Сингония миров. Смотрящие

Глава 13 Бомба для председателя

Вторник, 12 ноября. Утро

«Дельта»

Ингерманландия, Ландскрона

Мигель Сенизо вышел на узкий балкон Биргерхофа, усмехнувшись своему привычному желанию — увидеть «нормальную» Дворцовую площадь. Чтобы высилась Александровская колонна, а загиб Главного штаба прорезала «та самая» арка, своды которой впитали воинственные кличи «ревматов» — революционных матросов.

Дельта-версия площади выглядела значительно скромней, хотя и её выстилали каменные плиты, но обрамляли, замыкая в квадрат, аркады торговых рядов.

Мигель глянул вверх. Над балконом нависал массивный козырёк, высеченный из гранита, но, даже стоя в его тени, можно было любоваться ясным синим небом. А белёсая полоса Кольца давно уж стала привычной деталью мира, как Луна в «Бете» или в «Альфе».

Сенизо легко вздохнул. Разговор с Юлей здорово поддержал его, а уж в зарядке позитивом, новыми надеждами и уверенностью в победе он нуждался, как никто другой. Ибо никого иного в этом странном мире не гнула к земле та ноша ответственности, почти непосильная для смертного, что давила на плечи ему одному.

«Вождь…» — усмехнулся Мигель.

Вождь-то он, вождь, однако не чужд обычных человечьих слабостей.

Сенизо снова вздохнул, на этот раз длинно и тяжко. А что делать? Судьба вождя нелегка…

Само собой, всё тащить на себе он не должен, да и не будет. Зря, что ли, пробился на самый верх доктор Ильмар Микконен, и та самая нойодка, Туве Виртанен, знакомая ему по «вратам Похъйолы», и…

Да много их, умных и способных, настоящей инкерийской элиты!

А его драгоценная «Семашка»? Мигель поневоле заулыбался. Когда это Нати ограничивалась заботами Наркомздрава? Вот, получил он намедни конфиденциальное послание новгородского посадника.

Велимир Борецкий в самых изысканных и витиеватых выражениях называет Ингерманландию «новым фактором стабильности» и предлагает «достопочтенному господину Михалю Сенизо» заключить договор о стратегическом партнёрстве: будем, дескать, строить дороги и порты, развивать морские коммуникации, проводить совместные военные учения и манёвры, как самые добрые друзья и побратимы…

Только вот Нати читает и обалдевает: «Миша, это посадские хотят быть нашими стратегическими партнёрами, а не мы — их! Наверное, что-то им от нас уж очень надо, раз он так заливается!»

Сенизо облокотился на широкие перила, глядя, как у стен дворца марширует патруль, и губы его скривились в недоброй усмешке. Неофициальный визит посадника в Ландскрону прошёл втайне, под густым покровом секретности, и о том, что ему нашёптывал Борецкий, не узнал никто. Кроме Нати, разумеется.

А хитрый Велимир, как будто перевоплотившись в Воланда, склонял «Михаля» к унии. Уж как он сладко пел, как журчал!

Вот, дескать, вольётся Инкеримаа в Новгородский Союз на правах новой, Водской пятины — и зажирует народ от стабильности да благополучия!

А Сенизо вежливо слушал его, и понимал, что нету у него никаких шансов построить из Новгородского Союза государство нового типа. Да если даже, как обещал Борецкий, он и войдёт в Госпо́ду, это посадское правительство, даже по квоте боярской, что толку? Все эти Гюратиничи, Авиновы и прочие Дворянинцевы сожрут простодушных ингерманландцев в два счёта — не им тягаться с новгородцами в плане интриг! А уж клановость посадских элит зашкаливала: если ты не Завид, не Анцифоров или Борецкий, то воевода — твой карьерный потолок.

Всё у Господина Великого Новгорода было на манер Сиятельной Венеции: в высшие круги чужак мог пробиться лишь через брак с представителем клана.

Сенизо хмыкнул: лучше быть добрыми соседями, чем воевать с этим болотом в составе единого государства!

Ну, от «слияния в экстазе» с Новгородом он увернулся, и довольно изящно. Ему даже удалось сговориться с посадником об открытии «второго фронта»! Шведская угроза довлела и над Ландскроной, и над Новгородом. Ежели шведы победят, и вернут Ингерманландию, посадские лишатся нынешнего буфера, а война приблизится к порогу их домов. Мир скукожится до зыбкого перемирия и… Надолго ли?

Флот у посадских, если не считать речные катера, отсутствует напрочь, за неимением выхода к морю — и вот его-то в Новгороде очень хотят получить, им бы хоть бочком на Балтику выйти!

