Пожиратель Людей

Прогуливаясь по оживлённым улицам Докового квартала Эверленда в такой поздний час, когда вокруг одни дегенераты, пьяницы и проходимцы, можно было бы подумать, что Крокодил тут будет как свой.

Но каким-то образом он всё равно умудряется выделяться.

Думаю, дело в его спокойном отсутствии страха и настороженности. Будто здесь у него нет ни врага, ни равного.

На следующем углу вспыхивает драка: несколько мужчин толкают друг друга, размахивая кулаками. Четвёртый выставляет нож. Режет. Кто-то кричит. Другой подзуживает их.

Крокодил проходит мимо, едва бросив взгляд, и закидывает орех в раскрытый рот. Я иду в нескольких шагах позади, и пустые скорлупки от его арахиса хрустят под подошвами моих сапог.

— Где эта встреча? — спрашиваю я его.

— В «Триппинг Уэлл»⁴, — отвечает он, стряхивая крошки с ладони и прикуривая сигарету. Слева от нас один из дерущихся вонзает другому нож в живот. Я отшатываюсь, когда кровь заливает булыжники. Крокодил проходит прямо по ней, оставляя за собой цепочку кровавых следов.

Вдалеке в ночи свистит свисток Страждозора.

Эверленд превратился на окраинах в место беспорядка и хаоса, где монархия может закрывать глаза.

И кто вообще управляет этой страной? Докмейстер упоминала королеву, но Эверленд никогда не был королевством, мыслящим прогрессивно. Здесь женщины обычно не правят.

Мы сворачиваем налево на следующем перекрёстке, и впереди, через квартал, над дверью на железном крюке раскачивается печатная вывеска «Триппинг Уэлл».

Много лет назад, до того как Рок отнял у меня руку, я время от времени наведывался в Эверленд, чтобы заключать сделки с торговцами. Пиратство было на пике, и компании теряли грузы день за днём. В их интересах было отправлять товары с таким капером, как я, тем, кто мог доставить всё в целости, не потому что он был головорезом, а потому что тайно контролировал судоходные линии и пиратов, которые их грабили.

Возможно, это было не лучшим тоном, но я знал, как устроены торговцы: они делали состояния за счёт своих рабочих. Никто не был нравственно безупречен, включая меня самого.

«Триппинг Уэлл» стоит на границе Купеческого квартала и находится всего в десяти минутах ходьбы от Министерства купцов. Поэтому это было популярное место встреч. Я бывал в этой таверне много раз. Мне бы и в голову не пришло искать здесь сведения о заключённой.

Крокодил затягивается сигаретой и выпускает дым. Тот стелется у него над плечом, и, когда мы подходим к толстой деревянной двери таверны, он бросает сигарету и давит тлеющие угольки каблуком и смотрит на меня.

— Прежде чем мы зайдём, есть несколько правил этого места, которым ты обязан следовать.

— И с каких это пор ты соблюдаешь правила? — хмурюсь я.

— Первое: веди себя прилично.

— Кровавый ад, мать твою, како…⁠

— Второе: не пей вино. Ни при каких обстоятельствах.

— Почему?

— И третье: никогда не говори «спасибо».

— О, да брось. Вежливость — хороший тон.

— Капитан, — он склоняет голову и отчитывает меня взглядом, будто я еда, которая слишком громко проблеяла.

Жар щетинится у меня по груди.

— Клянусь всеми грёбаными богами, я сейчас⁠…

Он подмигивает мне, шлёпает меня по заднице и входит внутрь.

Я правда его убью. В этот раз по-настоящему. Сильнее, чем во все остальные разы до этого.

«Триппинг Уэлл» тоже не такой, каким я его помню. Шаткую деревянную мебель заменили прочным винтерлендским дубом, сиденья обтянуты насыщенной изумрудной кожей и прибиты вручную коваными бронзовыми гвоздями, а огранённые шляпки сверкают, как гранёные бриллианты.

Наверху масляные фонари, которые раньше коптили и воняли на весь зал, теперь заменены электрическим светом, резкий блеск ламп смягчён абажурами из слоновой ткани. А от балки к балке протянуты гирлянды, мерцающие в сводчатых тенях потолка.

В воздухе пахнет жареным мясом, засахаренными орехами и сладким табаком.

На каменном очаге прямо у входа потрескивает огонь, а рядом на приподнятом помосте играет ансамбль из трёх человек.

Я делаю глубокий вдох и сразу же чувствую…странное.

Крокодил прокладывает себе путь через таверну, и несколько посетителей окликают его приветствиями.

Меня покачивает на ногах, в голове гудит, в животе легко.

— Капитан.

Здесь тепло и уютно, и я улыбаюсь? Кажется, я улыбаюсь. У меня редко бывает повод улыбаться, разве что⁠…

— Капитан.

Я моргаю, когда Крокодил щёлкает пальцами у меня перед лицом.

— Почему мне так…хорошо? Мне хорошо? — я хихикаю.

— Пойдём, — он обхватывает меня рукой за плечи и притягивает в тёплые объятия. От него пахнет дикими ночами и лунным светом.

