Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания

Глава 15: в путь дорогу

Решать ехать ночью, с нашим везением — это было самоубийство красивой, эпической формы. За рулём уставший Мишка, который, хоть и не спал нормально, но хоть что-то видел. Я — с «радаром», но ночь для Чужих — их родная стихия, они могли быть где угодно. Да и дороги эти… нет, надо было с головой.

Так что мы остались. В последний раз. Развели костёр прямо посреди бетонного пола, в выложенном камнями кругу, под вытяжкой из разбитой вентиляции. Рисковали, конечно, но где уж тут не рисковать. Да и хотелось хоть какого-то ритуала. Прощания.

Атмосфера… её сложно описать. Не было веселья. Не было той дикой, отчаянной радости, как когда нашли пикап. Была усталая удовлетворённость. Тишина, нарушаемая только треском поленьев (нашли сухие паллеты), да редкими обрывками фраз. Мы сидели на ящиках, грели руки, и впервые за долгое время наши лица были не искажены ни страхом, ни концентрацией, ни безумием. Просто… лица. Уставшие, со следами грязи и синяков, но спокойные.

Мишка возился у огня. Нашёл какой-то ржавый решётчатый лист, положил на камни. А потом достал из рюкзака… мясо. Не консервы. Свежее, тёмно-красное, крупноволокнистое.

— Что это? — спросил я, уже догадываясь.

— Мясо, — коротко ответил он, насаживая куски на заточенные прутья. — Не спрашивай. Не человек. И не крыса. Вкусное будет.

Я не стал спрашивать. Правда, без разницы уже было. Запах, когда мясо легло на раскалённый металл, ударил в нос — густой, жирный, дико аппетитный. Слюнки потекли сами. Мы ждали, переворачивали, и этот простой, древний процесс — жарка мяса на огне — казался каким-то священнодействием. Возвращением к самым основам. Ты голоден — ты добыл еду — ты её приготовил.

Когда оно зашипело и покрылось румяной корочкой, Мишка снял куски и протянул мне один на палке. Горячий жир обжёг пальцы, но это было приятно. Я откусил. Мясо было жёстковатым, с диковатым привкусом, но настоящим. Не тушёнка в банке, не сухой паёк. Плоть. Энергия. Мы ели молча, обжигаясь, чавкая, и это было чертовски хорошо.

Потом, когда первый голод утолили и откинулись назад, потягивая воду из фляг (не водку, к сожалению, но хоть что-то), Мишка заговорил. Не о планах, не о машине. О том, что витало в воздухе с моего видения.

— Королевские крови, — произнёс он, глядя в огонь. Его чёрные глаза отражали прыгающие языки пламени. — Третья ступень. Ты сказал, твой новый скилл — «Всеведущий» — раскроется только на ней. Значит, это уже… серьёзно. Не «пиковая» там, не «перерождение». Королевские.

— Звучит как титул, — сказал я. — Не просто этап силы. Как будто статус меняется. Природа.

— Ага. И если на второй ступени, на «Перерождённом», такие уроды, как Громило из твоего сна, уже могут с нами, двумя зашкварными полумонстрами на среднем этапе первой ступени, воевать на равных, а то и давить… — он сделал паузу, — …то что может тот, кто на третьей? Тот, кто прошёл «Королевские крови»?

Мы помолчали, вдумываясь. Громило из видения был началом второй ступени, всего 9 %. И он был горой. Непобедимой, казалось бы, крепостью. Нас двое, прокачанных, со своими фишками, еле-еле с ним справились, и то ценой разрушений и почти самоубийственной атаки. А если бы он был не на 9 %, а на 50 %? На 80 %? Он бы просто размазал нас по асфальту.

