Системный звиздец. Том 1 — Теория Выживания

Глава 1: как-то раз, где-то там, почему-то и зачем-то.

Утро добрым не случилось. Мне бы двойной дозы кофеина внутривенно, а не на работу вставать, но мою бренную тушку, страдающую болезненным эффектом послевеселительного процесса распада алкоголя, иначе говоря похмельем, забыли спросить хотела ли она быть движимой жестокими нейронами мозга. Так что, вот, как в сказке сказано, как пером мазано: будильник, 07:30, рубашка, офис.

В офисе встречаю первого попавшегося страдальца — Сашку. Тяпнулись мы с ним вялыми ластами, будто два моржа на спа-курорте для хронически уставших. Сашка — мужик в принципе монументальный, когда-то железо тягал. Но годы, пивной животик, как бизнес-проект, и трое наследников сделали из него монумент… усталости.

— Здоровья, Саш. Физиономия у тебя, конечно, сегодня очень… выразительная, — выдавливаю из себя что-то похожее на улыбку.

— А ты найди зеркало, красавчик, — бурчит он, удаляясь в коридорную мглу. Ну, взаимно.

Моя же главная миссия утра — не рукопожатия раздавать, а найти наше пропавшее звено — Мишку. Пишу в общий чат: «ТРЕВОГА. Пропал человек. Рост средний, интеллект вчера вечером — ниже плинтуса. Ищем»…

— Слушай, Колян, я реально перебрал вчера, ну, что за спрос с меня за это?? — Негодовал молодой. Лицо — цвета стен в инфекционном отделении. Мишке 23 (или 24, чёрт его разберёт, у него, кажется, паспорт есть). Работает в маркетинге и свято верит, что «творческая личность» — это медицинский диагноз, оправдывающий всё. А так-то парнишка симпатичный: рост, светлые волосы, глаза… в общем, очаровашка, пока не откроет рот.

— Миш, да какой спрос, — говорю я, и на лице у меня расцветает улыбка, от которой кровь стынет в жилах. — Я просто хочу тебе кое-что напомнить. Про твоё вчерашнее… выступление))

И медленно, с наслаждением садиста, тянусь за телефоном в карман. А лицо у Мишки в этот момент совершает удивительную трансформацию: от бледно-зелёного до фарфорово-белого.

— Ой, все, все, Колян, родной, бл*, стоп-стоп-стоп! — Мишка замахался, будто отбиваясь от роя пчёл, и судорожно запихнул мне в руки меню, тыкая пальцем куда-то в район салатов. — Давай без этого, а? Всё цивильно же было! Ты чего сразу так, ну?

Глаза у него стали круглые, как у совёнка, который только что понял, что его дупло — на самом деле бардачок в такси. Ладно, черт с тобой. Потом, в более уютной обстановке, когда ты расслабишься и почувствуешь себя в безопасности, — вот тогда я и достану эту запись. Как десерт. Сюрприз!

А пока я с философским вздохом перевёл взгляд на ламинированный список кулинарных преступлений. Цены там были такие, будто каждое блюдо перед подачей благословляет лично патриарх, а готовит его нобелевский лауреат по химии.

— Слушай, — буркнул я, водя пальцем по графе «Стейк из лосося». — Тут за один этот кусок рыбы просят столько, что на эти деньги можно было бы купить самого лосося, лодку, чтобы его поймать, и ещё гида-норвежца в придачу. Или вот этот салат… Да там себестоимость огурца и трёх листьев салата — три рубля, максимум. А продают, будто там золотые хлопья Туттанхамона. Грабеж средь бела дня, вот что это.

— Пока лапки не отсохли от тощего кошелька — можем себе позволить иногда пошиковать, — философски изрёк Мишка, отодвигая от себя меню, как будто это был сложный экзаменационный билет. — А вообще, представь, Колян: это твой последний нормальный завтрак в этой жизни. Прямо вот. Через… — он торжественно глянул на часы, 8:53, — через тридцать семь минут начнётся настоящий апокалипсис. Зомби, метеориты, начальник с внеочередной планёркой — что угодно. Разве после такой мысли этот омлет не заиграет новыми красками?

