Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания

Глава 2: Первые среди равных

Мы с Мишей сидели на тех же местах, в тех же позах, но хотя бы успокоились чутка.

[Обстановка предполагает безопасное существование для изучения вашего системного статуса. Для его изучения вы можете подать мысленный импульс, мазнуть рукой с мыслями про Систему, сказать в слух слово статус или сделать любое иное действие, несущее желание посмотреть статус]

— Слушай, Коль… — Мишаня замялся, — а прикинь мы просто шизики и сейчас забили Марка Витальевича… Ну который нормальный.

— Миш, шизофрения не бывает одинаковая, одновременно и толпы людей сразу. — Флегматично отметил. Меня уже начинало все это раздражать.

Я просто подумал о желании открыть статус, как перед глазами вылезла табличка:

| СТАТУС ИГРОКА |

| Уровень — 0 |

| Ступень развития — Пиковый [0 %] |

| Состояние организма — [71 %] |

«

(далее)

И фотография меня любимого слева на карточке статуса. Нажал стрелку "далее".

| Параметры развития: |

| Плотность скелетно-мышечного матрикса — 1.0 |

| Нейросинаптическая проводимость — 1.1 |

| Метаболическая регенерация — 0.9 |

| Когнитивная интеграция — 1.0 |

| Энтропийный порог — 1.5 |

| Коэффициент Синхронизации — 0.0 |

| Порог биологического вида — 1.5 |

| Свободных очков — 0 |

«

(далее)

Так, очень интересно. Сверхлюди? Кажется да.

— Мишань, дошёл до второй странички? — обратился к товарище, переводя внимание на него. Он смотрел невидящим взглядом куда-то в пустоту, читая невидимые мне строчки. Значит чужой статус не видно? Отлично.

— Ага.

— Че у тебя?

— Мозги есть, а тело не очень. Ну…офис. — Я понятливо кивнул. И сконцентрировался на двух не очень понятных мне параметрах. Энтропийный порог. Что это?… Справки система не спешит давать. Неизвестный параметр у меня оказался на пике биологического вида, удивительно. А коэф синхронизации вообще пустым. Очень понятно, ну ладно.

Нажал "далее".

| Навыки: |

| Отсутствуют |

| Достижения: |

| 1 — Первый среди равных — вы одни из первых нового мира, кто смог защитить свою жизнь под натиском твари, уже вкусившей опыт живого существа. Параметр "ЭП" повышен до потолка ступени развития и будет повышаться до потолка каждой последующей ступени. Повышенное внимание, как к ведущему представителю расы в вашем пространстве-времени. |

— Коль, у тебя на третьей странице есть достижение?

— Да.

Сидеть рядом с трупом человека, который еще полчаса назад обещал лишить тебя премии, — это странный опыт. Сидеть рядом с трупом, который пытался отгрызть тебе лицо, — это уже полноценная психотравма с элементами производственной гимнастики.

— Колян, — подал голос Мишка. Голос у него был такой, будто он только что проглотил пачку сухих дрожжей и теперь ждал, когда его начнет раздувать. — А Кристишка… она тоже? Ну, это самое?

Я перевел взгляд на тело девушки из кадров. Дырка в голове выглядела пугающе аккуратной, почти каллиграфической. Ни крови, ни серых ошметков — просто пустота там, где раньше Кристина хранила знания о наших отпусках и прогулах.

— Не знаю, Миш. Марк Витальевич вон тоже сначала просто прилег отдохнуть, а потом решил меню сменить на человечину.

Я встал. Ноги ощущались как две плохо сваренные макаронины, но тот «ледяной впрыск», который устроила мне непонятная системная табличка, всё еще держал каркас. В голове было непривычно ясно.

Нами было принято смелое решение — думать, как выбираться. Окон в конференц зале никогда не было предусмотрено, да и находимся мы на 12-м этаже…

— Давай! Бл*, Мишаня, ну напряги булки!