— А тот… серый, — тихо добавил я. — Тот, что забрал «Клинка». Он был на шестнадцатом уровне. Начальный этап «Перерождения». Он даже не делал ничего. Просто стоял. А мы… мы чуть не обосрались от одного его вида. Его аура была как отдельная вселенная тишины. И он нас не убил. Потому что мы для него были… как муравьи. Даже не пища. Просто помеха на пути, которую даже замечать не стоит.

Мишка сглотнул. Даже его ледяное спокойствие дало трещину при этом воспоминании.

— Значит, разрыв между ступенями… он не арифметический. Он качественный. Как между червяком и человеком. Ты на первой ступени — ты ещё, условно, в биологии старого мира. Пусть сильный, быстрый, но в рамках. Переродился — ты уже что-то иное. Другая плотность, другие возможности. А «Королевские крови»… — он задумался. — Если «Перерождение» — это стать иным в рамках системы, то «Королевские», наверное, это уже… начать влиять на саму систему? Или стать настолько иным, что система для тебя — просто фон?

Мысль была одновременно пугающей и завораживающей. Мы тут боремся за каждый процент на Пиковой ступени, мечтаем дотянуться до среднего этажа «Перерождения», чтобы не быть букашками… а оказывается, над нами есть целые миры силы. Целые иерархии существ, для которых наш с Мишкой уровень — просто стартовая площадка. Или даже брак.

— А тот… на троне, — выдохнул я, и меня снова, даже у костра, пробрала дрожь. — Тот, что мне «Вампира» подарил. Он… он на какой ступени был? Или он уже вне ступеней? Он смотрел на меня как на «искорку». На мою Ци. Значит, даже «Королевские крови» для него, возможно, не предел.

Мишка бросил в огонь щепку. Она вспыхнула ярко, осветив его бледное, серьёзное лицо.

— Значит, лестница бесконечная. Или почти. И мы на самой нижней площадке. — Он не звучал подавленно. Скорее… озадаченно. — Весело. А мы тут про пикап и юга думаем. Как будто переезд в другой город что-то изменит. Там будут свои Громилы. И свои серые уроды. И, может, свои троны с сидящими на них.

— Но там не будет Касьяна, — тихо сказал я. — И не будет воспоминаний об этом складе. И… и будет шанс растить свою силу не в тени чужих интриг, а для себя. Чтобы когда-нибудь… — я запнулся, — …чтобы когда-нибудь, если такой серый урод снова появится, мы могли бы не стоять и трястись, а… ну, не победить его. Но хотя бы понять, что он такое. И, может, поговорить. На равных.

— Мечтатель, — хмыкнул Мишка, но без злобы. — Ладно. Значит, план такой: едем на юг. Ищем тихое, тёплое место. Обустраиваемся. Качаемся. Ты — в своего «Всеведущего», я — в «Вечную Смерть». И смотрим, что из этого выйдет. Главное — не сожрать друг друга по дороге к этим самым «Королевским Кровям».

Мы снова замолчали, но теперь в тишине витало не недоумение, а что-то вроде договора. Не с системой. С собой и друг с другом. Мы видели масштаб. Видели пропасть под ногами. И решили не лезть в неё сломя голову, а осторожно, шаг за шагом, идти по своему краешку. Своей тропой.

Огонь догорал. Мясо было съедено. Холод снова начинал пробираться под куртки. Но внутри, впервые за долгое время, было тепло. Не от костра. От того, что мы были не просто двумя выжившими в аду. Мы были двумя людьми, которые, пусть и со своими демонами и клыками, смотрят в будущее. Не с надеждой на спасение. С намерением его построить. Своими, окровавленными и холодными, но всё ещё человеческими руками.

ИНТЕРЛЮДИЯ ОТ ЛИЦА МИХАИЛА

Чёрт, спать вообще не хотелось. Не то чтобы я раньше много спал, но сейчас внутри было… пусто. Не в плохом смысле. Просто тихо. Холодно. Энергии — хоть отбавляй, она копилась внизу живота тяжёлым, ледяным шаром, и просилась наружу. Есть тоже не тянуло. Как будто тело переходило на другие, более эффективные батарейки.

