Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания

Глава 12: звиздец подкрался незаметно

Я восстанавливался. Не так, как обычный человек — неделю лежать и стонать. Метаболическая регенерация в 1.7, подкреплённая едва теплящимся, но работающим на фоне Малым Кругом, делала своё дело. Рана на боку затягивалась зудящей, розовой кожей за считанные дни. Сломанный в схватке с «Клинком» палец (я даже не заметил, когда) сросся за ночь. Тело чинилось само, будто у него была своя, нечеловеческая воля к жизни.

Но внутри было иначе. Пустота после того, как «Информатор» высосал всё до дна, заполнялась мучительно медленно. Ци возвращалась каплями, и Малый Круг, как только её хватало, тут же подхватывал и начинал крутить — медленно, лениво, но безостановочно. Это напоминало работу двигателя на холостых. Он не давал силы, но он поддерживал. Не давал окончательно опустошиться.

Я лежал на мешках, слушал этот тихий гул внутри и смотрел в потолок. Перед глазами стояло лицо — вернее, отсутствие лица — того серого существа. Перерождённый. Шестнадцатый уровень. Следующая ступень. Мы были для него… чем? Насекомыми? Интересными образцами? Пищей? Его безразличие било больнее, чем любая ярость. Мы даже не были достойны того, чтобы нас убить. Мы были фоном.

А Мишка… Мишка сломался. Или собрался. Я не мог понять.

Он вернулся в тот вечер молчаливым. Уложил меня, сам сел у входа с ножом на коленях и не спал всю ночь, смотря в темноту. Утром, не сказав ни слова, взял рюкзак и ушёл.

Вернулся через шесть часов. Весь в чужой, тёмной крови, с новыми царапинами на руках. В глазах — не отчаяние, а какая-то ледяная, сфокусированная ярость. Он бросил у двери два небольших, склизких камня энергии — добычу с убитых Чужих. Уровня 3–4, не больше.

— На, — хрипло сказал он. — Для твоей ци. Мне не надо.

Он даже не спросил, как я. Прошёл в дальний угол, сел спиной к стене, закрыл глаза. От него потянулась волна того самого, леденящего концентрата — он практиковал «холодное дыхание». Но теперь в нём была не медитативная сосредоточенность, а что-то другое. Напряжение. Будто он не накапливал холод, а выжимал его из себя силой.

С этого всё и началось.

Его вылазки стали ежедневными. Иногда — по два раза в день. Он уходил на рассвете, возвращался затемно. Иногда — окровавленный, с новыми синяками, но всегда — с кристаллами. Их он молча складывал в груду в углу, рядом с моим местом. «Корм для Бога Крови», — бросил он как-то сквозь зубы. Сам же он их не трогал. Его пищей была не энергия камней. Его пищей была смерть.

Он меньше спал. Почти не разговаривал. Если говорил, то коротко, отрывисто, по делу. Его шутки, его едкое остроумие — всё куда-то испарилось. Взгляд стал остекленевшим, зафиксированным на какой-то внутренней точке. Он мог сидеть и смотреть в стену часами, а пальцы его при этом медленно сжимались и разжимались, и вокруг них клубился тот самый, густой, почти чёрный туман.

— Миш, — попробовал я как-то вечером, когда он возвращался с особенно глубоким порезом на плече. — Давай передохнём. День. Два. Ты себя на износ…

Он повернул ко мне голову. Его глаза в полумраке светились тусклым, синеватым отблеском — отражением его внутренней маны.

— Передохнём? — его голос был плоским, без интонации. — А они передохнут? — Он кивком показал куда-то за стены, в сторону города. — Касьян передохнёт? Тот… серый урод? Он передышку даст? Нет. Они станут сильнее. Пока мы тут «передыхаем». Я не могу.

— Но ты… ты же не спишь почти. Жрёшь что попало. Ты сгоришь.

Он коротко, беззвучно усмехнулся. Звук был похож на скрип ржавой двери.

— Я уже горю, Колян. Только огонь — холодный. И он мне нравится. — Он повернулся, чтобы обработать рану. Спина у него была в синяках и ссадинах, будто его швыряли о стены. Он не жаловался. Никогда.

