии невесомости, но я-таки добрался до своей каюты, благославляя статус начальника — мое временное место жительства ни с кем делить не придется. Лично для меня это большой плюс.

Хотя и термин «каюта» был большим преувеличением — узкая койка-диванчик занимала почти всё место, оставляя узкую полосу у двери, устеленную миниатюрным ковриком. Да и ложиться надо умеючи, ибо сверху нависали шкафчики, а сбоку наличествовал откидной столик — под круглым экраном, изображавшим иллюминатор…

В салоне «Волги» гораздо просторней!

Я щелкнул клавишей, и «за окном» округлился бок модуля станции, а чуть дальше просвечивала лиловым панель солнечных батарей. У меня даже ноги ослабели.

Сколько же я выбивал, выклянчивал этот полет… Сколько суеты разводил… И даже, мне кажется, сам толком не понимал, что же Первая межзвездная значит для меня, для моих друзей, для человечества. Да я и сейчас не понимаю… Хм…

А много ли разумения было лет за пять до «хронодиверсии»? Да, я тогда осознавал, что мое вмешательство здорово изменило мир «Альфы» — к лучшему, ко всеобщему счастию и благоволению во целовецех.

Но ведь именно мое вмешательство, все эти микроскопические да макроскопические воздействия, и поставили мир на грань уничтожения! И мы, создав невероятные трудности, героически преодолели их…

А сейчас? Что происходит сейчас? Что тянет меня к звездам поближе? Обычное неуемное любопытство? Или тому иная причина, неведомая пока?

«Да какая тебе разница? — усмехнулся я. — Лети и радуйся!»

— Слушайте все! — разнеслось по кораблю. — По местам посадочного расписания! Приготовиться к старту!

Тот же день, позже

«Альфа»

Французская Полинезия, Те Хенуа Эната [1]

Пятрас Вайткус с малых лет гордился отцом, хоть и втайне. Жаль, очень жаль, что они не свиделись — папа умер, когда сын был крикливым и зело прожорливым младенцем.

Маленький Пятрас спрашивал маму, каким был папа, но что могла рассказать любящая женщина? Хорошим был Арсений, надежным, смелым, сильным, а уж друзьями как богат… До сих пор помнят Арсения Ромуальдовича, по всему Союзу!

И каким же потрясением стали для мальчика папины награды… Их было много, и не медальки к тридцатилетию Победы, нет — сплошь ордена Ленина и Красного Знамени, золотые звезды Героя Советского Союза!

А потом к ним в Ялту, на годовщину, приехали седые, но крепкие, быстроглазые дяденьки из КГБ. Они пили, не чокаясь, и вспоминали о герое невидимой войны, «Ромуальдыче», что еще в тридцать девятом внедрился в СД, служил по ведомству Шелленберга, и дослужился до штандартенфюрера.

Легендарный Эрих Войтке! Не придуманный Штирлиц, а настоящий, живой! Родной…

Пятрас никогда не признавался в своих чувствах к отцу, в этой мешанине любви, жалости и гордости, но желание стать таким же, как папа, появившись однажды, еще в первом классе, лишь крепло, постепенно обрастая деталями и оформляясь в твердое намерение — стать курсантом Высшей школы КГБ.

Школу обычную, среднюю, он закончит если не с золотой медалью, то с серебряной точно. И языки… И спорт… И внешние данные!

Черноволосый и смуглый, Вайткус-младший годился бы в натурщики Полю Гогену. Вылитый полинезиец! Пятрас в маму пошел, а та — коренная таитянка. И не простая, а знатная — правнучка Марау Таароры, последней королевы Таити!

Жаль, конечно, что мамуля далека от тайных дел Она вся такая… обыкновенная, что ли. Заботливая, хлопотливая…

— Пятрас! — донесся голос из номера. — Ты где?

— Я на балконе, мам!

— Горе ты мое! — начались охи и ахи. — Я же говорила тебе, чтобы не выходил, на улице стреляют!

— Ну, ма-ам…

— Ладно, ладно… Молчу. Собирайся, давай!

— Куда опять? — заворчал Пятрас. — На экскурсию?

— Сегодня у нас морская прогулка. На яхте!

— Я щас!

Там же, позже

Голопузый Кеахи в выгоревших добела джинсовых шортах важно держался за штурвал. Его сытое, полное лицо не слишком отражало мужественность древних мореходов, но шкипер старался — твердой рукою он вёл яхту «Аотеа» курсом норд-вест.

Правда, называть яхтой грязноватое суденышко Вайткус постеснялся бы — он топтал палубу старой шхуны, что десятки лет подряд обходила дальние острова, собирая копру, и кокосовый запах намертво въелся в дерево, пропитывая сам воздух в тесных каютках, разгороженных плетенками из бамбука.

Однако туристы просто обожали плаванье под парусами, и Кеахи тщился соответствовать ожиданиям. Океан, эта лазурная прорва, что плескалась вокруг, как будто помогала капитану — невероятный сияющий простор раскидывался от горизонта до горизонта, открывая громадное небо, где кружили фрегаты, похожие на огромных, перекормленных ласточек.