— Колечка, родной, ну перестань, это ситуации не поможет…

Оба уже красные, потные, напряженные мы пытались выбить, вытолкнуть или на крайняк хотя бы вы*бать эту гребанную дверь, но она была прочно закрыта снаружи на ключ. Вот зачем в конференц зале железная дверь!?

В момент, когда Миша пытался какой-то палочкой открыть дверь, из решетки вентиляции (небольшой прямоугольник под цвет стены в углу) раздался ужасно мерзкий вой с какими-то хрипло-булькающими нотками. Затем эхо ярого шкрябания и громкого щелчка, как от взрыва петарды.

— Мне не понравилось это. — Признался мне Миха.

— Как странно, я думал тебя такое вставляет)

Мы отползли подальше от этой еб*чей двери и от всего, что было в центре зала. Прислонились спинами к противоположной стене. Замолчали.

Сидели. Молча потели. Думали.

Мысли в голове скрипели и цеплялись друг за друга, как ржавые петли на старом холодильнике, который уже не морозит, а только гудеть умеет. Кругом один и тот же порочный круг: где выход? Как отсюда выдраться? Что за система эту хрень запустила? И самый главный, самый идиотский вопрос — а есть ли у неё техподдержка? И можно ли всё отменить, как ошибочный заказ в интернет-магазине?

Прошёл час. Может, два. Время в этой ловушке потеряло всякий смысл.

И вдруг Мишка поднял голову. Не резко. Медленно. На его лице было выражение человека, который только что понял, что ключ от квартиры был всё время в замке снаружи, а он пытался выломать дверь лбом. Взгляд — пустой от усталости, но с одной-единственной, кристально ясной мыслью.

— Коль… — его голос дрожал. Но не от страха сейчас. От внезапного, оглушительного озарения. И, кажется, от легкого стыда за тупизну. — …А стены-то у нас… из гипсокартона.

Я медленно, будто шестерёнки в моей голове заело, повернул голову. Уставился на ближайшую стену. Белую. Идеально ровную. С красивой штукатуркой и этой фальшивой лепниной, которая на самом деле из пенопласта.

— …Гипсокартон, — повторил я, как эхо. — Толщиной, бл*ть, 12,5 миллиметров. Один лист. Без профилей, без усилений. Потому что «перегородка не несущая», как еб*ный гений из «СтройГовно-Люкс» написал в смете. Я же сам эту х*йню подписывал.

Мишка встал. Подошёл к стене. Неуверенно. Поднёс сжатый кулак. Не сильно стукнул костяшками.

Звук был… странный. Не глухой удар по бетону, не звонкий — по металлу. Пустой. Такой мягкий, пошлый звук. Как будто ударил по картонной коробке, в которой лежит один-единственный носок.

— …Бл*, — выдавил он, и в этом слове была вся накопленная за час ненависть к самим себе. — Мы целый еб*ный час пытались сломать стальную дверь, которая как шлюз на подлодке… а стена здесь… как в дешёвой IKEA-полке. Ху*вая и пустотелая.

Я поднялся. Подошёл. Провёл ладонью по этой белой, обманчивой глади. Она была холодной и абсолютно гладкой.

Я поднёс свой кулак. Посмотрел на Мишку. Он кивнул. В его глазах загорелся тот же азарт отчаяния.

— Раз, два… — начал я, готовясь к удару.

— …НЕТ, — резко перебил Мишка. — Так не пиз*ачь! Давай по-другому!

Он отошёл на пару шагов, присел в низкую стартовую стойку, будто готовился бежать стометровку. Я, недолго думая, повторил его движение. Встал рядом.

— Внимание… — прошипел он.

— …Взять кредит! — крикнул я.

— …Найти работу мечты! — взвыл он.

— …Уйти в отпуск!

— …ПРОСНУТЬСЯ НАХ*Й!!!

И мы рванули. Два кулака, две сжатые в белой ярости костяшки — в одну и ту же точку на этой белой, лживой стене.

