Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания

Глава 3: Здесь я тоже смог стать молодцом, едва не отдав концы

Мы сидели на холодном кафеле, слушая, как за дверью тихо шуршало и царапалось. Главным вопросом теперь была не дверь, а царапина на щеке Мишки. Мы пялились на нее, будто от этой тонкой красной полоски зависело всё.

— Не чеши, — буркнул я. — Давай посмотрим.

Осмотрели. Царапина была чистой, неглубокой, кровь уже подсохла. Никакой синевы, гноя, неестественного отека. Мишка моргал, ворочал языком за щекой, прислушивался к себе.

— Всё в порядке, — сказал он наконец, и в его голосе прорвалось облегчение. — Голова не кружится, тошноты нет. И… и желания откусить тебе ухо, Коль, пока тоже не наблюдается.

— Рад за нас обоих, — фыркнул я, но и сам почувствовал, как камень с души свалился. Значит, не все раны — приговор. Значит, просто царапина и есть царапина.

Мы выждали еще минут двадцать, пока шелест за дверью не стих, не сменившись ни криками, ни стуком. Тишина была почти такой же зловещей, но сидеть в сортире вечность — не вариант.

— На девятый, — прошептал я. — Осторожно, на цыпочках. Ищем путь вниз.

Выскользнули, как тени. Лестничная клетка была пуста, если не считать темного пятна на площадке, где мы прикончили ту… женщину. От неё осталась лишь бесформенная куча. Мы проскочили мимо, не задерживаясь.

Девятый этаж встретил нас гробовой тишиной и знакомым запахом — смесью крови, разлитой химии и тления. Двери офисов были распахнуты, из некоторых виднелся полный разгром. Мы двигались вдоль стены, прижимаясь к ней спинами, ножи наготове.

И вот в конце коридора, у разбитой стеклянной перегородки с логотипом какой-то консалтинговой фирмы, мы его увидели. Не тварь. Человека. Живого.

Он сидел, прижавшись спиной к стене, сжимая в белых пальцах окровавленный пожарный топорик. Мужчина лет тридцати пяти, в мятой рубашке и галстуке, наброшенном на шею как шарф. Увидев нас, он не закричал, не бросился бежать. Просто медленно поднял голову, и в его глазах читалась такая же животная усталость и натянутая, как струна, готовность.

— Свои, — хрипло сказал я, поднимая пустую ладонь. — Не кусаемся.

— Пока что, — так же хрипло парировал незнакомец. — Откуда?

— С двенадцатого. Николай, это Миша.

— Алексей, — коротко представился он. — Из «Вектор-Консалт». Сидел тут в переговорке, когда всё началось… — Он махнул топориком в сторону коридора. — Их тут штук пять бегает. Одного завалил. Остальные куда-то подались.

Выживший. Не истерик, не паникёр. Ценная находка в этом кошмаре.

— Мы вниз пробиваемся, — пояснил Мишка. — Слышали, на улице стреляли. Есть шанс, что кто-то организовался.

Алексей кивнул, поднялся, опираясь на топорик. — Лифты — смерть. Пожарная лестница в торце. Спускался до восьмого — дальше завал. Бетонные плиты, арматура. Не пролезть.

Значит, наш путь пока только до восьмого. Это хоть какая-то цель.

Втроём мы двигались уже увереннее. Алексей знал планировку этажа и вывел нас к тяжелой металлической двери с красно-белой надписью «Выход». Дверь не была заблокирована. За ней — узкая, крутая лестница из рифленого металла, уходящая вниз в темноту, слабо освещенную теми же жёлтыми аварийными лампами.

Спускались медленно, ступенька за ступенькой, замирая на каждом скрипе. Восьмой этаж. Дверь на него тоже была не заперта. Приоткрыли.

Здесь царил другой хаос. Не столько кровавый, сколько «строительный». Видимо, этаж ремонтировали. Повсюду валялись листы гипсокартона, банки с краской, инструмент. И тишина… Слишком глубокая.

Мы сделали несколько шагов по коридору, усеянному строительным мусором. И тут из-за угла, из-за горы рулонов изоляции, он вышел.

Не просто «он». ОН.

При жизни, видимо, был тем ещё качком. Широкая, в разорванной майке, грудь, мощные плечи. Но теперь его тело было искажено системным уродством — мышцы бугрились неестественными глыбами, кожа местами лопнула, обнажая что-то тёмное и жилистое. Он повернул к нам голову. Движение было не медленным, а резким, точным. И его глаза… они не были мутными. В них горел тусклый, но осмысленный голод.