Я смотрел, как он льёт на порез перекись, не моргнув, и понимал — он мстит. Не Касьяну. Не серому существу. Он мстит миру. Миру, который поставил его на колени. Миру, в котором мы оказались букашками. И эта месть выражалась в одном — становиться сильнее. Любой ценой.

Он стал чаще применять «Нить Падших». Раньше он делал это с отвращением, как что-то грязное. Теперь — с холодным, методичным любопытством. Он мог склониться над телом убитого им же Чужого, положить ладони на его ещё тёплый хитин, и потянуть… И не просто тянуть, а высасывать. Чёрные, вязкие нити впивались в плоть, вытягивая не просто эссенцию распада, а что-то ещё — последние всполохи чужой, дикой жизни, остатки боли и ярости. И он втягивал это в себя, и его тёмная аура с каждым разом становилась плотнее, гуще, голоднее.

Однажды, вернувшись, он сел напротив меня. Его лицо было серым, землистым, под глазами — фиолетовые провалы.

— Я чувствую их, — сказал он тихо, глядя куда-то сквозь меня. — Мёртвых. Не только тех, кого убил. Вообще. Всю промзону. Они… шепчут. Не словами. Ощущениями. Холод. Тишина. Пустота. — Он посмотрел на свои руки. — Это… не так уж и плохо. В этом есть… покой.

В его голосе не было ужаса. Было принятие. И от этого мне стало по-настоящему страшно. Не за него. За нас. Он уходил. Не физически. Он уходил туда, в тот мир тишины и холода, который чувствовал. И, похоже, ему там начинало нравиться.

А я? Я был в этом уверен меньше.

Пока Мишка сходил с ума от действия, я сходил с ума от бездействия. Я лежал и думал. Мысли кружились, как стервятники над падалью.

Бог Крови. Система сказала — это мой путь. Через плоть. Через жизненную силу. Через… поглощение. Рядом с узлом Ци тихо пульсировало то самое семя — «Вампир». Заблокированное. Спящее. Но оно было. Подарок от существа на троне пустоты. За то, что я его «заинтересовал».

Я ловил себя на том, что смотрю на Мишку не как на друга. А как на… источник. Его мана смерти была мне чужда, да. Но сама его жизнь, его горячая, бьющаяся через край ярость и боль — разве это не была та самая «жизненная сила»? Разве моя Ци, согласно пути Бога Крови, не должна была тянуться к этому?

Я отгонял эти мысли с отвращением. Но они возвращались. Тише. Коварнее.

Перерождённый. Он забрал «Клинка». Зачем? Для еды? Для изучения? Чтобы забрать энергию? Если это следующий этап… значит, он как-то эволюционировал, перешагнул порог. Возможно, поглотил достаточно силы. Может, в этом и был ключ? Не просто убивать, а поглощать? Как Мишка с его «Нитью», только… на другом уровне?

Я начал экспериментировать с кристаллами, что приносил Мишка. Раньше я просто держал их в руке, пытаясь ощутить отдачу — слабую, почти незаметную. Теперь, с работающим Малым Кругом, я попробовал иначе. Я клал камень на грудь, над узлом Ци, и мысленно направлял тот самый, медленный поток энергии не внутрь камня, а навстречу ему. Как крюк. Как щупальце.

И однажды — получилось.

Энергия из камня, тупая, тяжёлая, грязная, дрогнула и потекла ко мне. Малый Круг, словно мясорубка, подхватил её и провернул. Чужеродная энергия сопротивлялась, брыкалась, но круг, упрямый и безоразличный, ломал её, перемалывал, встраивал крошечные осколки в мою собственную Ци. Это было похоже на поедание стекла. Больно, противно, но… давало результат. Моя пустота заполнялась чуть быстрее. Ступень, замершая на 78 %, дрогнула. 78.1 %. Ничтожная величина. Но рост. Мой рост. Не от убийства. От… поглощения.