БА-А-АМ!!!

Звук был уже не пустой. Он был сочный, громкий и многослойный. Звук рвущегося картона, хрустящей штукатурки и гнущегося металлического профиля где-то внутри. В стене образовалась не просто вмятина, а настоящая дыра. Из неё посыпалась белая пыль и куски утеплителя, похожего на вату.

Мы стояли, тяжело дыша, смотря на нашу работу. На свободу, которая была толщиной в 12,5 миллиметров гипсокартона. И которую мы, два идиота, только что проломили, выплеснув в один удар всю свою боль, страх и ненависть ко всему этому еб*ному дню.

Мы замерли, прислушиваясь к эху нашего удара, которое разнеслось по тишине коридора за стеной.

Выглянули в пролом. Там был тёмный коридор, освещённый только аварийными лампами, дающими жёлтый, больной свет. Пахло… не офисом. Пахло железом, сыростью и чем-то сладковато-гнилым. Как в мясном отделе старого рынка в жару.

— Тихо, — прошипел я, и мы, как две тени, проскользнули в пролом, боясь зацепить края гипсокартона.

То, что открылось нашему взгляду, нельзя было описать. Нужно было видеть. А лучше — не видеть никогда.

Коридор, по которому мы бегали за кофе и болтали с Катей из бухгалтерии, был залит. Не водой. Густой, тёмной, почти чёрной кровью. Она блестела липкими лужами под аварийным светом, растеклась по стенам веером, как будто кто-то выплеснул гигантское ведро краски в приступе безумия. И по этой кровавой дорожке были разбросаны… куски. Одежды, бумаг, стульев. И людей. Бывших коллег.

Я не стал вглядываться. Мозг отказывался складывать эти обрывки плоти, вывернутые конечности, оторванные головы с застывшими гримасами ужаса в целые, знакомые лица. Но кусок яркой юбки — это Аня из маркетинга, она раньше Мишке нравилась. А та туфля с бантиком — у Лены, секретарши, такой же была. Разорвано. Разбросано. Как после взрыва. Только тихо. Мёртво.

Откуда-то издалека, может, с другого этажа, донёсся протяжный, хриплый вой, больше похожий на звук ржавых петель, чем на голос живого существа. Мы прижались к стене. Сердце колотилось так, что казалось, этот звук слышно на весь этаж.

Мы поползли. Буквально. На корточках, прижимаясь к стенам, избегая луж, стараясь не смотреть под ноги. Каждый скрип собственной подошвы по линолеуму казался выстрелом. Каждый наш вздох — предательским свистом.

Впереди был кабинет Марка Витальевича. Его личная крепость с дубовой дверью. Мысль возникла одновременно: там должно быть безопасно. Там можно закрыться. Передохнуть. Не видеть этого.

Я дотянулся до ручки. Она поддалась. Мы ввалились внутрь и тут же, всей спиной, навалились на дверь, защелкнув замок. Сработал и механический засов — дорогая игрушка шефа для «важных переговоров».

Только тогда мы позволили себе выдохнуть. Спины соскользнули по двери на пол. Мы сидели, спина к спине, прислонившись к массивному дубу, который отделял нас от ада в коридоре.

В кабинете пахло дорогим кожаным креслом, старыми книгами и лёгким ароматом сигар. Всё было на месте: огромный стол, панорамное окно, упирающееся в серую стену соседнего бизнес-центра, бар с хрустальными стопками. Нормальный мир. Тот, что был ещё сегодня утром.

Но этот мир теперь казался бутафорским. Ненастоящим.

Дрожащими руками достал телефон. Экран был чист. Ни сети, ни уведомлений. Только время: 11:47. И слайдер заряда батареи, неумолимо ползущий вниз.

Мишка сидел, уставившись в одну точку на дорогом персидском ковре. Его плечи мелко тряслись.

— Что… что мы будем делать, Коль? — его голос был тихим, безжизненным. — Их всех… там… всех.

