Пожиратель Людей

Каким-то чудом я выбираюсь за пределы замковых стен незамеченным. Жители города явно слышали колокола и теперь собрались у главных ворот замка со свечами и цветами, одновременно крича и рыдая.

Я боюсь за будущее Эверленда и за Венди, но если останусь здесь, то только подвергну её ещё большей опасности. Нужно уходить. Мне нужно уходить быстро.

Все улицы, ведущие от замка, забиты зеваками и скорбящими, и мне приходится пробиваться сквозь них.

Я только-только протискиваюсь мимо разрастающейся толпы, когда слышу плач. Не тихое всхлипывание скорбящего, а испуганные, прерывистые шмыганья ребёнка.

Оглядываю перекрёсток вокруг и замечаю маленького мальчика, съёжившегося в нише у лавки: пальто разорвано, лицо перепачкано грязью и мокрое от слёз.

Вокруг больше никого нет.

Я перевожу взгляд с мальчика на следующую улицу, ту, что ведёт меня прямо к моему кораблю.

— Кровавый ад, — бурчу я и разворачиваюсь обратно к нише у лавки. — Ты потерялся?

Я не знаю, сколько этому мальчику лет. Может, четыре?

— Говорить умеешь? — пробую я, когда он не отвечает.

Глаза у него красные и слезятся, но хныканье прекращается, стоит ему увидеть мой крюк.

Дети ненавидят крюк. Я знаю, это пугает. И это одна из причин, почему я его выбрал. Капитан пиратов должен быть страшным, если собирается чего-то добиться со своей командой.

— Всё хорошо, — говорю я, убирая крюк за спину. — Ты маму ищешь?

— Мамочку, — всхлипывает он, подтверждая мои подозрения.

— Ладно. Поднимайся, — другой рукой я подхватываю его и усаживаю на бедро. Его крошечные пальцы впиваются в лацкан моего пальто, и он кладёт голову мне на плечо. — Где твоя мама? — спрашиваю я.

Он показывает налево. У меня нет времени, так что я надеюсь, он понимает, о чём я спрашиваю.

Мы идём налево. Всё больше людей стекается из города к воротам замка. Я прикрываю мальчика от толкотни и суматохи.

— И с какого перепугу им так не плевать, что сдох старик? — бормочу я, и мальчик смотрит на меня своими большими глазами и молчит. — Молись богам, чтобы ты вырос поумнее.

— Генри! — раздаётся над толпой чей-то голос.

Мальчик судорожно втягивает воздух.

— Это твоя мама? — спрашиваю я его.

— Мамочка, — ноет он.

— Генри!

Я иду на голос и нахожу женщину в поношенном плаще: руки скручены перед собой, она высматривает сына в толпе.

— Генри! — кричит она, заметив ребёнка у меня на бедре. — Ох, мальчик мой!

Мальчик начинает рыдать ещё сильнее и тянет к ней руки. Она забирает его у меня, сжимая в крепких объятиях. Они оба плачут.

— Спасибо, — говорит она мне и сжимает мою руку. — Да благословят вас боги. Вы хороший человек. Хороший человек, который совершил доброе дело!

— Всё в порядке. Не стоит суеты.

Она дёргает за плетёный шнурок на шее, рвёт его и протягивает мне. На конце болтается подвеска в виде сияющей звезды. У большинства островов есть какая-нибудь религия. И у большинства островов есть форма религии, где звёзды считают богами.

— Возьмите, — говорит женщина, настойчиво предлагая мне взять её.

— Я не могу⁠…

Она обрывает меня, вкладывая талисман мне в ладонь.

— Нет. Вы должны взять это в знак моей благодарности.

Потом она прижимает мальчика подбородком к себе и исчезает за следующим углом улицы.

Я поднимаю ожерелье к свету ближайшего фонаря. Подвеска качается туда-сюда, звезда ловит золотой свет, затем снова отворачивается, в темноту.

Ты хороший человек.

Слова эхом звучат у меня в голове.

Хороший человек.

Хороший человек.

Мимо торопится ещё одна толпа. Я хватаю ближайшего человека и дёргаю его к себе.

— У тебя есть нож?

— Что? — он пытается вырваться, но я теперь упрям.

— Нож? Есть у тебя?

Его друзья оттаскивают его прочь. Он переводит взгляд с них на меня и ругается себе под нос.

— Держи, — он вкладывает мне в руку перочинный нож. — Дешёвая сталь. Не порежься им.

И исчезает.

У меня в желудке всё переворачивается.

Я запихиваю ожерелье в карман, потом щёлкаю кистью, и лезвие со щелчком выскакивает.

Я правда собираюсь это сделать?

Хороший человек, который совершил доброе дело.

Рок поставил под сомнение мою веру насчёт моей крови. Я должен узнать, прав ли он.

Прижимаю острое лезвие к внутренней стороне руки, чуть ниже кожаного ремня, который удерживает мой крюк на руке.

— Ну, поехали, — шепчу я, чувствуя, что меня уже может вывернуть.

Коротким резким движением лезвие режет плоть. Зрение сужается в туннель, голова качается. Но мне удаётся не потерять сознание и посмотреть вниз на кровь, набухающую в порезе.

Она чёрная.

Нет разницы, совершил я доброе дело или мерзкое.

Отец меня обманул.

— Кровавый ад, — говорю я сквозь стиснутые зубы и меняю направление.

Рок был прав.