Я скептически оглядел его сияющую физиономию. Это дурачье, конечно, неисправимо. Но на выдохе меня таки прорвало на короткий, хриплый смешок. Чёрт с ним, с апокалипсисом. Хоть какая-то отмазка, чтобы не думать о ценах.

Поймав взгляд знакомой официантки Катюши, я изобразил на лице что-то среднее между улыбкой и гримасой хронического недосыпа и подозвал её кивком.

Заказ отдали. Теперь сидим. Ждём. Терпеливо коптим воздух, попутно нарушая все конвенции о биологическом оружии. Ну, а чего ещё делать в преддверии конца света?

Омлеты принесли. Вид у них был такой… ну, как у нас с Мишкой: вроде бы живы, но явно пожили. Едим молча, сосредоточенно.

— Ну что, вкусно? — Мишка ковыряет вилкой в своей яичной тряпке.

— Как последний завтрак перед апокалипсисом — просто божественно, — отвечаю я, заедая томатом чувство глубокой финансовой потери. — Особенно осознание, что если зомби сейчас ворвутся, мы умрём с переплатой в триста процентов.

— Зато сытыми, — заметил он, отпивая из стакана воды, которая, наверное, тоже стоила как пожариться в хорошем спа.

Тишина снова. Прерывается только звоном вилок и нашим тяжелым, полным осознания всей мировой несправедливости, дыханием.

Внезапно из-за моего плеча возникает тень. Не зомби, хуже. Запах дорогого парфюма «Босс Оригинал» и лёгкого напряжения — верные признаки.

— Ребята, хорошего аппетита, — раздаётся голос, сладкий, как сироп, и холодный, как утренний кофе из дешёвой автомашины. Это наш начальник, Марк Витальевич.

Мы оба вздрагиваем, как школьники, пойманные за курением.

— В девять тридцать жду всех в конференц-зале. Не опаздываем, — он бросает эту фразу не как просьбу, а как констатацию вселенского закона. И удаляется так же бесшумно, как и появился.

Дверь за ним закрывается. Мишка и я замираем с полными ртами. Потом наш взгляд встречается. В его глазах — та же дикая, нелепая мысль, что пронеслась и у меня в голове.

Сначала я просто фыркнул. Потом Мишка хрипло крякнул. А через секунду мы оба уже давились смехом, тихим, истеричным.

— Через… сколько там у тебя было до апокалипсиса? — выдыхаю я, вытирая слезу.

— Тридцать семь минут, блин! — Мишка трясёт головой, лицо красное от напряжения. — Он что, подслушивал?!

— Зомби, метеориты, начальник с планёркой… — цитирую я его же пророчество, снова заходясь в смешке.

Получалось, что наш личный апокалипсис назначили на 9:30. Точно по расписанию. Не смешно как-то. Но посмеяться от жуткого совпадения — это мы ещё могли. Пока могли.

Вот и он, момент истины. 09:26. Мы с Мишкой вросли в удобные кожаные кресла конференц-зала. Крутимся на них, как два уставших хомяка в слишком дорогих колесах.

Мишка уткнулся в телефон, листая ленту коротких, дурацких роликов. Я же просто лениво вожу взглядом по потолку, стенам, по таким же вымученным лицам коллег. Зеваю. Зевота настолько глубокая, что, кажется, вот-вот проглотишь собственную душу, и станет только легче.

09:27. Тикает.

09:29. Начальник, Марк Витальевич, с видом первооткрывателя подступает к ноутбуку. Начинается священный ритуал: подключение к проектору. Первая попытка — чёрный экран. Он нажимает что-то, нервно похрустывая пальцами. Вторая — мелькает заставка, но не та. По залу пробегает сдержанный, общий вздох. И в этот момент мой взгляд ловит Кристишку из отдела кадров. Сидит, поправляет очки. Симпатичная, кстати. И мысль, ядовитая и своевременная: «А не позвать ли её сегодня вечером вместо этого вот…» — киваю мысленно в сторону Мишки.

И будто он эту самую мысленную волну поймал! Мишка резко отрывается от телефона, смотрит на меня.

Его рот приоткрывается, он делает вдох, чтобы что-то сказать… и вдруг замирает. Резко, неестественно. Будто его на месте током ударило. Его голова дёргается, поворачиваясь куда-то за мою спину, в сторону трибуны.