— Нах*й отсюда, — успел прошипеть я.

Но было поздно.

Тварь молча рванула. Не по нам. По Алексею, который был чуть впереди. Это было какое-то чудовищное, стремительное скольжение. Один миг — Алексей стоял с поднятым топориком. Следующий — его уже не было. Был лишь смачный, влажный хруст, короткий, обрывающийся хрип и тварь, которая, пригнувшись, что-то рвала и металла в стороны.

Кровь брызнула фонтаном, залив пол, стены, нас с головы до ног. Тёплая, липкая, с невыносимой вонью.

Никакой мысли сражаться. Только один древний, первобытный импульс: БЕГИ.

Мы рванули обратно к лестнице, не оглядываясь. За спиной раздался тяжёлый, быстрый топот.

Влетели в дверь на лестницу, я с силой дёрнул её на себя, почувствовав, как что-то тяжёлое и сильное бьётся в металл с другой стороны. Защёлка, слава всем богам, зацепилась.

Мы сидели на холодных ступеньках, облитые кровью незнакомца, дыша так, будто лёгкие вот-вот взорвутся. С другой стороны двери нарастал яростный, методичный грохот. Металл начал прогибаться внутрь, на нем появлялись вмятины.

— Наверх! — выдохнул я. — Пока эта дверь держит!

Мы поползли вверх по лестнице, на девятый, оставляя за собой кровавые следы и звук того, как наш личный апокалипсис обрёл новую, невероятно сильную и быструю форму. Убежище. Нужно было найти убежище. Прямо сейчас.

Девятый этаж встретил нас привычным пейзажем: пустой коридор, светящиеся в желтом свете таблички офисов и вездесущая вонь. Мы с Мишкой, облитые кровью Алексея, даже не пытались стряхнуть её с себя — бесполезно.

БАМ!

Грохот сзади был таким, будто грузовик врезался в стену. Я обернулся на бегу. Металлическая дверь на пожарную лестницу, та самая, что только что держала чудовище, выгнулась внутрь, оторвалась от петель и с грохотом рухнула на пол.

И в проеме возникла она. Тварь. Монстр-качок. Её грудь вздымалась, не от усталости, а от чего-то вроде ярости. Глаза нашли нас мгновенно. В них не было ни мысли, ни стратегии. Только один чистый, неостановимый инстинкт преследования.

— БЕЖИМ! — закричал я, но это был уже не голос, а хриплый вопль, вырвавшийся из сдавленного ужасом горла.

Мы побежали. Не думая, не выбирая путь. Просто от.

Ноги, казалось, не касались пола, сердце колотилось где-то в горле, вышибая из груди последний воздух. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох вырывался со стоном.

За спиной — тяжёлый, быстрый, мерзко уверенный топот. Он настигал. С каждой секундой он был ближе.

Я чувствовал на затылке его дыхание — горячее, кислое, пахнущее кровью и тлением.

Я рванул в бок, в широкий коридор, ведущий к офисам с панорамными окнами. Мишка, обезумев от страха, метнулся за мной.

И тут — удар.

Не по мне.

Сзади раздался короткий, оборванный крик Мишки и звук. Звук, который я услышал даже сквозь собственный рёв в ушах и топот преследователя. Хруст.

Не громкий, не кинематографический. Тусклый, влажный, будто ломали связку сырых веток. Но всем своим нутром я знал — это кость.

Я оглянулся, не останавливаясь.

Удар был страшной силы. Мишка взвыл, его тело неестественно дёрнулось, подлетело в воздух и кувыркнулось в сторону, как тряпичная кукла. Он врезался в стену из стеклянных перегородок, звонко разнёс её и исчез в облаке осколков и обломков гипсокартона где-то в глубине какого-то офиса.

— МИША! — заорал я, но тварь уже развернулась ко мне.

Её интерес к Мишке был исчерпан одним ударом. Теперь её цель была я. Я. Бегущий кусок мяса.

Адреналин, который секунду назад бил в голову белой пеленой, вдруг сконденсировался в ледяную, кристальную ясность. Бежать дальше по коридору, ничего не делая — смерть.

Прямо впереди, в конце коридора, светилось панорамное окно во всю стену. За ним — серое небо, дым и город-кладбище. Девятый этаж.

Идея родилась не мыслью, а животным спазмом отчаяния. Безумная, самоубийственная. Единственная.

Я рванул к окну, выжав из ног всё, что осталось. Не оглядываясь. Слыша тяжёлые, быстрые шаги в сантиметрах за спиной.