У меня не было ответа. Только одна, чёткая мысль, от которой стыла кровь: мы вырвались из одной ловушки, чтобы забежать в другую. Без еды, без воды, с одним процентом на телефоне, запертые в кабинете мёртвого начальника, пока за дверью лежит мясо тех, с кем мы вчера пили водку и обсуждали премии.

Я закрыл глаза. Но картинки из коридора горели на сетчатке ярче, чем любая реальность.

Тишина в кабинете была густой, тяжёлой, как вата. Её нарушал только наш прерывистый, нервный пульс и тихий скрежет зубов Мишки.

— Они все… — начал он и замолчал, будто слова застряли в горле, перекрытые той самой сладковато-гнилой вонью, что, казалось, просочилась даже сюда. — Они все… мы же с ними вчера… Игорь из IT… он мне свой павербанк одалживал… А сейчас он… — Он сжал кулаки, вдавливая костяшки в ковёр.

— Не думай, — выдохнул я, но это был глупый совет. Как не думать о том, что ты только что пролез мимо разорванного тела человека, с которым час назад делил сахарницу в столовой? — Думать надо о другом. Как выжить.

— Выжить? — Мишка горько хмыкнул, не отрывая взгляда от ковра. — Коля, ты видел, что в коридоре? Это не просто… «нападение». Это… система, как в той табличке. «Нейтрализовать угрозы». А угрозами стали все. Все, кроме нас, бл*дь, почему? И что теперь? Сидеть тут, пока батарейка в телефоне не сдохнет, а потом тихо сдохнуть самим?

Он был прав. Безнадёжность ситуации накрывала с головой. Мы были как мыши в очень дорогой, мёртвой ловушке.

Вдруг Мишка резко поднялся. Не как человек с планом, а как автомат. Он направился не к двери, не к окну, а к тому самому стильному бару из тёмного дерева в углу кабинета. Всё в нём кричало о статусе: хрустальные графины, дорогой коньяк в бокале с толстым дном.

— Ты куда? — спросил я тупо.

— Туда, — буркнул он, распахивая барную стойку. — Если конец света, то пусть он будет хотя бы с правильным градусом.

Он достал оттуда не коньяк, а простую, но солидную бутылку водки «Беленькая», без изысков. Нашёл две стопки, протёр их рукавом рубашки, которая уже была в крови, поте и строительной пыли. Без церемоний налил — по краю, до дрожи в руке.

— На, — протянул мне одну. Его пальцы касались моих — ледяные.

Мы не чокались. Просто поднесли ко рту и опрокинули залпом. Огонь прошёл по горлу, разлился по грудной клетке, на секунду выжег изнутри весь этот ужас, всю липкую тошноту. Мы обдакнули, выдохнув спиртовыми парами.

— Ещё, — сказал я, и голос мой наконец-то приобрёл хоть какую-то твёрдость, даже если это была твёрдость пьяной бравады.

Он налил ещё. Вторая пошла легче, мягче. По телу разлилась та самая, знакомая тяжесть, ленивое тепло. Паника отступила на шаг, уступив место онемению и какой-то дикой, отстранённой ясности.

Стопки опустели. Мишка молча поставил бутылку на ковер рядом с собой. И тогда мы, как по команде, подошли к огромному панорамному окну, занимавшему всю стену.

Наш офис был на двенадцатом. Отсюда всегда открывался вид на деловой центр, на пробки, на маленьких, суетливых человечков внизу. Сейчас…

Сейчас внизу творился настоящий пиз*ец.

Дым. В нескольких кварталах полыхали чёрные, маслянистые столбы. Машины не ехали. Они стояли, врезавшись друг в друга, образуя металлические завалы на перекрёстках. Кое-где среди них что-то двигалось — медленно, неуверенно. Слишком медленно для живых людей.