И тут раздаётся звук. Не резкий, не звонкий. Мягкий, глухой, но на удивление громкий в этой внезапно наступившей тишине. Звук падения чего-то… тяжёлого и немножко хрупкого. Звук, после которого в голове наступает полная, белая тишина.

Я медленно разворачиваюсь в кресле.

На трибуне — Марк Витальевич. Он лежит лицом в клавиатуру ноутбука, его поза неестественна и окончательна. На большом экране за его спиной, ярко и бессмысленно, висит его рабочий стол. И прямо по центру — часы.

09:30.

Ровно.

И уже кто-то, кажется, его заместитель, подскакивает к трибуне, что-то кричит, трясет его за плечо.

А я просто сижу. И смотрю на эти цифры на экране: 09:30. Апокалипсис, блин, по расписанию. Мишка оказался провидцем.

Время, долбанная цифра, переползла на 09:31. Мир еще не взорвался, не разверзся. Ладно, похоже, я сам себе тут кино накручиваю. От нервов, наверное. Или от этой конской тошноты, что подкатывает к горлу.

— Еб*, что с ним? Устал, упал? — Миша

Я ответил: — Нет, бл**ь, резко лёг.

Мишка откинулся в кресле, зажмурился, замотал головой, будто отгоняя мух или навязчивые мысли. Выдохнул с таким напряжением, что весь побелел, как стена. Ему тоже хреново? Или просто душно стало?

— ААААА, — внезапно завизжал заместитель шефа, напугав и меня, и Мишу до усрачки. Мы повернулись туда.

И дружно, синхронно так, смачно ах*ели.

Марк Витальевич, наш шеф, уже не просто лежит. Он… двигается. Тянется руками к своему заместителю, пальцы скрючены, будто когти. А тот «зам», сопли пузырями, зажимает одной рукой шею. Из-под ладони что-то тёмное сочится, жирными пятнами на рубашку ложится. Но самое п*здецкое — это голова Марка Витальевича. Она вывернута как-то… кривовато. Не по-человечески. И ему, судя по всему, на это вообще похуй. Он тянется..

Все вокруг, как в замедленной съемке, начали отползать, отпрыгивать, кто-то рванул к двери, наверное, за охраной с КПП орать.

Но и мне уже так похуй на всех них. Меня накрыло по-настоящему. Собственный пульс — набат, бьющий прямо в мозг через уши. В глазах пляшут чёрные точки, и каждый раз, как моргаю, мир на секунду расплывается в мутное пятно. Голова кружится так, будто я на карусели в аду. А тошнота… Тошнота поднялась от самого низа живота и стоит комом в горле. И ещё одно чувство — будто через всё тело, от макушки до пяток, прогнали стальной лом, холодный и тяжёлый, и теперь этим ломом меня ещё и в кресло вдавливают.

Сквозь туман боли, сквозь это куриное зрение, где всё плывёт и двоится, мне в глаза врезалась… табличка. Чёткая, ясная, как в каком-то дешёвом VR-тренажёре или в хедшоте из игры.

[Приветствуем. Вы пока плохо понимаете изменения в окружении и в вас самих. Но чтобы у вас был шанс дальше в чем-то разобраться, а не стать пустыми, то вам нужно сейчас нейтрализовать ближайшие угрозы вашей жизни. Успехов, на связи.]

Я не успел даже подумать «что за бред?», «глюк на фоне паники» или «мне окончательно пиз*ец».

Потому что в тот же миг меня отпустило. Ровно и резко. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки, в которую было воткнуто всё моё состояние — и тошноту, и слабость, и эту сдавливающую тяжесть. Всё испарилось.

Рядом Мишка тоже с судорожным, шипящим звуком вдохнул полной грудью, будто его только что вытащили из воды. Я видел, как его взгляд прояснился — дикий, ошалевший, но СФОКУСИРОВАННЫЙ. В жилах у обоих, еб*ть, не кровь побежала, а чистый, ледяной адреналин. Слоновья доза. Мир стал чётким, ярким, медленным.

И в этой новой, пугающей чёткости мои глаза зафиксировали деталь. Ту самую «ближайшую угрозу».