Окно приближалось. Стекло, рама, улица внизу. Три шага. Два.

В последнее мгновение, когда до стекла оставался может метр, когда я уже мысленно чувствовал, как оно врежется мне в лицо, я сделал то, на что у меня не было права по законам физики и рассудка.

Я вложил всю инерцию бега, весь остаток сил в чудовищный, отчаянный рывок вбок.х

Ноги подкосились, я кувыркнулся, полетел, ударился плечом о пол и понесся по скользкому линолеуму, снося на своём пути стул и цветок в горшке. Краем глаза я увидел размытое пятно — тварь.

Она не успела среагировать. Не могла. Её мозг, даже искажённый системой, работал на простейших рефлексах: цель бежит прямо — преследовать прямо.

Она врезалась в панорамное окно всей своей чудовищной массой и силой.

Звук был оглушительным. Не звон бьющегося стекла, а тяжёлый, гулкий ВЗРЫВ. Окно не разбилось — оно вылетело целиком, рама и всё, превратившись в гигантский, сверкающий на лету нож.

На долю секунды силуэт твари замер на фоне серого неба, её руки беспомощно вцепились в пустоту. Потом её просто не стало. Она исчезла в проёме, унесённая вниз, в бездну девяти этажей.

Тишину с улицы на секунду разорвал глухой, далёкий, сочный хлюп, потом — снова тишина.

Я лежал на полу, в пыли, осколках и земле из разбитого горшка. Хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Каждый вдох отдавался рвущей болью в боку — вероятно, сломал ребро, когда падал. Всё тело ныло, гудело, как один сплошной синяк. Колени были разбиты, ладони исцарапаны в кровь осколками и полом. Пульс колотился не в висках, а прямо в ушах, гулким, бешеным барабанным боем, заглушая все другие звуки. В горле стоял ком — смесь тошноты от вони крови, собственного пота и адреналинового похмелья. Я был грязный, мокрый, липкий от крови Алексея, пота и теперь ещё и земли.

Но я был жив.

Миша.

Имя прорезало туман боли и истощения. Друг. Его сбили. Он там.

Стоном, больше похожим на рык, я поднялся на дрожащие ноги. Каждый шаг отдавался огнём в боку. Пошёл, вернее, поплёлся, опираясь на стену, обратно по коридору, к тому месту, где он исчез.

Там был хаос. Разбитая стеклянная перегородка, груда гипсокартона, опрокинутые столы и стулья, словно кто-то устроил здесь свалку мебели.

И тишину нарушал звук. Тихий, прерывистый, полный боли. Стон.

— Миш… — хрипло позвал я, разгребая руками обломки.

Он лежал в самой глубине, под грудой сломанных стульев и обломком столешницы. Выглядел ужасно. Лицо было бледным как мел, в царапинах и ссадинах. Правой рукой он прижимал к груди левую — та висела неестественно, явно сломанная в предплечье, уже распухая и синея. Но в его глазах, полных слёз от боли, тумана шока, я увидел самое главное — осознание. Он был в сознании.

— Ко… Колян… — он прошипел, и из уголка его рта потекла струйка крови. — Бл*дь… как же… больно…

Я рухнул рядом с ним на колени, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в кожу. Осторожно, дрожащими руками, начал разгребать хлам с него.

— Молчи. Всё, молчи, — бормотал я, сам не веря своим словам. — Рука… рука сломана. Дыши. Просто дыши.

Он кивнул, закусив губу, чтобы не закричать, когда я сдвинул с него тяжёлый обломок. Его тело дёрнулось от спазма боли.

Мы сидели в куче мусора, дыша сквозь боль. Мишкины стоны стали тише, но от этого не легче — они превратились в какое-то хриплое, прерывистое повизгивание на каждом вдохе. Его рука опухала на глазах, уже не синея, а становясь багрово-фиолетовой. Смотреть на это было страшно.

— Сидеть тут — сдохнем, — выдохнул я, поднимаясь. Каждое движение отзывалось огнём в боку. — Надо двигаться. Вниз.

— Колян… я… — Мишка попытался опереться на здоровую руку, но лицо его исказилось от боли. — Х*ёво мне.

— Знаю. Но поползешь, если надо. Я помогу.

Я встал первым, ощутив, как мир на секунду уплыл в сторону, и меня едва не вывернуло от тошноты. Потом, обняв Мишку за талию, поднял его. Он вскрикнул, но стиснул зубы и упёрся здоровым плечом в меня.