А Коля сидел напротив, такой весь спокойный, с этой своей едва уловимой ухмылкой, будто знает что-то, чего я не знаю. Ну и ладно, думаю, Бог Крови, высшая энергия, этап выше… Ага, щас. Я за неделю на средний выбился, маной смерти чужих по углам развешиваю. Не лыком шит.

Ну и подбил его. Мол, давай, потестимся. Без фанатизма. Прощупаем новые силы. Он начал мне мягко так, по-дружески, втирать, что у него, мол, Ци — штука редкая, да и характеристики после прорыва подросли… Намекал, что я, может, не потяну.

Вот тут меня, признаюсь, задело. Слегка. Не злость, а такая… азартная обида. Ну хорошо, думаю. Хочешь показать, кто тут сильнее? Сейчас я тебе покажу, что моя «низшая» мана тоже кое-чего стоит.

Сделал вид, что согласился, вздохнул. «Ладно, ладно, Бог ты наш Кровавый». А сам — мысленно сформировал «Копьё». Не то, что в бою — слабое, почти игрушечное. Чтоб просто щикнуло, предупредило. И швырнул ему в грудь. Без предупреждения. Пусть знает, что внезапность — тоже оружие.

Копьё полетело. И в этот миг я увидел, как его усмешка стала чуть шире. А потом… потом его не стало.

Он не отпрыгнул. Не увернулся. Он просто исчез. С места. Как стирательную резинку провели по карандашному рисунку. Воздух даже не дрогнул.

И тут на меня накатило. Не мыслью. ТЕЛОМ. Всеми фибрами, каждой заледеневшей клеткой. Инстинкт, который я не знал, что у меня есть, взвыл сиреной в мозгу: ОПАСНОСТЬ СЗАДИ СЛЕВА СЕЙЧАС

Я даже не подумал. Я выплюнул из себя всю накопленную ману, всю до капли. Не в атаку. В щит. В тот самый, толстый, ледяной купол, который у меня в видении Коли выдержал удар Громилы. Я вывернулся наизнанку, чтобы создать его прямо за спиной, в той точке, откуда неслась невидимая угроза.

Щит материализовался с хрустом ломающегося льда. И в ту же долю секунды — БАМ.

Что-то ударило в него. Не с грохотом. С таким чистым, высоким звуком, будто гигантский хрустальный колокол разнесли вдребезги. Мой щит — нет, не треснул. Он взорвался. Рассыпался на миллионы острых, ледяных осколков маны, которые полетели во все стороны, шипя и тая в воздухе.

Отдача от этого удара и взрыва швырнула меня вперёд, как тряпичную куклу. Я влетел грудью в ящик, задохнулся, мир поплыл. И прежде чем я успел понять, что происходит, я почувствовал хватку.

Стальную. Твёрдую, как тиски. Но… аккуратную. Она обхватила мне шею сзади, не пережимая дыхание, но полностью лишая возможности пошевелиться. И подняла. Оторвала от пола. Я повис в воздухе, беспомощно болтая ногами.

Только тогда до меня дошло. Это была его рука. Колина. Он стоял за мной. Он поймал меня. После того, как я выпалил всем, что у меня было. После того, как он просто… исчез с моего пути и обошёл сзади так быстро, что я даже не видел движения.

Я повис в его хватке, глотая воздух, чувствуя, как моя спина упирается в его грудь. Вокруг нас медленно оседали последние кристаллики моего разбитого щита.

КОНЕЦ ИНТЕРЛЮДИИ ОТ ЛИЦА МИХАИЛА

Я держал его, чувствуя, как под пальцами пульсирует холод его кожи. Он не пытался вырваться. Просто висел, тяжело дыша. В воздухе ещё висела ледяная пыль от его щита и запах озона от моего «Рывка».