Бледная, с синеватыми прожилками, скрюченная рука Марка Витальевича. Она уже не просто беспомощно лежала. Она, с противным, хрустящим звуком, оторвалась от трибуны и теперь медленно, но неумолимо тянулась через проход между креслами. Прямо ко мне. Длинные, жёлтые ногти на концах пальцев. Цель явно не была погладить по макушке.

«Нейтрализовать ближайшие угрозы». Слова из таблички прозвучали в голове не мыслью, а приказом. Чётким и безапелляционным.

Угроза была вот она. На расстоянии вытянутой руки. И она тянулась, чтобы сократить это расстояние.

Всё произошло за секунды. Мы с Мишкой переглянулись — в его глазах был тот же животный, не требующий слов расчет: «Нах*й отсюда!».

— Бежим! — выдохнул я, и мы рванули к двери конференц-зала, сбивая друг друга с ног в паническом порыве.

Я первым схватился за ручку, рванул на себя. Ничего. Толкнул — железо упиралось в упор. Заперто. Бл*дь!

— Открывай, с*ка! — зашипел Мишка, нажимая всем весом на массивную дверь. Она не поддалась ни на миллиметр. Мы оглянулись.

Зал был пуст. Совершенно пуст. Ни кричащего «зама», ни убегающих коллег. Только мы, хаос сдвинутых стульев, и… он. Марк Витальевич стоял у трибуны, чуть покачиваясь. Его шея была вывернута под невозможным углом, голова болталась, будто на разорванных шарнирах. Он издавал тихий, мокрый хрип.

И у его ног, на дорогом ковре, лежала Кристишка. Моя милашка из отдела кадров. Одна её рука была вытянута, как будто в последний момент она что-то пыталась оттолкнуть. А на её лице, прямо там, где должен был быть милый, умный глаз — зияла тёмная, аккуратная дырка.

— Ох*еть… — прошептал Миша. Его лицо исказилось не то от ужаса, не то от брезгливости.

И в этот момент Марк Витальевич дернулся. Не как человек — как марионетка, у которой дёрнули за все нитки сразу. Он рванул вперёд с невероятной, противоестественной скоростью. Не ко мне. К Мишке.

Руки, эти бледные когтистые лапы, уже были направлены на горло товарища. Я не думал. Просто врезался в Мишку плечом, отшвыривая его в сторону. Сам кувыркнулся за ним, ударившись спиной о ножку стола.

Марк Витальевич пролетел мимо, врезался в стену с глухим стуком, но тут же, как неваляшка, оттолкнулся и снова развернулся к нам. Его хрип стал громче, злее.

— Креслами! — заорал я, хватаясь за спинку ближайшего кожанного «трона». — Бей, бл*дь, его!

Мишка, не раздумывая, последовал примеру. Мы, как два гладиатора с дерьмовыми щитами, понеслись на эту ходячую проблему. Первый удар моего кресла пришелся ему в грудь. Раздался звук, будто били по мешку с мокрым цементом. Он отшатнулся.

— Голову, еб*ть, голову! — орал Мишка, замахиваясь.

Мы били. Били креслами, от души, с диким, истеричным усердием. Кожаные монстры оказались на удивление прочным оружием. Но его голова… Бл*дь, его голова была сделана, похоже, не из кости, а из какой-то еб*ной мраморной крошки. Кресло отскакивало, оставляя вмятины, срывая кожу и куски чего-то тёмного и сухого, но череп не трещал. Он только мотал ею из стороны в сторону, рыча и царапая воздух.

— Ноги! Валим с ног! — прохрипел я, уже на пределе.

Мы синхронно, будто тренировались, ударили креслами по его коленям. Раздался наконец-то удовлетворяющий хруст. Марк Витальевич рухнул на пол.

И тут мы набросились. Бросили кресла и начали бить. Просто бить. Ногами, в эту еб*чую, неразбиваемую башку. Всей тяжестью, с остервенением, с ненавистью и страхом, которые клокотали внутри. Ботинки вминались в лицо, с хрустом ломали нос, выбивали зубы, но череп всё ещё держался, будто бронебойный.

— Да сдохни же, тварь! — выл Мишка, с каждым ударом всё больше бледнея и заливаясь потом.