Обратно к лестнице было метров двадцать. Каждый шаг давался ценой. Мы шли, спотыкаясь, по коридору, залитому кровью, мимо вырванного окна, через которую всё ещё дул холодный ветер с лестничной клетки.

Заглянул… Не разобрать, высоко.

— На восьмой, — прошептал я. — Там была основная лестница в другом торце. Помнишь план эвакуации?

Мишка кивнул, прикусив губу. Спускаться по пожарной лестнице с его рукой было бы пыткой. Нужен был нормальный маршрут.

Мы почти скатились с лестницы на восьмой этаж. Здесь царил тот же строительный хаос, но теперь он казался нам не угрозой, а укрытием — много укрытий. И была тишина. Та самая, гробовая, после грохота и криков. Она давила на уши хуже любого шума.

Мы поплелись через этаж, обходя разбросанные плиты гипсокартона и банки с краской. Моя спина кричала от напряжения, рука, обнимающая Мишку, немела. Он тяжелел с каждой минутой, его дыхание становилось поверхностным, частым — шок накрывал его волной.

В другом конце этажа, как и обещала память, была ещё одна дверь с зелёной табличкой «Выход». И главная лестница — широкая, бетонная, с нормальными ступенями и перилами. Спускаться по ней было в тысячу раз легче.

Мы начали спуск. Седьмой этаж. Дверь приоткрыта. Я заглянул внутрь — пусто, темно, только аварийные лампы и запах пыли. Ни звука. Но что-то внутри сжалось в комок. Слишком тихо. Слишком… чисто. После кровавого ада выше это выглядело подозрительно.

— Мимо, — хрипло сказал я. — Идём дальше.

Шестой этаж. Здесь дверь была распахнута настежь. И оттуда доносились звуки. Не крики, не рыки. Что-то другое. Тихий, методичный, влажный… чмокающий звук. Будто кто-то очень старательно и не торопясь ест жидкую кашу. Потом — лёгкое, металлическое поскрёбывание. И тихий, довольный хриплый выдох.

Мы замерли на лестничной площадке. Мишка прижался ко мне, его дрожь передалась мне. Мы не стали даже заглядывать. Просто обменялись взглядами — в его глазах был тот же животный, первобытный ужас, что и в моих. То, что там происходило, не сулило ничего хорошего. Никакой помощи. Только ещё один кошмар.

— Вниз, — прошептал я, и мы, пригнувшись, почти на цыпочках, стали спускаться дальше, стараясь не стучать по ступеням.

Пятый этаж. Здесь звуки были громче. И их было больше. Не только чавканье. Словно кто-то тяжело и медленно волочил что-то по полу. Раздался глухой удар — будто тело упало со стола. Потом — негромкий, но пронзительный визг. Короткий, резкий, человеческий. Или почти человеческий. И тут же оборвавшийся.

У меня по спине пробежали мурашки.

— Быстрее, — выдавил я, и мы, забыв на секунду о боли, засеменили вниз, на четвёртый.

Четвёртый этаж. Дверь закрыта. Я прислушался. Тишина. Настоящая. Только гул в ушах от собственного пульса.

— Заходим, — сказал я, нажимая на ручку. Дверь поддалась.

Коридор здесь был другим — чистым, офисным, с ковровым покрытием и рекламными стендами. И — главное — абсолютно пустым. Ни крови, ни тел, ни следов борьбы. Только вывески разных фирм. И одна из них, через несколько метров, была нам нужнее всего: белый крест на синей табличке. МЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ.

Мы почти побежали. Последние метры дались невероятным усилием. Я рванул дверь кабинета — она не была заперта. Мы ввалились внутрь и тут же, всей своей немощной массой, прислонились к ней, защелкнув замок. Повернули дополнительный засов — старый, железный, но крепкий на вид.

Только тогда мы позволили себе рухнуть.

Я сполз по двери на пол. Мишка осел рядом, прислонившись к шкафу с лекарствами. Он зажмурился, по его лицу текли слёзы от боли и полного истощения.

Кабинет был маленьким, но стерильным. Белые стены, кушетка с бумажной простынёй, стеклянный шкаф с медикаментами, раковина, весы, тонометр.

Первые несколько минут мы просто молча сидели, переводя дух, приходя в себя. Потом я заставил себя встать. Боль в боку сменилась тупой, ноющей ломотой, но терпеть можно было.