Я не сказал об этом Мишке. Что-то удерживало. Стыд? Страх? Или понимание, что, рассказав, я сделаю этот процесс реальным. Окончательным. А я ещё не был готов признать, во что превращаюсь сам.

Мы жили в одном помещении, но в разных мирах. Он — в своём бешеном марафоне смерти, я — в своей тихой, методичной работе над внутренней аномалией. Мы почти не общались. Иногда он спрашивал:

— Как ци? Растёт?

— Медленно, — отвечал я.

— А у меня… холод накапливается. Внизу живота. Тяжёлый шар. Иногда думаю — а что, если его… выпустить? Не «Копьём». А так. Просто волной. Чтобы всё вокруг… затихло.

Он говорил это задумчиво, без эмоций. Как учёный, размышляющий над интересным экспериментом. Я видел, как его пальцы нервно перебирают подол куртки. Он уже не просто тренировал навык. Он играл с ним. И эта игра была всё опаснее.

Прошла неделя. Я уже мог ходить, почти без боли. Моя Ци восстановилась процентов на семьдесят. Малый Круг работал ровно, как часы. Я чувствовал себя… крепче. Прочнее. Но и чужим в собственном теле. Оно быстрее реагировало, лучше слышало, видело в темноте. Порог боли изменился — рана, которая должна была сводить с ума, теперь была лишь назойливым фоном.

Мишка, напротив, выглядел измотанным до предела. Но его глаза… глаза горели. Тусклым, холодным, но неугасимым огнём. Его ступень, как он однажды пробормотал, подбиралась к 40 %. Он убивал для этого. Каждый день.

Как-то вечером он не вернулся к обычному времени.

Я сидел у входа, слушая тревожную тишину, и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на беспокойство. Не за него. За себя. Если он не вернётся, я останусь один. С своей ци, с своим пожирающим кругом, с семенем вампира в груди. Я не боялся одиночества. Я боялся того, что могу сделать в одиночестве. Какие мысли придут, когда не будет рядом его — пусть и безумного, но всё же человеческого — присутствия.

Он пришёл под утро. Бледный как смерть, вся одежда в грязи и запёкшейся крови. В руках он волок тушу Чужого — не мелкого, а что-то среднего, уровня 5. Он втащил её в склад и бросил на пол с глухим стуком.

— Вот, — прохрипел он. — Свеженький. Будет… для практики.

Он не сел. Он стоял, опираясь о стеллаж, и тяжело, со свистом дышал. Его взгляд упал на груду кристаллов в углу. Она сильно уменьшилась — я использовал почти всё.

— Съел? — спросил он.

— Да, — ответил я.

— И что? Помогло?

— Немного.

Он кивнул, будто что-то подтвердил для себя.

— Значит… нужно больше. Нужно… сильнее. — Он посмотрел на тушу Чужого, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то знакомое — тень старой, едкой ухмылки. Но искажённая, кривая. — Может, тебе… и это попробовать? Не камень. Плоть. Кровь. Раз уж ты… Бог Крови.

Он сказал это не как издёвку. Он сказал это всерьёз. Как предложение. Как логичный следующий шаг.

Я посмотрел на тушу. На тёмную, уже липкую кровь, сочившуюся на бетон. И почувствовал… ничего. Ни отвращения. Ни голода. Пустоту. Но в глубине, под пустотой, шевельнулся холодный, расчётливый интерес. А что, если?..

Я резко поднял голову, встретился с его взглядом.

— Ты совсем еб*нулся, Миш? — мои слова прозвучали хрипло, но без настоящей ярости. Просто как констатация.

Он пожал плечами. Плечи его дёргались — от усталости или от нервного тика.

— Возможно. А ты? — Он ткнул пальцем в мою грудь, туда, где был узел. — Ты сидишь тут, тихо становишься сильнее, жрёшь эти камни. Ты думаешь, это нормально? Мы оба… мы оба уже не там, Колян. Я это вижу. Я в зеркало иногда смотрю — и не узнаю. А ты на себя смотришь? Ты уверен, что ты ещё… ты?

Его слова попали в самую точку. В ту самую, гноящуюся рану сомнения, которую я пытался игнорировать.