Наконец, после очередного, со всего размаха, удара каблуком в висок, раздался долгожданный, тупой, глубокий треск. Что-то внутри наконец сдалось. Голова откинулась, движения замедлились, а потом и вовсе затихли. Тело лишь ещё пару раз дёрнулось в предсмертной судороге.

Мы отпрянули, тяжело дыша. Оба в поту, в синяках, с дикой болью в руках и ногах. Смотрели на бесформенную, изуродованную массу, которая ещё недавно была нашим начальником.

— Из чего, бл*дь… голова… — выдохнул Мишка, с ужасом глядя на свои потрёпанные ботинки. — Из гранита, что ли?

Я ничего не ответил. Просто смотрел на дверь, которая всё так же не открывалась. И на табличку в воздухе, которая теперь мигала новым сообщением: [Угроза нейтрализована. Адаптация продолжается.]

Нам был «успех». На связи. Охуенно.

Мы стояли, тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только нашим хрипом и противным тиканьем часов на большом экране. Казалось, кончилось. Окончательно.

Тело Марка Витальевича лежало бесформенной кучей, голова — искажённый, мокрый комок. Мы уже начали мысленно перебирать варианты, как выбить эту чёртову дверь.

И тут оно дёрнулось.

Небольшое, резкое подёргивание, как у собаки во сне. Но в этой мёртвой тишине и напряжении — громче любого взрыва. Мы вскрикнули в голос, отпрыгнули назад, снова сгребая в руки тяжёлые кресла, готовые к новому раунду этого кошмара.

Но он не встал. Из его груди, прямо из области, куда мы били больше всего, вырвалось… что-то. Не свет, не дым, не кровь. Словно само пространство над ним исказилось, сжалось в маленькую, тёмную, нестабильную сферу размером с теннисный мяч, с нечеткими краями и без цвета. Она пульсировала один раз, едва заметно, и — рванулась.

Не в случайную сторону. Чётко, как самонаводящаяся ракета, она разделилась на две тонкие, почти невидимые нити. И вонзилась. Одна — мне прямо в центр грудины, вторая — в Мишку. Быстрее, чем мы успели моргнуть. Без звука, без вспышки, без малейшего удара или ощущения тепла или холода. Просто… впиталась. Как будто её и не было.

Мы замерли, вглядываясь друг в друга.

— Ты… ты что-нибудь почувствовал? — выдохнул Мишка, хватая себя за грудь, где вошла та хрень.

— Ни-че-го, — проговорил я, тоже шаря ладонью по рубашке. Ни боли, ни зуда, ни тепла. Даже пятна нет. Как будто это был просто сон, галлюцинация на фоне стресса. — А ты?

— Ни хрена. Вообще. Может, нам это всё уже мерещится? — в его голосе зазвучала слабая, истеричная надежда.

Мы ещё минуту стояли, прислушиваясь к себе, пытаясь «найти изменения». Ни новой силы, ни ясности ума, ни, слава богу, желания кого-нибудь сожрать. Пустота. Абсолютная.

И тогда силы нас окончательно покинули. Адреналин отступил, оставив после себя пугающую, ватную слабость и дрожь в коленях.

— Всё, я больше не могу, — простонал Мишка и, пошатываясь, плюхнулся в ближайшее кресло, уцелевшее после нашей битвы.

Я последовал его примеру, рухнув в соседнее. Кожа холодная, липкая от пота. Мы сидели, не глядя друг на друга, уставившись в разные углы зала. Я пытался дышать глубже, по методикам из тех статей про панические атаки, которые читал в туалете на работе. «Вдох на четыре, задержка на семь, выдох на восемь». Х*й там. Дыхание сбивалось, в горле стоял ком.

— Всё по плану, — хрипло пробормотал Мишка, глядя в пустоту. — Апокалипсис в 9:30, как и обещали. Только зомби… они вроде не такие должны быть. И дверь… должна была открываться.

— мммм, — выдавил я. Просто чтобы был хоть какой-то звук, кроме нашего тяжёлого дыхания и тиканья часов.

Мы сидели. Два идиота в дорогих креслах, в дорогом конференц-зале, рядом с трупом начальника и девушки из кадров. Внутри нас могла быть какая-то неизвестная х*йня из этого же трупа. А дверь была заперта.

Адаптация, бл*дь, продолжается. На связи. Очень жду, что будет дальше.