Маруата подошла неслышно и остановилась за спиною сына, держась рукою за туго натянутый штаг.

— Даже здесь попахивает революцией, — сказала она негромко. — Разговаривала сейчас с Хеми… Да ты его видел — кок здешний. Сам-то он откуда-то с Гавайев, крещён Джеймсом, а в прошлом году стал зваться на океанийский манер — Хеми. А Тавита был Дэвидом, а Паора по паспорту… то ли Пауль, то ли Павел. Кстати, тебя они, знаешь, как зовут? Питера! Ударение на «е».

— Запомню, — улыбнулся Пятрас, и встрепенулся. — Чу, слышу пушек гром…

С моря докатилось низкое грохотанье.

— Как мы вовремя, — процедила Маруата, сумрачно глядя на запад.

— Думаешь, это «астроплан»? — с надеждой спросил Питера.

— А что ж еще? Остров Эиао — слева по борту!

Словно подтверждая сей факт, трубно взревел Кеахи, рассылая матросов. Те забегали, распутывая узлы, перетягивая канаты, с тревогой поглядывая на ясную высь… Заскрипели гики, обмахивая палубу. Паруса сдулись, теряя ветер, но шхуна увалилась, и грот со стакселем наполнились снова.

— Вон он! — воскликнула Вайткене.

— Вижу! — выдохнул Пятрас.

Далеко-далеко сверкнула металлом искра, быстро вырастая до блестящего веретёнца с несерьезными крылышками в хвостовой части.

— Это «Гермес»!

Астроплан пронесся, оставляя звук позади, и совершенно неожиданно исчез за яркой, мертвенно-лиловой вспышкой, обрывая громыханье.

Проморгавшись, Вайткус увидал страшное — в голубом небе разошелся черный круг, видимый, как овал, и это была не туча. Пухлые облака, гонимые пассатом, вдруг расплылись белёсыми струями, затягиваясь в черноту, и лишь теперь по океану прокатился непередаваемо низкий хтонический рык.

Пятрас сглотнул. Там, на высоте, открылся космос сопредельного пространства, тамошняя бесконечность и пустота. С чудовищной скоростью воздух уходил в «черную дыру», увлекая за собой облака и птиц.

Считанные секунды спустя «прокол» схлопнулся, но внезапной скважности хватило, чтобы всколыхнуть атмосферу на сотни километров вокруг. Океан посерел, мгновенно покрываясь рябью. Дико взвыл ветер, в порыве креня яхту. С коротким звоном лопнул штаг, и фок-мачта, сломавшись, как щепка, унеслась, подхваченная лопавшимися парусами.

— Пятрас! — завопила Маруата, хватаясь за леера.

Тугая волна окатила палубу, смывая за борт шезлонги и деревянные бочки, прихваченные для пущего антуражу. В клочьях пены мелькнул Кеахи, болтая босыми ногами.

— Держись! — Пятрас метнулся к матери, совершая цирковой кульбит. Ему удалось и вцепиться в легкое мамино платье, и схватиться за грота-гик.

— Держусь!

Женский голос сорвало ветром, а в следующую секунду бурлящая вода снова загуляла по доскам палубы.

За какие-то минуты небо посерело, а солнце пригасло. Белёсая влажная мгла притекала со всех сторон, сплетаясь, как рукава галактики, в клокочущем воздуховороте.

Замедленно кружившаяся облачная карусель даже не думала таять. Светло-пепельные полосы клубились, набухая пасмурной свинцовой тяжестью и тревожной синевой. Дымка, колыхавшаяся между водою и небом, сгущалась, словно приводя в движение океан. Стихия!

Ритмичный накат пологих обливных валов остался в прошлом, а нынче громадные буруны вздымались повсюду, подчиняясь неистовству ветра и творя беспредел. Огромные массы воды сталкивались между собою, вскипая белыми брызгами, или нагоняли друг друга в перекатах.

Яхту вертело и бросало, она то зарывалась носом, захлебываясь бешеной влагой, то ложилась набок и сотрясалась от ударов вздыбленных волн.

— Пятрас! — мамин крик еле донесся до отрока. — Отпускай, я привязалась!

— Крепко? — Питера подергал канат. Тугой узел не поддавался — мать притянула себя к обломышу грот-мачты.

Мачт вообще не осталось, даже мелкую бизань снесло, а Никора с Вилиаме цеплялись за штурвал, пытаясь хотя бы удерживать шхуну носом против волн, но выходило у них плохо — «Аотеа» не слушалась руля.

— Кто-нибудь! — донесся сиплый от натуги зов.

Пятрас одним броском добежал до кормовой надстройки, скользя по кренившейся палубе, и ухватился за штурвальное колесо.

— Хее июта… — лепетал Никора. — К берегу…

— К какому берегу? — хрипло выдохнул Вилиаме. — Чтобы в щепки, в кости? Уходим на юг, к тихим водам! Взялись! Крепче, Питера!

Лишенная парусов, шхуна парусила всем корпусом, взбираясь на водяные холмы и скатываясь в пенные низины.