Мы стояли друг напротив друга в полумраке склада. Два человека, которые неделю назад вместе боялись и надеялись. Теперь между нами была пропасть. Он уходил в холодную тишину смерти. Я — в тихое, ненасытное поглощение. Мы сходили с ума. Каждый по-своему. И самое страшное было то, что в этом безумии была своя, чудовищная логика. Логика мира, где выживает сильнейший. А сильнейшим становился тот, кто был готов отбросить всё, что делало его человеком.

Первым отвел взгляд я.

— Ложись, — сказал я. — Выспись. Хотя бы сегодня.

Он молча кивнул, повалился на свои мешки и через минуту уже храпел тяжёлым, прерывистым храпом. Я остался сидеть, глядя на тушу Чужого. На кровь.

И на пустоту внутри, которая с каждым днём становилась всё голоднее…

Это был один из тех дней, когда тишина в промзоне казалась особо густой, вязкой, как сироп. Я сидел в углу, пытаясь настроить Малый Круг на более эффективное «перемалывание» очередного кристалла. Энергия была грязной, с привкусом чего-то кислого и металлического, но круг неумолимо тянул её в себя, очищая до тусклого золотистого свечения. Ступень замерла на 82 %. Рост шёл, но мучительно медленно — капля за каплей.

Мишка тренировался снаружи, в огороженном высокими стенами заднем дворике нашего склада. Он нашёл там «тренажёр» — живого Чужого. Не сильного, как «Клинок», а что-то среднее, похожее на мутировавшую гиену с излишней пастью и когтями. Уровень 6, средний этап Пиковой. Мишка не убил его сразу. Он поймал, притащил и привязал толстой цепью к ржавой балке.

Сначала я не понимал, зачем. Потом увидел.

Мишка не дрался с ним. Он работал над ним.

Он стоял в пяти метрах, а Чужой, бешеный от страха и ярости, рвался с цепи, лязгал зубами, брызгал слюной. И Мишка… направлял на него свою волю. Свою холодную ману.

— Чувствуешь? — доносился его голос, тихий, почти ласковый, и от этого становилось жутко. — Холодок? Это я. Лезу внутрь. В твою злобу. В твой страх. Здесь… тут горячо. Ярость. А вот тут… пусто. Голод. Давай заполним это пустоту. Моим холодом.

Он водил перед собой руками, будто лепил из невидимой глины. Чёрные, синеватые нити маны вытягивались из его пальцев и тянулись к Чужому, впиваясь не в тело, а прямо в его ауру, в его сгусток дикой, чужеродной энергии. Чужой взвывал — уже не от ярости, а от боли иного рода. Он дёргался, бился головой о балку, пытаясь стряхнуть эти невидимые оковы.

А Мишка стоял, и в его глазах горел тот самый, безумный блеск. Не ярость. Не азарт. А холодная, всепоглощающая одержимость. Он закусил нижнюю губу до крови, но не замечал этого. Весь его мир сузился до этой твари и до тех чёрных нитей, что связывали их.

— Да, вот так, — бормотал он. — Не сопротивляйся. Бесполезно. Твоя смерть уже вошла в тебя. Она уже тут, внутри. Я просто… показываю ей дорогу.

Я наблюдал из темноты склада, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было не тренировка навыка. Это было насилие. Над чужой волей. Над самой сутью живого существа. И Мишка делал это не со зла. Он делал это с любопытством. Как ребёнок, отрывающий крылья мухе.

И тут что-то щёлкнуло.

Не в воздухе. Внутри Мишки. Я почувствовал это даже на расстоянии — резкий, мощный скачок энергии. Его тёмная, холодная аура, до этого клубящаяся облаком, вдруг сжалась в тугой, плотный шар вокруг него. А потом рванула наружу.

Волна.

Волна смерти, разложения, распада. Холода, который был не отсутствием тепла, а активной, пожирающей силой. Она прокатилась по двору, и трава под ней мгновенно почернела и свернулась. Ржавчина на балках вздулась и осыпалась пеплом. Воздух затрепетал, наполнившись запахом старой земли, сырости склепа и чего-то кислого — как будто внутри всего на дворе начался мгновенный, ускоренный процесс гниения.