— Ну что, Гиена, — сказал я тихо ему в ухо. — Уговорили на спарринг?

Он сначала не ответил. Потом издал странный звук — нечто среднее между хрипом и… смешком?

— Бл*… — выдавил он. — Вот это… тайминги. Я вроде щит… а ты уже тут.

— Я «тут» был ещё до того, как твоё «Копьё» пролетело полпути, — ответил я, всё ещё не отпуская. — Сказал же — этажом выше. И энергия… она не просто даёт силу. Она меняет качество реакции. Я не успел подумать «надо уйти». Тело сделало это само. А потом увидел, как ты щит лепишь, и просто… зашёл с другой стороны.

Он снова хрипло рассмеялся.

— Качество, бл*ть… Ладно, Бог Крови, признаю. Превосходство высшей энергии и тупых характеристик принято. Теперь отпусти, а? А то вешать друзей — это как-то не по-пацански. Хотя..

Я усмехнулся и разжал пальцы. Он грузно шлёпнулся на пол, откашлялся, потирая шею.

— Ничего не сломал? — спросил я, присаживаясь на корточки рядом.

— Шею, вроде, нет. Гордость — вдребезги, — он сел, опершись спиной о ящик. Его чёрные глаза смотрели на меня уже без обиды, с каким-то новым, оценивающим интересом. — Так это и есть твой «Рывок» на новом уровне? Ты даже не вспыхнул. Просто… телепортнулся.

— Не телепорт. Очень высокая скорость. И контроль. В «замедленном мире» у меня было время оценить твоё «Копьё», обойти и выбрать, где взяться. — Я показал на осколки маны, таявшие на бетоне. — А щит твой… он сильный. Но хрупкий. Концентрированный удар в одну точку, с правильным вектором… он его не выдерживает. В видении Громило бил площадной ударной волной — он выдержал. А точечный удар… нет.

Мишка кивнул, впитывая информацию, как губка.

— Значит, надо не просто толщину наращивать. Надо структуру менять. Или… уворачиваться, как ты. — Он посмотрел на свои руки. — Блин, а я-то думал, я уже крутой стал. Ан нет. Ещё расти и расти.

— Мы оба, — сказал я, садясь рядом. — Но теперь ты знаешь разницу. Не в том, кто сильнее. А в том, какая сила и как она работает. И это знание… оно важнее, чем пара лишних уровней.

Он хмыкнул, доставая смятую пачку сигарет.

— Философ. Ладно, урок усвоен. Не лезть на рожон к тому, у кого характеристики зашкаливают. — Он прикурил, протянул мне. — Зато теперь ясно — в паре мы гораздо сильнее. Я — щит и контроль площади. Ты — молот и сверхскорость.

Мы сидели в разрушенном складе, в предрассветной тишине, курили и обсуждали тактику, как два командира, а не два напуганных выживальщика. И в этом, наверное, и был самый большой прогресс. Мы начали не просто выживать. Мы начали учиться. Учиться быть сильными. И, что важнее, — учиться быть сильными вместе.

Мы докурили, затоптали окурки о бетон, и снова сели, но теперь ближе друг к другу. Костер уже почти догорел, оставляя только тлеющие угли и приятное тепло, пробивающееся сквозь подошвы ботинок. Разговор сам собой перетек от тактики к стратегии. К нашему «большому плану».

Мишка, развалившись на ящике, выдохнул струю дыма к ржавому потолку.

— Ладно, с боёвкой немного прояснилось. Теперь про «мирное» время. Юга. Ты вообще представляешь, как мы будем своё поселение основывать? Мы же не архитекторы, и не управленцы, как этот Касьян. Мы — бывший офисник и бывший… ну, я, — он развел руками.

— А кто сказал, что надо строить город? — ответил я, глядя на язычки пламени. — Сначала — безопасное место. Не промзона, не центр. Что-то на окраине, может, частный сектор, где дома крепкие и обзор хороший. Один, максимум два дома на отшибе. Огородим, поставим сигнальные системы. Из того, что взяли.