Зато приличными ВВС новгородцы вооружились, и ПВО в виде ЗРК первого поколения разработали. Но главная ударная сила Стокгольма воплощена в линкорах, крейсерах и эсминцах, и уж тут ни Ландскроне, ни Новгороду противопоставить было нечего, кроме, разве что, пассивной обороны.

Сенизо давно велел заминировать все фарватеры в финских шхерах и Аландский узень — перешеек восточней не существующих пока Аландских островов. Граница между Шведской империей и Посадом проходила не чётко по «альфовской» линии Столбовского договора, а западней, по реке Ижоре, поэтому у шведов не было особого простора для манёвра без угрозы военного конфликта с посадскими.

В Стокгольме малость притормозили, но готовились упорно, причём десантные части и плавсредства подтянули на главную базу королевских ВМС, что занимала Борнхольм. В «Дельте» этот остров выглядел побольше, попросторней из-за пониженного уровня Мирового океана, а в северо-восточной части Борнхольма раскрывалась морю большая и удобная бухта. Отличное место для якорной стоянки кораблей!

И для сброса атомной бомбы.

Мигель хищно заулыбался, припомнив свои «прогрессорские чтения». В «Дельте» упорно придерживались теории атомного ядра по Ван ден Бруку/Склодовской-Кюри и, скажем, существование открытых уже к 1910 году изотопов наивно объясняли наличием в атомном ядре электронов, хотя это и противоречило опытам по измерению магнитных моментов ядер.

И тут Сенизо собирает молодых учёных да анжинеров в секретной лаборатории и читает им в порядке ликбеза несколько лекций по ядерной физике: про нуклонную теорию строения ядра, про сильные взаимодействия, про нейтроны, мезоны и кварки, про расщепление и синтез ядер.

А у самого Мигеля росла и крепла идея-фикс, выросшая из мечты юности: построить на Моонзунде первый в Сингонии термоядерный котёл! В реальности «Альфы», «Беты» и «Гаммы» этот вполне технически реализуемый проект зарубили, поскольку в нём должны детонировать миниатюрные водородные бомбочки. А в «Дельте» никакого МАГАТЭ нет, тут закон — тайга и медведь — прокурор…

Но первым делом — самолёты! И это не припев, а жесткое требование момента — Ингерманландии понадобятся бомбовозы, могущие взять на борт ядерный заряд, а тот будет весить не меньше трёх тонн с полтиной.

У посадских такие машины, вроде четырёхмоторных «Бо-8», имеются, но Посадник долго и упорно кочевряжился, и понятно почему: игрушки уж больно дорогие.

Лишь намёк на то, что в случае успеха Новгород получит большую часть Эстляндии, с Курляндией в придачу, рассеял сомнения Борецкого…

Честно говоря, Мигелю претило всё это дипломатическое расшаркиванье, но куда деваться? Победить шведов можно было лишь в паре с посадником.

Даже «добро» на испытание спецзаряда надо получать у Борецкого, ведь Новая Земля — на посадской территории. А где ещё можно устроить адский фейерверк? То-то и оно…

И всё равно, у него получилось! Сенизо довольно улыбнулся. Проще всего было склепать здоровенную дуру с убойной силой «Малыша», взорванного над Хиросимой, а вот ему удалось и снизить вес «бустеризованной» бомбы, и поднять её мощность до пятидесяти килотонн.

Мигель пошёл хитрым путём — он решил не разделять изотопы плутония, а использовать для увеличения КПД обычного атомного заряда термоядерную реакцию синтеза, испускающую уйму высокоэнергетических нейтронов, а уж они-то расщепят не только любые изотопы плутония, но даже U-238.

Поминая «слоечку» Сахарова, Мигель в шутку назвал свою ядерную выпечку «коржиком Сенизо»…

Затрезвонил телефон.

— Алло?

— Это Исаева, — донесла трубка спокойный голос. — Миша… Мигель, я бы тоже очень хотела поприсутствовать на испытаниях твоего… хм… кондитерского изделия.

— Всё-то вы знаете, — проворчал Сенизо.

— Работа такая!

— Ладно, найду вам местечко в командирском БТР. Выезжаем завтра, ровно в восемь утра, из Хольмгарда.

— Спасибо, Миш…

Четверг, 14 ноября. День

«Дельта»

Новгородский Союз, Заволочская пятина

Позади остались и хорошие, и плохие дороги, и тракты, днём слякотные, а ночью дубеющие от стужи. Широченные, почти круглые шины или гусеницы несли караван по глади тундры, заметённой слежавшимися снегами.