Волна накрыла и меня.

Я даже не успел подумать. Инстинкт, выдрессированный неделями циркуляции Ци, сработал сам. Малый Круг, тихо крутящийся на фоне, взревел. Моя собственная энергия, золотистая и тёплая, вспыхнула внутри, создавая тонкий, но невероятно плотный барьер между мной и этой чуждой, пожирающей пустотой. Было ощущение, как будто в меня тычут раскалённым шилом, обёрнутым в ледяную плёнку. Шило встречало сопротивление — мою Ци. Лёд таял, шило гнулось.

Я лишь отшатнулся, прислонившись к стене, и сбросил с себя остатки этого леденящего давления, как стряхиваешь с плеч мокрый снег. Всё длилось долю секунды. Но если быне круг, если бы не моя накачанная сопротивляемость… это могло бы кончиться плохо.

А в центре двора Мишка… смеялся.

Это был не человеческий смех. Это был дикий, раздирающий глотку хохот полного, безоговорочного триумфа. Он стоял, раскинув руки, голова запрокинута, и хохотал, и из его глаз текли слёзы, которые тут же замерзали на щеках белыми сосульками.

Перед ним, у балки, Чужой больше не рвался. Он стоял на месте. Вся ярость, весь животный ужас вытекли из него. Его глаза, до этого полные бешеного света, потухли. Стали мутными, пустыми. Он медленно, покорно опустил голову. И… сел. Как собака. Ждал команды.

Мишка, всё ещё смеясь, опустил руку и мысленно дернул за одну из чёрных нитей, всё ещё связывающих его с тварью.

Чужой встал.

— Кругом, — скомандовал Мишка, голос хриплый от смеха.

Чужой покорно развернулся на месте.

— Ложись.

Чужой лёг на бок, поджав под себя лапы.

— Умри.

И тут тварь дёрнулась. Из её пасти вырвался последний, тихий выдох. Свет в глазах погас окончательно. Она обмякла. Уже не марионетка. Просто труп.

Мишка перестал смеяться. Он тяжело дышал, пар от его дыхания был густым и белым, как в сорокаградусный мороз. Он посмотрел на свои руки, потом на мёртвого Чужого, потом — медленно, очень медленно — повернулся и посмотрел на меня. В его глазах ещё плескались остатки того безумия, но теперь к ним добавилось что-то ещё… осознание. И ужас перед тем, что он только что сделал.

— Видел? — прошептал он. Его голос был сорванным, чужим. — Видел, Коля? Я… я прорвался. Средний этап. 57 %. И я… я могу. Я могу заставить.

Он поднял руку, посмотрел на неё. И тут мы оба заметили.

Кожа. Она была бледной. Не просто белой от напряжения. Бледной, как у трупа. Смуглый, почти оливковый оттенок, который был у Мишки от природы, куда-то исчез. Теперь это был холодный, фарфоровый, мертвецкий белый. Даже губы посерели.

И глаза. Радужка, раньше каряя, теперь казалась… чёрной. Не тёмной. А именно чёрной, бездонной, как два кусочка ночного неба, в которых едва теплились крошечные, синеватые точки — отблески его маны. Волосы, всегда тёмно-русые, стали отдавать синевой, как воронье крыло.

Я подошёл ближе. От него веяло холодком. Не просто прохладой — температура его тела явно упала на несколько градусов.

— Миш… — начал я, но слов не было.

— Я знаю, — быстро сказал он, отводя взгляд. — Вижу. Чувствую. Внутри… всё тихо. Холодно. И ясно. Очень ясно. — Он сглотнул. — Это… цена, да? За силу. За контроль.

Мы молча зашли внутрь. Мишка сел на свои мешки, уставившись в пол. Я остался стоять. Тишина повисла тяжёлая, густая, как тот холод, что он испускал.

— Поговорить надо, Миш, — наконец сказал я. — Серьёзно. Ты… Как ты себя чувствуешь?