— А люди? — спросил он, прищурившись. — Рано или поздно наткнемся на других. Или они на нас. Будем отстреливать?

— Не обязательно. Будем смотреть. «Всеведущий», пусть и в зародыше, должен помочь оценивать угрозу. А если не угроза… — я запнулся. — Если это просто люди, которые хотят выжить… мы можем предложить защиту. В обмен на работу, на знания. Не рабство. Договор.

Мишка кивнул, обдумывая.

— Типа маленькой, но крепкой банды. Только не банды, а… общины. Мы — ядро. Силовой каркас. Они — руки, глаза, может, какие-то навыки, которых у нас нет. Строительство, медицина, готовка, наконец. — Он усмехнулся. — А то я уже задолбался эту свою дичь жевать. Хоть какая-то картошка с огорода будет.

Идея обрастала деталями. Мы говорили о том, что искать в первую очередь: источник чистой воды, желательно подземный или из колодца. О запасах семян, если такие еще найдутся. О том, как важно сразу установить четкие, простые правила: общая безопасность, распределение обязанностей, никаких внутренних дрязг и интриг. Все, как мы ненавидели у Касьяна, только наоборот.

— Главное — не стать такими же, — тихо сказал я, и мы оба поняли, о ком речь.

— Значит, нам самим нельзя в себе эту хернь выращивать, — заключил Мишка. — Ни тебе впадать в гордыню «высшей энергии», ни мне — в манию величия «повелителя смерти». Просто… два чувака с костылями, которые пытаются других от дерьма прикрыть.

— Костыли у нас, правда, острые, — хмыкнул я.

— Тем более ответственность, — парировал он. — Сила обязывает, бла-бла-бла. Хотя, бл*, странно это от меня звучит.

Рассвет начал всерьез сереть за выбитыми окнами. Пора было двигаться. Но прежде чем встать, Мишка задал последний, по-настоящему важный вопрос.

— А как с путями? С этими «Богами»? Решил, куда клонить будешь?

Я вздохнул. Нет, не решил. И, кажется, не хотел решать в лоб.

— Пока — никуда. Буду просто растить Ци. Чувствовать её. Учиться контролю. А там… посмотрим, куда она сама поведет. Может, и правда что-то среднее выйдет. Не чистый «Бог Крови», а… «Бог Выживания».

— Мне нравится, — кивнул Мишка. — У меня тоже. Не просто «Вечная Смерть». А… «Смерть, которая защищает жизнь». Звучит пафосно, зато смысл есть.

Мы встали, отряхнулись. Последний раз оглядели стены этого склада — нашего первого убежища, нашей тюрьмы, нашей стартовой площадки. Никакой ностальгии. Было легкое, почти невесомое чувство завершенности.

— Ну что, поехали? — Мишка хлопнул меня по плечу, его рука была уже не такой ледяной. Или мне просто показалось.

— Поехали, — согласился я.

Мы вышли в серый, холодный рассвет, к нашему серому пикапу, набитому под завязку нашим прошлым и призраками нашего будущего. Двигатель заурчал глухо, но уверенно.

Я сел за руль. Мишка — на пассажирское, положив ноги на приборную панель. Мы посмотрели друг на друга, и в его черных глазах я увидел отражение своего, наверное, такого же взгляда: усталого, много повидавшего, но все еще упрямого. И живого.

— На юг? — переспросил он.

— На юг, — подтвердил я и включил первую передачу.

Пикап тронулся с места, медленно, тяжело разворачиваясь среди развалин. Мы оставляли позади промзону, Касьяна, страхи, кошмары и первую, самую жестокую часть нашего пути. Впереди была дорога. Длинная, неизвестная, опасная. Но наша.

И это было главное.