Марина Исаева то и дело выглядывала в крошечное окошко с откинутой бронешторкой. Она смутно представляла себе здешнюю географию — необъятные ледники выморозили колоссальную массу воды, и море отступило далеко к северу.

Место для испытаний определили сразу — новоземельские острова! Вот только в «Дельте» это как бы не совсем архипелаг, тут южная часть Новой Земли и вовсе полуостров, что тянется от северных отрогов Полярного Урала, через остров Вайгач, вплоть до губы Матюшиха, пока не упрётся в Баренцево-Карский ледниковый щит…

— Марина! — Сенизо перекричал дизельный рёв. — Посмотри налево! Там море!

Исаева резво передвинулась к левому борту. За окошком стелился гладкий лёд, кое-где вздыбленный торосами, а подальности отливали синим гигантские айсберги, вмёрзшие в застывшую морскую воду.

«И им уже не оттаять…» — мелькнуло у Марины.

— А вон там что? — она опять переползла к «своему» окошку. — Тоже айсберги?

— Где? — бодро поинтересовался доктор Микконен, вглядываясь в иллюминатор.

— А вон!

— А-а, нет! Это как бы один из феноменов здешних мест — «ледовые увалы», реликтовые щитовые леднички!

Исаева с любопытством оглядела «увал», вздыбленный посреди каменистой тундры. В высоту он достигал метров трёхсот или больше, а в стороны тяжело расплывался на пару-тройку километров. А вон ещё один — белеет на горизонте, как сливочный торт…

«Ледовые увалы» напомнили Марине стерлитамакские шиханы, только не из известняка, а из чистого льда.

— Они тянутся грядой по Гусиной Земле, — нараспев забасил Данила Селифонтов из новгородской депутации, могутный человечище в чине тысяцкого, — от Белушьей губы до залива Марфы-посадницы, параллельно западному побережью…

Сенизо, сидевший за рулём, обернулся.

— На вершине вон того увала мы и рванём ядерный заряд! — рубанул он. — А лагерь разместим на соседнем, километрах в двадцати от эпицентра!

Микконен с Селифонтовым — не враги, но и не друзья — переглянулись и неуверенно пожали плечами. Исаева быстренько отвернулась к окошку, чтобы не выдать себя улыбкой.

Там же, позже

Заиндевелую тушу спецзаряда установили на вершине «ледяного шихана», расколотую неглубокими трещинами, и тяжёлый грузовик, поматывая короткой стрелой крана, заспешил покинуть зловещую стылую пустошь.

Смуты настроению добавлял и вечерний багрец — солнце, почти не поднимавшееся над горизонтом, обессиленно закатывалось, обрывая неяркий свет.

День в «Дельте» равен ночи — двенадцать часов тьмы, двенадцать часов ясности. Правда, на Новой Земле солнце висит низко, даже в полдень поднимаясь над горизонтом градусов эдак на десять-двенадцать, а затем медленно-медленно опускается и заходит.

Огромный угловатый вездеход, набитый анжинерами, тоже заторопился, покидая будущий эпицентр, и начал спуск по широкой расселине, скрипя и скрежеща полупрозрачными или молочного цвета обломками. А тусклое яйцо бомбы, будто снесённое хтоническим чудовищем, по-прежнему угрюмо глыбилось над синеватыми скосами льда.

«Укконвасара». Молот Тора.

Марина оглянулась. Гусеницы коробчатого вездехода, похожего на «Харьковчанку», звонко лязгали, с визгом кроша леденьё, растирая в белую снежную пыль…

Командирский БТР остался в гордом одиночестве.

Рёв дизеля стихал, и на вершину увала начинало притекать здешнее безмолвие — истинная тишина, которую можно ощутить лишь в пустыне, и не важно, знойной или студёной.

Мигеля выдали энергичные шаги и скрип льдистой крошки.

— Миша, есть разговор, — развернулась к нему Исаева.

— Весь внимание! — широко улыбнулся Сенизо.

— Англичане с французами достают, как у вас шведы, — отзеркалила его улыбку Марина. — Они что придумали, идиоты — прямо в атмосфере транспозитируются! А от этого сразу тайфун! Так, главное, куда они перемещаются — к вам, в «Дельту»! Хотят, видимо, базу тут заиметь. Хотели, вернее. Их астроплану — «Гермес» называется — очень не повезло. По всей видимости, он столкнулся с обломком Кольца — и совершил аварийную посадку на Крайнем Севере Швеции, в Нурланде. Места там пустынные, у самой кромки ледника, но тамошний народец бледнолицых пришельцев не потерпел — повесили англо-французов, как «инкерийских шпионов». А вот астроплан остался. На снимках с беспилотника видно, что «Гермес» почти весь затонул в болоте. Координаты известны. Миша, надо бы астроплан… того… выудить и спрятать где-нибудь у тебя. Сопредельные технологии не должны достаться шведам!