Он медленно поднял голову. Его чёрные глаза были непроницаемы.

— Чувствую? Да. Я чувствую холод. Я чувствую… тишину в голове. Все эти страхи, весь этот трепет… они притихли. Замёрзли. Мне… спокойно. — Он помолчал. — Это плохо, да?

— Я не знаю, — честно ответил я. — Но то, что ты делал снаружи… это было не просто упражнение. Это было… нарушение. Ты сломал его волю. Сделал игрушкой.

— А разве они не делают с нами того же? — спросил он тихо. — Чужие? Касьян? Тот серый урод? Мир этот — он про силу и подчинение. Я просто… научился правилам. — Но в его словах не было убеждённости. Была усталость. И где-то глубоко — вопрос.

— Правилам — может быть. Но мы не должны становиться такими же, как они, — сказал я, и мои слова прозвучали удивительно хлипко. Кто я такой, чтобы учить? Я, который тихо пожирал энергию камней и размышлял о поглощении плоти? — Мы… мы должны держаться за что-то. За то, что мы люди. Или… или пытаемся ими остаться.

Он долго смотрел на меня. Потом вздохнул. Длинно, с присвистом, и в этом вздохе, кажется, вышла часть того ледяного напряжения.

— Ты прав, — прошептал он. — Чёрт. Ты прав, Колян. Я… я занесло. Просто… когда прорвало, когда я почувствовал эту силу, этот контроль… я не мог остановиться. Как будто я нашёл наконец рычаг, чтобы дать сдачи всему этому п*здецу. — Он потер лицо ладонями, и его бледная кожа на мгновение покраснела от давления. — Но играться с живым… это слишком. Это… уже не самозащита. Это то, что делает из тебя монстра.

Он говорил это, и его рассудок, казалось, потихоньку возвращался из той ледяной дали. Безумный блеск в глазах потух, сменившись знакомой, хоть и усталой, серьёзностью. Он снова был Мишкой. Пусть и бледным, холодным, с тёмными глазами. Но своим.

— Прости, — добавил он тихо. — Если… если напугал.

— Не напугал, — соврал я. — Просто… беспокоюсь. Мы оба лезем в такие дебри, откуда, может, и не вернуться. Нужно… друг за другом следить. Останавливать, если что.

Он кивнул.

— Договорились. Ты — меня. Я — тебя. — Он посмотрел на свои бледные руки. — Хотя, бл*ть, выгляжу я теперь как герой дешёвого хоррора. Надеюсь, это обратимо. Или хотя бы не будет прогрессировать.

Мы замолчали. Напряжение немного спало. Он достиг своей цели — среднего этапа. Азарт охотника, подпитывавший его безумие, на время удовлетворился. Теперь был спад. И в этом спаде было место хоть для какой-то рефлексии.

— А тело… меняется, — сказал он, разглядывая ноготь. — Не только кожа. Я почти не чувствую усталости. Голод — да, но какой-то… отстранённый. Холод мне не страшен. И… — он колеблясь посмотрел на меня, — …я почти не сплю. Просто лежу, и всё. Сны не снятся. Тишина.

Путь, Осенённый Знаком Вечного Смерти — Селио Хемео. Он менял его. Физически. Ментально.

— Будем следить, — повторил я, больше для себя. — И… поздравляю с прорывом. Средний этап — это серьёзно.

Он слабо ухмыльнулся. Улыбка на его бледном лице выглядела непривычно, почти жутко.

— Спасибо. А ты? 78 % ещё?

— 82 %, — сказал я. — Медленно.

— Зато верно, — он откинулся на мешки, закрыл глаза. — Бог Крови и Вечная Смерть. Прикольная у нас компашка получается. Надо только не сожрать друг друга по дороге.

Он сказал это как шутку. Но в воздухе она повисла мрачным, слишком уж правдивым предзнаменованием. Мы сидели в тишине, двое людей, которые уже почти ими не были. Один — бледный и холодный, с тенью смерти внутри. Другой — с тихим, ненасытным вихрем в груди и семенем вампиризма в самой сердцевине.