Трогаться пришлось медленно, как по минному полю. Наш груженый пикап был уже не той юркой тенью, что вчера. Он осел, пружины стонали на каждой кочке, а полный бак и десять канистр в кузове делали его похожим на маленький, неповоротливый танк.

Промзону мы знали как свои пять пальцев — вернее, как пять пальцев, постоянно дрожащих от страха. Каждый перекрёсток, каждую дыру в заборе, каждую потенциальную засаду. Я вёл машину, а моё сознание было разделено: одна часть следила за дорогой, объезжая ямы и торчащие из асфальта арматурины, другая — непрерывно, на минимальной мощности, сканировала округу «Всеведущим». Теперь это был даже не радар, а скорее смутное, интуитивное ощущение угрозы. Я не видел ярких точек, а чувствовал шевеление, агрессию, голод в радиусе двухсот-трёхсот метров.

Первые километры дались относительно легко. Ранний рассвет, холод — Чужие, похоже, не любили это время суток. Мы видели лишь несколько одиноких, замерзших фигур, копошившихся в грудах мусора. Они не обращали на нас внимания, поглощенные своим вечным, непонятным поиском.

Потом начались окраины. Здесь было хуже. Дороги превратились в кладбище металла. Не просто брошенные машины — настоящие баррикады из смятых, сгоревших, перевернутых корпусов. Видимо, здесь в первые дни пытались эвакуироваться, и получилась пробка на века. Объезжать приходилось по дворам, через разбитые заборы, по газонам, усеянным осколками и костями. Пикап скрипел, но держался молодцом. Мишка безмолвно указывал пальцем направление, когда я упирался в тупик — его пространственная память, отточенная неделями вылазок, работала без сбоев.

Иногда путь преграждали не завалы, а они. Небольшие стайки по три-пять штук. Обычные, уровня 2–3, но голодные и агрессивные. Останавливаться и выходить было нельзя — можно было завязнуть. Мишка брал на себя роль турели. Он опускал стекло, высовывался по пояс, и его рука, обёрнутая синеватым туманом, выбрасывала в сторону приближающихся тварей короткие, ядовито-чёрные вспышки «Копья».

Он не пытался убить с одного удара. Он бил по ногам, по точкам опоры. Чужой падал, остальные на мгновение терялись, и мы проезжали мимо, пока они пытались подняться. Иногда один, особо настырный, цеплялся за борт. Тогда Мишка просто клал ему на голову ладонь, и из его пальцев вырывались чёрные нити, впивавшиеся в хитин. Через секунду тварь обмякала и отваливалась, уже мёртвая, а её аура, тусклая и грязная, втягивалась обратно в Мишку. Он с каждым таким «перекусом» становился чуть бледнее, но в его глазах горел холодный, деловой азарт. Конвейер.

Мы молчали. Слова были лишними. Он стрелял, я вёл. Я чувствовал скопление посильнее — сворачивал, даже если это означало петлять лишний километр. Однажды на «радаре» вспыхнула яркая, спокойная точка — что-то уровня 5, сидевшее, похоже, в полуразрушенном доме. Мы замерли, заглушили двигатель, переждали минут десять, пока оно не ушло вглубь квартала. Рисковать с нашим грузом было нельзя.

Через пару часов такого ползучего движения мы выехали на более-менее свободную улицу, ведущую к выезду из города. И вот тут картина резко поменялась.

Слева, за низким бетонным забором, виднелось здание полицейского участка. Вернее, то, что от него осталось. Это место явно стало эпицентром бойни в первые часы или дни Катаклизма. Стены были иссечены не царапинами когтей, а пулями. Крупнокалиберными, судя по выбоинам в кирпиче. Окна выбиты, крыша частично обрушена. Перед входом и на прилегающей площадке лежали десятки тел. И не только Чужих. Много людей в форме и в гражданском. Они не разложились до костей — холод, видимо, сохранил их в жуткой, мумифицированной позе последнего боя. Одни сжимали стволы, другие — зубами вцепились в конечности тварей. Это была не хаотичная резня. Это была оборона. Отчаянная, яростная, и, судя по количеству трупов Чужих, местами даже успешная. Но в конечном итоге — проигранная.