Сенизо посерьёзнел, с шорохом провел ладонью по трехдневной щетине.

— Та-ак… Ну, тут только дирижаблем… Ночью подлететь, зацепить — и на внешней подвеске! Та-ак… А весу в нем сколько?

— В астроплане? Не меньше двадцати тонн, но не больше тридцати.

— А, ну это ерунда! — успокоенно затянул Мигель. — Наш цеппелин сто двадцать тонн поднимет! Сделаем, Марин, перетащим подарочек, хе-хе…

Заметив приближавшегося Селифонтова, Марина заговорщицки подмигнула Сенизо — и требовательно сказала, капризно притопнув сапожком:

— Я напросилась на испытания не для того, чтобы поприсутствовать. Так что не надо меня отвозить к лагерю! Я хочу всё видеть — вместе с вами! А «ложиться мордой в снег»… Извините, не желаю!

Мигель весело захохотал, вспоминая давешние ЦУ.

«Командный» БТР окажется ближе всего к эпицентру, и под его хлипкой бронёй засядут Сенизо, Селифонтов и Микконен — у них, троих, имелись специальные шлемы с визирами, чтобы глаза не сжечь. Остальную публику, в ранге приказных да окольничих, Мигель загнал в окопы, отрытые в плотном фирне, велел спрятать морды в снег и лежать тихо.

— Ладно! — подмигнул он. — Поищу четвёртый шлем. Может, и найду, хе-хе… По машинам!

Первым в люке командирского БТР скрылся маленький, юркий Микконен, похожий на доктора Айболита в унтах и парке. За ним разлаписто полез Селифонтов, а Марина заняла своё место последней.

«И чем я хуже посадского тысяцкого или первого зама Наркомздрава Ингерманландии?» — фыркнула Исаева, косясь на соседей по бэтээру.

Двигатель взревел, засвистел турбонаддувом, и вездеход тронулся.

Марина усмехнулась — ей ощутимо полегчало, стоило съехать с ледяного увала и удалиться от бомбы. Впрочем, Сенизо не собирался далеко уезжать, он развернул БТР на полдороги к лагерю. Рёв двигателя опал до мерного клокотанья.

— Получите! — крякнул Мигель, протягивая Исаевой запасной шлем. А потом хулигански улыбнулся и сказал: — Ну, тогда я сейчас устрою такое, «Росита», что тебе точно не будет мучительно больно за бесцельно прожитые годы!

Ключик магнето для зарядки суперконденсаторов запала он повернул сам, но когда зелёная лампочка перестала мигать, а жужжание ЗУ перешло в свист и смолкло, быстро сказал Марине:

— А теперь жми на эту кнопку — и у нас есть тридцать секунд!

Исаева решительно вдавила красную пипочку.

— Шлемы надеть! Живо!

Марина мигом нахлобучила «горшок», мимолётно огорчаясь — визиры с напылением, а за ветровыми стеклами темнеет… И что она увидит тогда?

Свет в кабине погас, лишь слабенькие индикаторы выделяли стрелки на циферблатах. Глухо донёсся отдалённый вой сирены, и губы Исаевой дрогнули — посадские, небось, дисциплинированно уткнулись в зернистый фирн…

— Пять… Четыре… — сдавленным голосом повёл отсчёт Сенизо. — Три… Два… Один. Пуск!

Марина затаила дыхание. Как будто ничего не произошло…

И в тот же миг ослепительная ярко-фиолетовая вспышка заполнила всё небо. Мертвенной синевой дрожал лёд на море, голубым ясным пламенем отливали великанские айсберги, сизым накалом просияли редкие облака.

На счёт три сильно вздрогнула земля — тяжёлый БТР закачался на мощных рессорах — а секунд через двадцать накатил мутный вал мелкого леденья, снежной крупки и горячих брызг, ударил с чудовищным грохотом, да с оттяжечкой, гулко колотя по броне. Но никто из четвёрки даже внимания не обратил на качку и валкое шатание бэтээра — все глядели на стремительно таявший увал.

За единое мгновенье вершина ледового шихана обратилась в перегретый до нескольких тысяч градусов водяной пар, и тот столбом рванул вверх, извергшись выше поспешно разбегавшихся облаков. В какой-то момент радиоактивная туча, вытянувшаяся по светящейся бело-фиолетовым пламенем вертикали, реально стала похожа на исполинскую фигуру старика-громовержца Укко в длинной сутане и капюшоне, как его изображают в сказаниях.