— Нужно… обработаться, — прохрипел я, подходя к раковине. Вода была. Холодная, но была. Я намочил бумажные полотенца и сначала умылся, смывая с лица кровь, пот и грязь. Вода в раковине тут же стала грязно-розовой. Потом подошёл к Мишке.

— Руку, — сказал я.

Он молча кивнул, разжимая пальцы здоровой руки. Его правая рука выглядела ужасно. Перелом был закрытым, но смещение было видно невооружённым глазом — предплечье изгибалось под неестественным углом. Отёк расползался выше локтя.

Я нашёл в шкафу спирт, бинты, лейкопластырь, ножницы. И — удача! — картонную упаковку с шиной для фиксации перелома.

— Будет больно, — предупредил я. — Укуси что-нибудь.

Он сунул в рот мятую бумажную простыню с кушетки. Его глаза стали стеклянными от страха.

Я действовал быстро, грубо, но как мог аккуратно. Полил раны на его лице спиртом — он дернулся и застонал. Потом взялся за руку. Сначала — холодный компресс из мокрого полотенца, чтобы хоть немного снять отёк. Потом — самое страшное. Нужно было хотя бы примерно совместить кости.

Я взял его за запястье и выше локтя. Мишка взвыл сквозь простынь, его тело напряглось как струна.

— Держись, бл*дь, — прошипел я, чувствуя, как сам покрываюсь холодным потом.

Я потянул. Раздался тихий, кошмарный хруст. Мишка закатил глаза и обмяк, потеряв сознание. На секунду мне стало плохо — я думал, что убил его. Но его грудь продолжала тяжело подниматься и опускаться. Просто отключился от болевого шока. Может, к лучшему.

Быстро, пока он не очнулся, я наложил шину, туго зафиксировав её бинтами. Рука лежала теперь почти прямо, в более-менее правильном положении.

Потом занялся собой. Снял рубашку — она была липкой и тяжёлой от крови. Осмотрел бок. Большой, страшный синяк уже расцвёл во все цвета радуги, но рёбра, кажется, были целы — просто жутко ушиблены. Промыл ссадины на руках и коленях спиртом, заклеил пластырем самые глубокие. Голова гудела, но тошнота понемногу отступала.

Я нашел в шкафу бутылку с водой и обезболивающее. Растолок две таблетки в порошок, развел водой и, приподняв голову Мишки, влил ему в рот. Он сглотнул рефлекторно.

Потом выпил сам. Вода была лучшим лекарством.

Я оттащил Мишку на кушетку, уложил его, прикрыл белой простынёй. Сам сел на пол рядом, прислонившись к холодному радиатору.

Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой. Только наше дыхание — его ровное, моё ещё прерывистое — и тиканье настенных часов. За окном — уже смеркалось. Серый свет угасал, окрашивая комнату в синие сумерки.

Я закрыл глаза, положив рядом на пол окровавленный стейковый нож. Мы обработали раны. С горем пополам.

Боль в боку утихла до тупого, ноющего фона. Глаза слипались от усталости, тело тянуло к полу, к забытью, к хоть какому-то подобию сна.

Мишка на кушетке тихо постанывал, но, кажется, спал — обезболивающее делало своё дело. Тишина в кабинете была тяжёлой, сырой, как вата. Я почти отключился, уже не мыслями, а просто потоком тёмных, бесформенных образов: кровь, разбитое стекло, летящая в пустоту тварь…

И вдруг я это увидел.

Краем затуманенного зрения, сквозь ресницы. Из щели под дверью, тонкой, почти невидимой щели между деревом и порогом, просочилось… оно.

Не свет, не дым. Словно сама темнота сгустилась в тончайшую, упругую, маслянисто-чёрную нить.

Она двигалась не как что-то живое, а как жидкость под действием неведомого притяжения. Быстро, беззвучно, целенаправленно. Ко мне.

Я не успел даже испугаться. Не успел отдернуться, крикнуть. У меня не было на это сил.

Нить, извиваясь, поднялась с пола и, точно самонаводящаяся стрела, вонзилась мне прямо в центр груди. Она… просочилась сквозь кожу, рубашку, плоть — без боли, без сопротивления, как призрак.

И всё.

На секунду — ничего.

Потом…

Потом внутри, в самой глубине, там, где сходятся рёбра — в солнечном сплетении, — что-то сжалось. Резко, мощно, невыносимо. Не больно. Но так, будто под костями, в самой сердцевине моего тела, внезапно затянули тугой, невероятно плотный и малюсенький узел. Или… нет. Не узел. Реактор. Именно это чувство. Чувство, что в твоей грудной клетке теперь находится что-то чужеродное, тихое, холодное и чудовищно мощное. Собственная, личная, ядерная миниатюра, вшитая прямо под кость. Оно не гудело, не светилось. Оно просто было. Тяжёлая, сконцентрированная точка бесконечной плотности, вокруг которой теперь вращалось всё моё существо.