Мы замедлились, проезжая мимо. Даже Мишка перестал смотреть по сторонам, уставившись на это поле боя. Воздух здесь, спустя месяцы, всё ещё пахнет порохом, кровью и чем-то кислым — возможно, остатками химического оружия, которое они, может быть, применили в конце.

— Бл*дь… — тихо выдохнул Мишка. — Они… они сражались. По-настоящему. С оружием, с тактикой.

— И проиграли, — так же тихо сказал я. — Потому что их враг был не просто сильнее. Он был… другим. Неуязвимым для пуль в достаточном количестве. Или их просто было слишком много.

Это зрелище выбило из нас остатки иллюзий, если они ещё были. Мир пал не потому, что люди струсили. Он пал потому, что новая реальность не оставила им шансов на старых правилах. Огнестрел, броня, тактика — всё это оказалось бесполезно против тварей, которые росли, эволюционировали и получали силу из самой системы, что уничтожила прежний порядок.

Мы проехали участок молча, давя на газ, чтобы скорее оставить это мрачное место позади. Дорога пошла на подъём, дома стали редеть, сменились гаражами, потом пустырями. Впереди показался лесной массив и уходящая в него узкая асфальтовая дорога — старая трасса, ведущая, если верить полустёртому указателю, на юг.

Дорога была почти пустой. Парочка легковушек в кювете, одна — с открытыми дверями и пятнами давно высохшей крови на сиденьях. Мы объехали их, и наконец-то смогли выжать скорость побольше. Пикап, хоть и нагруженный, с рычанием набрал 60, потом 70 км/ч. Ветер засвистел в щелях, лес по сторонам поплыл сплошной зелёно-серой стеной. Впервые за многие часы мы могли расслабиться хоть на чуть-чуть. Дорога была прямая, видимость — отличная.

Именно в этот момент, когда чувство лёгкой эйфории от скорости и простора только начало заползать в грудь, мы увидели Его…

Он стоял прямо посреди дороги, в сотне метров впереди. Не появился. Не вышел из леса. Он просто был там, будто ждал. На фоне ослепительного, уже поднявшегося над деревьями солнца, он был чёрным, чётким силуэтом. Тот самый серый комбинезон, гладкий шлем. Существо. Перерождённый.

Я инстинктивно ударил по тормозам. Шины завизжали, пикап занесло, и мы встали поперёк дороги в тридцати метрах от него. Двигатель заглох в гробовой тишине, нарушаемой только шипением остывающего металла и нашим собственным, участившимся дыханием.

Никто не вышел из машины. Мы сидели, вцепившись в сиденья, и чувствовали, как наши ауры, ещё секунду назад расправленные и уверенные, сжались сами собой. Инстинктивно. Как зрачки от яркого света. От него.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на нас своим безглазым шлемом. Давление нарастало. Не физическое. Энергетическое. Тишина вокруг сгущалась, становилась тяжёлой, вязкой, как жидкое стекло. Даже лесные звуки — щебет редких птиц, шелест листьев — стихли.

И тут он заговорил.

Он ворвался прямо в сознание. Грубый, скрипучий, словно камни перетираются в глубине земных пластов. В нём не было ни злобы, ни ярости. Было холодное, безразличное любопытство, смешанное с лёгким, почти механическим оттенком… голода.

«МА-ЛЕНЬ-КИЕ… ИСКОР-КИ…»

Слова формировались не из звуков, а из сгустков чужеродной, давящей воли. Каждое падало в мозг, как камень.

«БЕ-ЖИ-ТЕ… СУ-Е-ТИ-ТЕСЬ… КУ-ДА-ТО…»

Пауза. Давление усилилось. В висках застучало.