Доктор Ильмар Микконен просто застыл от ужаса. Тысяцкий Селифонтов, пошевеливая губами, истово крестился двумя пальцами, а Сенизо хрипло выдохнул:

— Удалось!

Ветер унёс тучу на восток — она бешено клубилась, окропляя тундру активным дождём, но адский жар рассеивался, и вот уже капли застывали, обращаясь в снежинки.

— Невероятная, просто невероятная мощь! — бормотал тысяцкий, толстыми мосластыми пальцами нервно теребя бородку с кудрецом.

— Как бы да, — поддакивал впечатлённый Микконен.

Задумчивый Сенизо молча вёл БТР, изредка посматривая в зеркальце, словно ловя взгляд Исаевой.

— Странно… — нахмурился Селифонтов, приникая к окошку. Всю дорогу до лагеря их преследовал белый полярный зверёк: то бежит рядом с броневиком, то прячется за камень — и снова выглядывает из-за поворота. — Странно. Песцы обычно пугливые, а этот…

— А этого, — торжественно произнёс Микконен, — прислали Духи Севера, чей покой мы нарушили! Хотят убедиться, что мы, наконец-то, ушли…

Тысяцкий не стал спорить, но зверёк действительно повернул назад, стоило им приблизиться к лагерю.

А там, среди съехавшихся вездеходов, было шумно и весело. Тарахтел генератор, заставляя мерцать десяток лампочек, болтавшихся на обвисших проводах, а военные, анжинеры, посадские бояре и приказные[1]галдели вразнобой, хлестали игристое из горлышка и радовались скорой победе над шведами.

— Всех в море! — бушевал кто-то.

— На ледник в рядок высадим! Голыми задницами, хо-хо!

— Всё им припомним, иродам!

Мигель принимал поздравления, шутливо отмахиваясь от славословий, хотя в текущий момент его волновала судьба не человечества и даже не народа, а всего лишь одной женщины, любимой и милой Нати.

Дважды он пытался дозвониться до Ландскроны, но из-за взрыва радиорелейная связь нарушилась, и лишь часа через два «Семашка» сама набрала его номер. Счастливая и довольная, она сообщила, частя, что родила девочку, светлокожую и синеглазую, а окрестила дочь Инкой, то есть, «прародительницей, предтечей» на местном наречии.

Весть обрадовала Мигеля — и ошеломила.

Нет, ему было ведомо, что в инкерийской традиции мать называет девочку самостоятельно, мнение отца учитывается лишь при выборе имени для мальчика. Вовсе не в этом дело!

Просто память сразу, резко и грубо напомнила о брошенной им Инне, Юлькиной маме. Тоже ведь, Инка…

Голос Нати уже отзвенел, а Сенизо всё ещё чувствовал себя оглушённым, испытавшим настоящий шок, что подавил волю и словно завертел дьявольский калейдоскоп, пересыпая не стекляшки, а воспоминания, вехи житья-бытья.

Вот веха первая — в колхозе, на берегу реки. Всё происходило в точности, как в «Альфе» с Михой Гариным, только будущий Браилов не впечатлился робкими возражениями Инны о том, что «она не готова», а слегка поднажал, совсем чуть-чуть — и девушка сдалась. «Постельная сцена» в сарае случилась чуть позже…

Веха вторая: счастливая Дворская на своей первой кинопробе.

Веха третья: Москва, Ленинские горы. Он несёт Инну Гарину в свадебном платье, представляя себе, что на руках у него Наташа Ивернева… Фотографию сего действа он потом подарит Михе, умолчав о контексте.

Веха четвёртая: он бережно прижимает к груди свёрток с новорожденной Юлей.

И последняя веха: Лубянка, кабинет следователя. Елена фон Ливен кладёт перед ним фото Инны из морга…

Вот такой развесёлый калейдоскоп.

Это была для него ещё одна бомба, только взорвалась она внутри, в душе. Мигель даже лицом переменился.

«Росита» не сразу догадалась, что с ним происходит, а когда поняла, глянула сочувственно: жизненный цикл замкнулся.

Поколебавшись, она всё-таки приблизилась к Сенизо, и положила ладонь на его сильное плечо.

— Прошлое тебя никогда не отпустит, Миша… — тихо заговорила Марина. — Но в итоге ты получил даже больше того, о чём мог мечтать в юности: своё государство и свой народ, который признал тебя лидером!