Меня прижало к стене. Не физически, а изнутри. Ощущением колоссального веса, осевшего в самой сердцевине. Дышать стало тяжелее — не от боли, а от этого нового, непривычного давления изнутри наружу.

И тут мир перед глазами взорвался светом.

Не реальный свет, а вспышками чёткого, безэмоционального текста, выжигающего сетчатку изнутри черепа.

| Обнаружена концентрированная эссенция изменённого существования (опыт). |

| Количество: Критическая масса. |

| Порог накопленного опыта достигнут и превышен. |

| Инициируется процесс качественного изменения (эволюции). |

| Уровень 0 —» Уровень 1. |

| Ступень развития: Пиковая (Начальная стадия) активирована и стабилизирована. |

| Вы вступаете на Путь. |

В голове, в костях, в каждой клетке прокатилась волна. Не боли. Чистой энергии. Как будто по всем моим проводам, до этого полумёртвым и оборванным, пустили ток чудовищного напряжения. Всё тело вздрогнуло, выгнулось в неестественной судороге. Зубы сжались так, что челюсти затрещали. Из горла вырвался не крик, а какой-то хриплый, подавленный стон.

И дальше — изменения.

Тупая боль в боку отступила. Не исчезла полностью, но смягчилась, стала отдалённой, как будто мне её просто рассказывают, а не я её чувствую. Ссадины на руках и коленях заныли пронзительно, но коротко — будто их быстро прижгли изнутри, а потом боль сменилась лёгким, едва уловимым зудом заживления. Усталость, ватная и всепоглощающая, отхлынула, уступив место странной, неестественной бодрости. Я не чувствовал себя отдохнувшим. Я чувствовал себя… заряженным. Как аккумулятор, в который воткнули штекер от электростанции. Тело стало лёгким, отзывчивым, будто с него сняли невидимые свинцовые одежды. Мускулы под кожей слегка загудели, наполнились не силой пока, а потенциалом.

| Стабилизация организма завершена. Состояние улучшено.

| Начислено: 1.0 ед. Свободных очков параметров развития. |

| Очки могут быть распределены для усиления базовых характеристик. |

Одно очко. Всего одно. Но в нём, в этой цифре, чувствовалась огромная, пугающая весомость. Право изменить себя. Сделать сильнее, быстрее, выносливее. Первый, самый важный шаг.

И тут пришло последнее, самое неожиданное.

|ДОСТИЖЕНИЕ ПРИСВОЕНО: «Первопроходец Эволюции».

Вы являетесь одним из первых разумных существ в вашем пространственно-временном секторе, достигших 1-го Уровня Системы в условиях первичного катаклизма.

Награда: Пробуждён врождённый системный навык — «Информатор» (Ранг: Начальный). |

| Навык «Информатор»: [1 ур] |

| Позволяет владельцу раз в 24 (двадцать четыре) часа сформулировать и задать Системе один прямой вопрос, касающийся её функций, окружающей среды, сущностей или скрытых параметров. |

| ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Активное использование навыка требует значительных затрат внутренних ресурсов (психической энергии, метаболических резервов). Сильное истощение организма гарантировано. Рекомендуется применение только в условиях безопасности и после подготовки. |

Информатор. Прямой вопрос к Системе. К этому безликому, вселенскому хаосу, который устроил этот п*здец. Ключ к пониманию правил игры, в которую нас вбросили без инструкции.

Стоимость — истощение. Почти как удар током по душе.

Свечение в глазах погасло так же внезапно, как и появилось. Я сидел в полутьме медкабинета, тяжело дыша. В груди по-прежнему сидел тот самый холодный, тугой «реактор», но теперь он ощущался не инородным телом, а… частью меня. Новым органом. Источником.

Я медленно поднял руку, сжал кулак. Костяшки побелели, но не от слабости. От новой, странной плотности внутри. Я был тем же Николаем. Облитым кровью, уставшим, сидящим в разгромленном мире. Но теперь во мне что-то щёлкнуло. Переключилось на новую, неизвестную передачу.

Посмотрел на спящего Мишку. Он ничего не почувствовал. Его система молчала. А у меня теперь был «Информатор». И одно очко развития.