«ВЫ ДУ-МА-Е-ТЕ… ЧТО СМЕ-НА КО-ОР-ДИ-НАТ… ДАСТ ВАМ ПО-КОЙ?»

Он медленно, плавно покачал головой. Жест был почти человеческим, и от этого — в тысячу раз жутче.

«НИКУ-ДА… НЕ ДА-СТ…»

Его «взгляд», невидимый, но ощутимый, как прикосновение ледяного сверла, скользнул по мне, потом по Мишке.

«В ВАС… ЕСТЬ ВКУС… НЕ-ОБЫЧ-НЫЙ… ЗА-ПАХ НО-ВИЗ-НЫ…»

В его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за… предвкушение.

«Я БУ-ДУ… РАД… ВСТРЕ-ТИТЬ-СЯ СНО-ВА… КОГ-ДА ВЫ СТА-НЕ-ТЕ… СИЛЬ-НЕЕ… ПО-ПЛОТ-НЕЕ…»

Ещё пауза. Самые страшные слова всегда звучат почти душевно.

«ЧТО-БЫ ОТ-ВЕ-ДАТЬ… ВА-ШЕЙ… НЕЖ-НОЙ… ПЛО-ТИ…»

И с этим последним, леденящим душу «пожеланием», он… перестал быть.

Он просто перестал занимать пространство. На том месте, где он стоял, теперь была только пустая дорога, залитая утренним солнцем, и легкая дымка, поднимающаяся от нагретого асфальта.

Давление исчезло так же резко, как и появилось. Звуки леса вернулись — оглушительно громкие после той тишины. Я ахнул, как будто меня только что выпустили из-под воды. Рядом Мишка сидел, бледный как полотно, его пальцы белыми костяшками впились в панель приборов.

Мы молчали, может, минуту, может, пять. Просто дышали, приходили в себя. Потом Мишка, не глядя на меня, хрипло проговорил:

— Ну что… кажется, у нас появился… поклонник.

Его голос дрожал, но в нём пробивалась старая, едкая нотка. Защитная реакция. Шутка на краю пропасти.

Я не мог ответить. Горло было пересохшим. Я смотрел на пустое место на дороге, где только что стояло существо, для которого мы были… перспективной закуской. Оно не просто угрожало. Оно предвкушало. Как гурман ждёт, когда вино отстоится, а мясо созреет.

Оно знало, что мы растем. И оно было готово подождать. Потому что с точки зрения его, вероятно, бесконечно растянутого восприятия времени, мы созреем быстро. А главное — оно знало, куда мы направляемся. Или не знало, но было уверено, что это не имеет значения. Потому что покоя не будет. Нигде.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Включил зажигание. Двигатель, к счастью, завёлся с полуоборота.

— Поехали, — сказал я, голос прозвучал чужим, но твёрдым.

— Поехали, — эхом откликнулся Мишка.

Мы объехали то место, где оно стояло, стараясь даже не смотреть туда. И снова погрузились в лес, в зелёный туннель дороги. Но теперь ощущение свободы, лёгкости, надежды было безвозвратно отравлено. Его слова висели в воздухе салона, невидимые, но осязаемые, как запах тления.

Оно будет ждать. А нам теперь надо было не просто выживать и строить. Нам надо было расти. Быстрее. Гораздо быстрее. Чтобы в следующий раз, когда этот «поклонник» явится отведать нашей «нежной плоти», у него на языке остался не её вкус, а осколки его собственных зубов.

Я нажал на газ сильнее. Пикап зарычал, набирая скорость. Лес по сторонам превратился в зелёное месиво. Мы мчались вперёд, но теперь это был не бег к чему-то. Это был бег от. И, что самое страшное, мы понимали — убежать не получится. Оставалось только одно: обогнать. Обогнать свою судьбу, став достаточно сильными, чтобы встретить её лицом к лицу и не стать обедом.