Мигель отёр лицо, словно придя с мороза в тепло, и мягко улыбнулся:

— Ты права… И я же ещё Юльке не звонил!

Воскресенье, 17 ноября. Ближе к вечеру

«Дельта»

Ингерманландия, Нотебург

Нотебургская гостиница «Три ястреба» издавна славилась своей ресторацией — повара тут были сущими мастерами, да и бочки с «Нотебургским светлым» привозили прямо с пивоварни.

Однако постояльцев влекла и другая услуга — хозяин заведения держал особые комнаты для тайных встреч, гарантируя, что ни одно сказанное в них слово не покинет толстых стен. Вот и сейчас в угловой башенке принимали высоких гостей…

Из панорамных окон со свинцовыми переплётами, застекленными мелкой раскладкой, открывался дивный вид на старинную шведскую фортецию, крепко сидящую на острове посреди Нейовы, а в обшитых потемневшим деревом простенках висели бело-синие глянцевые блюда с видами городов Ганзы.

По круглому дубовому столу вольно развернулась карта Балтики, сбоку скромно приткнулись кружки с пивом, да вяленые креветки. Несколько свеч, отекавших воском в бронзовом канделябре, испускали слабый оранжевый свет, отгоняя мрак в тёмные углы.

Тысяцкий Селифонтов молчал долго, словно испытывая терпение. Потом крякнул и проговорил глухо, не поднимая глаз:

— Ну цто, Велимир Лукич… Появилась-таки у наших границ новая силища!

Борецкий усмехнулся одними губами:

— Силы у границы мы и раньше видали. Швед, ливонец, немец… Всех знаем.

— Эта — незнаемая, — засопел Селифонтов. Помолчав, будто подбирая слова, заговорил снова: — Был я днями в Виборге. Возле башни Святого Олафа…

Борецкий поднял бровь:

— А-а… Когда флаг поднимали?

— Когда поднимали, — степенно кивнул тысяцкий. — Бело-синий. Инкерийский. Народ ревел так, цто камень дрожал! И чёрные там были. Только никто никого не резал. Никто не орал про кровь и про месть. Просто… радовались.

— Это редкость, — признал Борецкий. — Обычно такие народы, не имевшие своей державы, наперво выжигают дотла прошлое.

— Вот именно, — веско молвил Селифонтов и впервые посмотрел Посаднику прямо в глаза. — А эти — нет. Даже Ландскрону не стали переименовывать! И Нотебург с Виборгом оставили как есть. Шведских поселенцев не выгнали… Вот ведь до цего! Оба языка: свой и русский, в законе закрепили — и не дрогнули. А ведь могли и нас, посадских, в захватчики записать! — Он провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль. — У меня тогда цувство было… цто их государство не вчера родилось.

Цто оно стояло где-то в тени веками, а теперь просто взяло, да и вышло на свет!

Борецкий помолчал. Потом сказал задумчиво:

— Ты знаешь, Данила Святополкович… А ведь и у нас было нечто похожее.

— Рюрик? — прищурился Селифонтов.

— Он самый. Безродный варяг, чужак! Черномазый, как тогда писали. А стал князем Земли Новгородской!

— Угу… — насупился Данила. — Стало быть, у инкери появился свой Рюрик… А, знаешь, цто самое пугающее?

— Догадываюсь, — невесело хмыкнул Борецкий. — Он не играет в революцию.

— Во-во! Где крикливые демагоги? Где брехливые болтуны? А нету! Народные комиссары — все спецы. Та же Иверень… Она же врач от Бога! Самый настоящий — сто́ящий! — нарком здравоохранения. Или Коста этот… как его… Вальдес! И тоже не кто-нибудь — председатель ВЧК. Нашей Госпо́де у них бы поучиться… — Он вдруг понизил голос, навалившись на массивную столешницу: — А ещё… была там женщина.

— Какая женщина? — насторожился Борецкий.

— Вот, не понял, цто за имя у неё… Сенизо то Роситой звал её, то Мариной. А звание ейное — полковник… — Селифонтов напряг память. — Полковник госбезопасности. Я не знаю, цто это за приказ такой, но… — он осёкся, подбирая слова. — Но я перед ней страх цувствовал! Настоящий.

— Ты сам видел её? — медленно спросил Посадник.

— Да она рядом со мной сидела! На испытаниях «Молота Громовержца». Видел! И понял сразу: она не отсюда. И Сенизо — нездешний… Только никакой он не латинос, а вот Росита точно из таковских! У неё креольские церты лица, волосы — цёрные как вороново крыло и кожа смугловатая. А вот русский язык… как у Сенизо. Странный. Не московитский, но и не новгородский. Такой… будто бы русский целовек, только вырос где-то оцень далеко. Но при сём остался русским. И сила, сила за ним!