А на улицах… На улицах была та же картина, что и в нашем коридоре, только в масштабах целого города. Тёмные пятна на асфальте. Лежащие неподвижно фигуры. И другие фигуры, которые двигались рывками, странно, не по-людски. Одна, на площади у фонтана, просто билась головой о бордюр, раз за разом, с тупым упорством.

— Боже… — прошептал Мишка, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Всё… везде.

Слова были лишними. Эта панорама ада говорила сама за себя. Никакой надежды на помощь, на полицию, на армию. Был только этот кабинет. И этот город-труп.

Я отвернулся от окна, схватил бутылку с ковра и налил нам ещё по стопке. На этот раз мы чокнулись. Тихим, печальным ударом хрусталя.

— За выживание, — хрипло сказал Мишка.

— За то, чтобы не стать, как они, — добавил я.

Мы выпили. И в этот момент, сквозь двойное стекло, донёсся звук. Отчётливый, сухой, знакомый по тысяче фильмов. Не одиночный выстрел. Короткая, частая очередь. Автоматная. Потом ещё одна. Где-то в паре кварталов. Потом — крики. Не просто крики ужаса, а что-то организованное, скомандованное. Человеческие голоса! Потом ещё одна очередь. И потом… тишина. Ещё более зловещая, чем до этого.

Мы замерли, затаив дыхание, вглядываясь в дымную даль, пытаясь разглядеть источник. Но ничего. Только тишина, пришедшая на смену короткой вспышке борьбы.

Мишка медленно опустился на пол, прислонившись к стене под окном. Он посмотрел на меня.

— Значит, не все ещё… — сказал он. В его глазах, помимо ужаса и алкогольной плёнки, мелькнула крошечная, слабая искра. Не надежды. Так, любопытства. — Кто-то стреляет. По ним.

Я присел рядом, передавая ему бутылку. Он отхлебнул из горлышка, уже не церемонясь.

— Значит, у нас есть выбор, — тихо сказал я, глядя на дверь. — Сидеть тут, пока не кончится вода в баре и еда в ящике шефа… Или попробовать добраться до тех, кто стреляет.

Мишка взял ещё глоток, смачно выдохнул.

— Пока не кончится водка, — поправил он мрачно. — А там… там посмотрим.

Бутылка опустела быстро, словно водка испарялась в напряжённом воздухе кабинета. Мы выпили её на двоих, но от этого только голова стала тяжёлой, а мир — чуть более отстранённым. Тот самый эффект, когда стресс сжигает алкоголь быстрее, чем печень. Мы не пьянели. Мы просто немного притупляли остроту края, которым этот мир впивался в мозг.

Трезвость возвращалась пугающе быстро. Нужно было действовать.

— Искать оружие. Еду, — буркнул я, и мы с Мишкой, не сговариваясь, начали обыскивать кабинет.

В нижнем ящике барной стойки нашлось сокровище: набор дорогих стейковых ножей в кожаном футляре. Не мачете, конечно, но длинные, острые, с удобными рукоятями. Мы вытащили по самому большому. Вес в руке был обнадёживающим.

Затем — холодильник-минибар. В нём, помимо дорогой минералки и банок с тоником, лежала заветная пластиковая коробка. Видимо, личный запас шефа на случай аврала. Бутерброды: чёрный хлеб, сыр, ветчина, уже немного заветрившиеся, но съедобные. Мы съели их, не раздумывая, запивая водой, не обращая внимания на вкус. Еда была топливом. Ничего личного.

Вооружённые и слегка подкрепившиеся, мы снова подошли к двери. На этот раз не в панике, а с хмурым расчетом. Я приложил ухо к дереву. Тишина. Только далёкий, непонятный скрежет, доносящийся, кажется, с улицы.

— По лестнице, — прошептал я. — Лифты — смерть. Нам вниз, к тому месту, где стреляли.

Мишка кивнул, сжимая рукоять ножа так, что костяшки побелели. Я медленно, стараясь не скрипеть, отодвинул засов и повернул ключ. Дверь приоткрылась с тихим вздохом.