А впереди, под нависшей хмарью, светилось чистое синее небо…

Документ 5

КГБ СССР

Четвертое главное управление

Председателю КГБ СССР

Е. В. фон Ливен

Дата: 17 октября 2019 г.

Автор: Натали де Ваз Баккарин-Гарина, лейтенант

Псевдоним постоянный: «Стоун»

Статус: исполнитель

Содержание: монография И. Динавицера

Гриф: служебное

Уважаемая Елена Владимировна!

Лея поручила мне составить для вас справку об историческом труде Израэля Динавицера. Начну с того, что он впервые для академической среды рассмотрел новый фактор — вмешательство в исторические события путешественников во времени. Иначе говоря, «попаданцев» (в тексте используется термин «прогрессоры»).

Надо сказать, тов. Динавицер уже не один год занимается сравнительной историей Сопределья и, по его мнению, понять суть некоторых отличий в летописях разных пространств невозможно, если не принимать гипотезу о «попаданцах».

В самом деле, история всех миров сингонии, кроме бедной «Дельты», совпадает в деталях вплоть до 1941 года.

Мы знаем, как изменилась реальность в «Альфе» — благодаря моему деду, и существуют подозрения, что даже «Гамма», с которой профессор Динавицер постоянно сравнивает остальные пространства, неоднократно подвергалась воздействию иновременных или иномирных «прогрессоров». Даже приводятся имена возможных «попаданцев» — Григория Новых (Распутина), Степана Макарова (вице-адмирала), Лавра Корнилова (генерала от инфантерии) и др.

Однако наибольший размах вмешательство приобрело в «Бете». Именно там в годы Великой Отечественной начались непонятные изменения. Генерала Панфилова спасли, а генерала Власова ликвидировали. Уничтожили дивизию СС «Мёртвая голова» под Демянском, прорвали блокаду Ленинграда…

И под бета-Ржевом наших погибло меньше, и Сталинградская битва там случилась — и закончилась — раньше, и Курская дуга, а в зону советской оккупации попала не только Восточная Германия с Берлином, но и Северная с Гамбургом, и Южная с Мюнхеном…

Вот Динавицер и выдвинул смелую гипотезу, усмотрев следы переноса чужого сознания. В статье, датированной прошлым годом, он уже рассматривал подобное вмешательство на примере адмирала Октябрьского. Но профессору этого показалось мало, и он привел доказательства еще одного переноса — в Кирова!

Действительно, в «Бете» Сергея Мироновича не настигла пуля ревнивца, но и ничем особо выдающимся он отмечен вроде бы не был. Занимая должность Первого секретаря Ленинградского обкома ВКП (б), Киров практически не имел влияния в Политбюро и ВЦИК, но вот для ленинградцев сделал много. При нем поднималась промышленность, часто до передового мирового уровня, активно шла коллективизация, усиленно крепилась оборона города.

Первые изменения реальности наблюдались в 1939–1940 годах, во время Зимней войны. Тогда Киров не просто обеспечил прочный тыл, но и, по сути, резко ускорил наступление Красной Армии, поставляя мощные тяжелые танки «КВ-2», известные в нашей реальности, а также «КВ-1», но с 85-мм орудием. Более того, разведданные, добытые добровольцами, заброшенными в Финляндию по указанию Сергея Мироновича, обеспечили успех бомбежек Хельсинки, Миккели (где располагалась ставка Маннергейма) и Турку.

Разгром белофиннов был полным, что и стало прологом к 1946 году, когда СССР пополнился шестнадцатой по счету республикой, Карело-Финской ССР со столицей в Гельсингфорсе.

Но, полагаю, тов. Динавицер верно сместил акценты, указывая, что именно победа в Зимней войне позволила гораздо легче пройти блокаду — вражеская армия понесла чудовищные потери и была сильнейшим образом деморализована, а советская оккупация Восточной и Южной Финляндии не позволила в дальнейшем наступать ни самим финнам, ни немцам. Поэтому даже зимой 42-го, когда гитлеровцы вышли к Ладоге, снабжение Ленинграда не прерывалось — оно шло через Петрозаводск.

Любопытно, что Сталин так и не сделал Кирова своим преемником, хотя и выделял его. После того, как в 1953-м расстреляли Хрущева и Маленкова, Сталин постепенно передавал дела Берии, Молотову и Кагановичу, а вот Киров занимал в ближнем кругу вождя четвертое место.

То есть вся последующая история «Беты», где на ХХ съезде КПСС выступил не Никита Сергеевич, а Лаврентий Павлович, где над входом в Мавзолей выложены фамилии Ленина и Сталина, где генеральным секретарем стал не Брежнев, а Шелепин — это всё производные от «попаданцев» — Октябрьского и Кирова.

Впрочем, полагаю, что главная тайна раскрыта не будет, и мы вряд ли когда-нибудь узнаем, чьи сознания и из какого времени были перемещены в тридцатые и сороковые, в Сергея Мироновича Кирова и Филиппа Сергеевича Октябрьского.

Стоун

Конец документа 5

[1] Маркизские острова.