Посадник медленно кивнул.

— Значит, будем договариваться.

За окном снова завыл норд-вест. Свечи на столе затрещали.

А за окном, над башней бывшей шведской крепости, полоскался на ветру белый флаг с синим серпом и молотом.

Там же, позже

Ветер за окнами завывал тише, и было слышно, как глухо гудит вечерний Нотебург. Мешкали те смутные часы между вечером и ночью, когда спать еще рано, а работать уже невмочь.

Половой во всём белом, незаметный, как тень, принёс блюдо с жареной корюшкой и свежего пива, запалил пяток свечей в канделябре и бесшумно удалился. Школа!

Раскрасневшийся Селифонтов, благодушествуя, отхлебнул из большущей кружки, вытер с губ пену, затем закинул в рот пару хрустящих рыбок.

— М-да-а… Хорошо! Но есть ещё один вопрос, Велимир Лукич.

Моонзунд. Зачем он ему?

Посадник не ответил сразу. Пригубив пиво, он медленно достал из кожаной папки сложенный лист, развернул, положил на стол, но не подвинул, а будто оставил между собой и Данилой невидимую границу.

— Я тоже этим задавался, — спокойно сказал Борецкий. — И велел Приказу Тайных дел покопаться… не в Сенизо даже. В его жене.

Селифонтов чуть приподнял бровь:

— В Нати Иверень?

— Именно, — кивнул Посадник. — Кто она, кем была, пока Сенизо не встретила? — Он постучал пальцем по листу. — Знаешь, что мне сегодня утром доложили? Никакая Нати не принцесса, у инкери вообще нет родовой знати. И никогда не было. Даже нойды — не каста, а… М-м… Ну, орден, если угодно. Принимают только после серьёзных испытаний. Обычно своих, но иногда — чужаков.

— Как Сенизо, — негромко молвил Данила.

— Именно. А принцессу Хольмгардскую придумали мы, посадские! Мягкий знак к её фамилии приделали мы же, да и звали по-нашенски — Наталей. Так привычнее. — Борецкий усмехнулся: — А по крови она, хоть и не дворянка, но зело знатная, из потомственных нойдов-врачевателей. Старого, очень старого рода. Её пращуры лечили ещё тогда, когда земли Ингрии были под Новгородом, задолго до нашествия шведов. — На миг задумавшись, Велимир продолжил: — И отец Нати, Маттеус, тоже врач. Его шведы начали прессовать за «смуту». Он объяснил… — Посадник посмотрел в глаза Селифонтову. — … Почему чёрные женщины в Приграничье вдруг начинают рожать белых детей.

Данила медленно выдохнул:

— За такое там запросто отправляют на виселицу!

— Именно, — подтвердил Борецкий. — Его гнобили, ему угрожали, он и ушёл к нам, в Посад. Женился на казачке, Тасе Абрамовой, из Войска Сибирского, тоже ведунье. А дочь… — он кивнул. — Да, родилась и училась у нас. В гимназии и в университете. Потом вернулась в Ландскрону. Микконен её к себе пристроил. А вот прадеда Нати, — Борецкий понизил голос, — за разговоры сослали на Эзель. Там он и умер, там и похоронен.

Селифонтов задрал брови:

— Эзель? А, Сааремаа… Унылый край камней и болот.

— Моонзунд. Там везде так. И когда шёл торг, Нати сказала простую вещь: «Это наши исконные земли! Там могила моего прадеда». Ну, вроде бы железный аргумент. Исторический. Человечий. — Борецкий слегка улыбнулся, как человек, который уложил ещё один кусочек мозаики. — А на самом деле она мужу подыграла! Агентура донесла: Сенизо планирует строить на Эзеле… «атомный котёл».

Селифонтов настороженно уточнил:

— Не бомбу?

— Нет, — Посадник покачал головой. — Что-то иное. То, что не взрывается, а тлеет. Медленно. Годами. Десятилетиями. — Он посмотрел на карту Балтики. — Если я правильно понимаю… это небывалый доселе источник энергии. Такой, что хватает на всю жизнь. Но откуда у Сенизо столько знаний? Вот в чём вопрос!

Посадник аккуратно сложил лист и убрал обратно в папку.

— Я не думаю, что он всё это придумал сам или вычитал в книгах. И вряд ли его учили в наших университетах!