Коридор встретил нас той же тишиной и тем же кошмарным пейзажем. Мы двигались уже не ползком, а пригнувшись, быстро перебегая от укрытия к укрытию — от дверного проёма к колонне, от колонны к разбитому цветочному горшку. Запах стал ещё острее, ещё невыносимее.

Лестничная клетка была пуста. Аварийное освещение мигало, отбрасывая прыгающие тени. Мы начали спускаться, прижимаясь к стене, прислушиваясь к каждому звуку. Десятый этаж… девятый…

И вот, на площадке между десятым и девятым, нас поджидала она.

Она вывалилась из темноты коридора десятого этажа не с рыком, а с тихим, шелестящим выдохом. Это была женщина. Вернее, то, что от неё осталось.

На ней болтался клочьями разорванный деловой костюм, одна нога была вывернута, и она волокла её за собой. Но её руки… руки были целы, сильные, с длинными, грязными ногтями.

И двигалась она не медленно, как в кино.

Она рванула вперёд с дикой, животной скоростью, издавая булькающий звук где-то в разорванном горле.

— Бл*дь! — выкрикнул Мишка, отскакивая назад.

Тварь перла на нас. Я замахнулся ножом, вонзил его ей в плечо. Лезвие вошло туго, с противным хрустом, но не остановило её. Она схватила меня за куртку, и её сила была чудовищной. Я почувствовал, как швы трещат.

Мишка сбоку ударил её в бок. Она даже не вздрогнула, лишь повернула к нему свою искажённую маску лица с мутными, молочными глазами.

Мы отбивались. Как могли. Толкали, били ногами, вырывались. Она была крепкой. Чертовски крепкой. Каждый её рывок едва не выбивал из рук нож. Но… но что-то было не так. Она была сильнее человека, быстрее. Но не такой, как Марк Витальевич. Не та монструозная, почти неостановимая сила. Её можно было оттолкнуть. С ней можно было бороться.

В какой-то момент, отбивая её руку, я повалил её на пол. Мишка тут же всадил нож ей в шею, с силой, от которой у него самого хрустнула кисть. Тварь забилась, издавая тот же булькающий звук, и затихла.

Мы стояли над ней, тяжело дыша, в поту, с дико колотящимися сердцами. Ножи были в крови. Моя куртка порвана. У Мишки на щеке — длинная, неглубокая царапина от её ногтя.

И тут из темноты коридора десятого этажа донёсся ещё один такой же шелестящий выдох. Потом ещё. Их было несколько.

— Нахуй! Назад! — прошипел я.

Мы бросились обратно вверх. Не обращая внимания на такую же странную сферу, которая разделилась на две нити, нам в грудь. Не в свой кабинет на двенадцатом — слишком далеко. Просто на ближайшую дверь на девятом этаже. Она вела в туалет.

Мы ввалились внутрь, заперли дверь на защёлку и прислонились к ней, слушая, как что-то тяжёлое и неспешное царапается по металлу лестничных перил внизу.

Свет здесь тоже был аварийный, жёлтый и немигающий. Мы сползли по двери на холодный кафельный пол. У меня тряслись руки. У Мишки — всё тело. Он прижал ладонь к царапине на щеке, смотря на кровь на пальцах с диким, животным страхом.

— Она… она не такая, как шеф, — выдохнул он наконец. — Она… обычная.

— Обычная? — я хрипло рассмеялся. — Обычная, которая чуть не вырвала мне руку. Но да… не такая. Шеф был… другим. Первым, что ли?

Мы сидели в тишине туалета, прислушиваясь к звукам снаружи. Страх немного отступил, уступив место холодной, аналитической дрожи. Нас было двое. У нас были ножи. Эти твари были сильны, но их можно было убить. Но их было много.

А ещё у нас была царапина. И мы оба смотрели на неё, думая об одном и том же, но не решаясь произнести это вслух.