Селифонтов вспомнил Роситу. Её взгляд. Её голос. Как она беседовала с Мигелем о превращениях атомных ядер, словно о чём-то общеизвестном, обыденном. Сенизо лишь объяснял ей мелкие детали устройства своего ужасного творения. И тот странный, неуловимый русский говор…

— Цто же, — вытолкнул он, — выходит, их родина не здесь.

— Именно, — спокойно кивнул Борецкий.

Он поднялся, намечая тонкую улыбку.

— Но раз уж такая сила пришла к нашим границам… лучше, чтобы она была на нашей стороне, а не против нас! И, мне кажется, Данила Святополкович, я знаю, что нужно предпринять…

Документ 13

КГБ СССР

Четвертое главное управление

Служба Безопасности Сопределья

Начальнику УСБС по «Альфе»

М. Т. Исаевой

Дата: 21 ноября 2019 г.

Автор: Мануэль Лопес Ниньос, капитан

Псевдоним постоянный: «Мавр»

Статус: руководитель

Содержание: астроплан «Гермес»

Гриф: совершенно секретно

РАПОРТ–ДОКЛАД № 14/19

Тов. Исаева!

Докладываю о положении дел с англо-французским астропланом «Гермес». Причина катастрофы примерно та же, что и у «Титаника», только с поправкой на небо.

Общая ширина Кольца, что вращается вокруг дельта-Земли, примерно 7700 километров. Внешнее кольцо достаёт до высоты в 15 000 км, внутреннее опускается до 7300 км. Астроплан столкнулся с конгломератом льда и лунного грунта. В принципе, он мог совершить аварийную посадку в Пулково, но экипаж забоялся, решил не рисковать и приземлиться в «свободной стране».

Меньше недели назад М. Сенизо отдал приказ, и дирижабль «Альбатрос» ночью вылетел с аэродрома под Нотебургом, где для него сооружено несколько причальных вышек.

Дирижабль пролетел над ледником и снизился в Нурланде, у болот к западу от деревушки Линнебю, где и линчевали англо-французский экипаж.

Там уже работала мобгруппа осназа — они нашли астроплан почти полностью ушедшим под воду, только носовая часть высовывалась, да край киля. Стояла ночь, схватывался тонкий ледок, но осназовцы завели стропы — и прицепили их к внешней подвеске дирижабля, когда тот прибыл.

Астроплан засосало порядком, дирижабль тянул вверх минут двадцать, слив почти весь балласт, и вытянул-таки. Подобрал мобгруппу и взял курс на восток.

По прибытии в Нотебург, аэродромная команда отмывала из шлангов и астроплан, и осназовцев — все были покрыты коркой грязи.

Командир мобгруппы, капитан Кико Омельян, рассказывал: «А чего б чёрным шведам не линчевать белых „сахибов“? Астроплан развалил пару „длинных домов“, сложенных из торфа, и коровник, после чего утоп в болоте. Ну и закачались иномирцы в петельках, голые, птичками поклёванные, а на груди у каждого табличка: „Инкерийский шпион“!»

Я его ещё, помню, спросил: «Почему полубелые?» — «А потому что полусиние, — отвечает, — как старые ощипанные курицы!»

«Гермес» укатили в ангар, и засекретили. С ним сейчас занимаются проверенные и перепроверенные «анжинеры». Транспозитировать астроплан в «Альфу» нет возможности — стандартная Т-камера мала, ей такую махину не переместить.

Полагаю, что для нас технологические решения англо-французской коллаборации не имеют особой важности, поэтому «Гермес» можно оставить на месте в «Дельте». Тем более, что общий уровень развития что ингерманландской, что новгородской, что шведской экономики не позволяет реализовать Т-технологию.

Добавлю, что по сообщениям моих людей, новгородский посадник обратился к Сенизо с оригинальной просьбой. Цитирую:

«Я знаю, что в районе шведского Нурланда совершил аварийную посадку планетолёт марсиан, что четырёх синекожих пришельцев сельская стража повесила как „инкерийских шпионов“, а сам космолёт сейчас находится в Ингерманландии, в ангаре под Нотебургом. Уважаемый господин Председатель Совнаркома, сим покорнейше прошу разрешить моему племяннику Онцифору Борецкому принять участие в изучении артефакта незваных пришельцев, ибо он лучший в Посаде авиационный анжинер: в лётных качествах бомберов его разработки господин генерал мог удостовериться не единожды…»

Не стану комментировать лисье коварство посадника, но хочу обязательно отметить: Онцифор Борецкий — не политикан, а реально технический гений, хотя ему чуть больше двадцати.

Только лучше всего будет, если он переедет к нам — у него жена и сын.

Мавр

Конец документа 13

[1] В наших понятиях — сенаторы и сотрудники министерств.