— Ты вкусно пахнешь, — говорю я ему. — Всё вкусно.

— Возможно, это было ошибкой, — он ведёт меня вглубь, к полукруглой кабинке в тускло освещённом углу, и толкает меня на сиденье. — Сядь.

— Кровавый ад, мне офигенно, — смеюсь я и подвигаюсь по лавке

К нашему столу подходит официантка в мерцающем золотом платье и с бабочками в волосах. Её глаза неестественного аметистового оттенка, и она хлопает ресницами Крокодилу.

— Ты где пропадал? — спрашивает она.

— О, Брайар, — воркует он. — Я же не могу быть везде и всегда.

— В прошлый раз ты ушёл из моей постели ещё до полуночи. Ты обещал.

— Ушёл из её постели? — я наклоняюсь к Крокодилу и смеюсь. — Похоже на него, — говорю я ей.

Она кивает мне, но обращается к нему:

— Так это твоя десятина?

— Абсолютно нет, — голос Крокодила меняется, в нём звучит предупреждение.

— Он уже пьян, — бабочки в её волосах приподнимаются с мягким взмахом крыльев. — Не можешь удержать его веселье?

— Видимо, он до него изголодался, — говорит Крокодил и толкает меня локтем. — Мне нужно, чтобы ты пришёл в себя.

— Я веду себя прилично, — говорю я и улыбаюсь. — Правило номер один.

Он закатывает глаза. Ёбушки, у него, блядь, самый лучший закат глаз. Такой сексуальный, такой закатывательный.⁵

Крокодил достаёт несколько тонких золотых слитков и кладёт их на стол. На верхнем ребре штамп на языке, который я сразу узнаю как язык фейри.

— Моя десятина, — говорит он. — Дай ему хлеба и эля. И побыстрее, Брайар.

Девушка с бабочками сгребает слитки и затем упархивает.

— Капитан, — говорит он.

— Крокодил, — говорю я. — Тварь. Тварюшка. Мужчинка-тваринка.

Он стонет, а потом его взгляд уходит в сторону, следя за движением людей в зале. Для меня они все размыты. Есть только он и резкая линия его чёрного пиджака, то, как он облегает плечи, жёсткий воротник, поднимающийся вдоль линии челюсти. То, как эта челюсть сжимается, пока он наблюдает за таверной.

То, как он похож на ощущение тёмной луны: как тайна, как загадка, как секрет.

Брайар возвращается, зацепив одной рукой за ручки две кружки эля. В другой у неё тарелка с поджаренным, намазанным маслом хлебом. Она ставит всё перед нами.

— Ещё что-нибудь? Вина, может быть?

— Да, — говорю я.

— Нет, — говорит Крокодил и бросает на меня укоризненный взгляд.

— Хорошо. Я умираю с голоду. Это выглядит божественно. Спаси… — Крокодил накрывает мне рот ладонью.

— Правило номер три, помнишь? — его глаза вонзаются в мои. Теперь он серьёзен и встревожен. Между тёмными бровями у него залёг маленький излом. Тяжесть, от которой мне хочется его избавить.

Три правила. Да. Следуй правилам.

Я киваю, и он убирает руку.

— На этом всё, Брайар, — говорит он девушке с бабочками, и она исчезает.

Ансамбль меняет мелодию, и энергия в таверне сдвигается.

— Ешь, — Крокодил подвигает хлеб ко мне.

Я не привык, чтобы мной командовали, но, когда это делает Крокодил… я должен бы ненавидеть это, но не ненавижу.

Я откусываю. Масло густое, с чесноком и розмарином. Хлеб на вкус как будто его испекли сегодня. Корочка хрустящая, внутри мягкий.

Пока я ем и запиваю всё элем, Крокодил снова сканирует зал и молчит. Он даже свои чёртовы орешки не ест.

Когда хлеб заканчивается, ко мне возвращается здравый смысл, и первая рациональная мысль, которая приходит в голову, — это стыд, а потом злость.

— Ты меня накачал? — спрашиваю я его.

— Это магия, — его взгляд по-прежнему на зале.

— Что?

Он наконец смотрит на меня. Прядь волос падает ему на лоб. Мне хочется убрать её назад. Мне так хочется его коснуться, что больно.

— Год назад несколько фейри из Веселенда купили «Триппинг Уэлл». Теперь это место пропитано магией фейри. Большинство людей просто чувствуют себя спокойнее, как только заходят внутрь. Это заставляет их пить, тратить монеты. Но другие люди, те, у кого, возможно, накопилась нерастраченная энергия и эмоции, проваливаются куда глубже.

— О чём ты говоришь? — смотрю я на него исподлобья.

— Я говорю о том, что тебе нужно немного расслабиться, иначе к концу ночи ты будешь лизать сапог одному из владельцев-фейри. Или хуже, — добавляет он.

— Ты мог бы меня предупредить.

— Я предупредил, — он откидывается на спинку кабинки и разводит руки. — Ты просто решил меня игнорировать.

— Думаю, ты имеешь в виду, что я решил тебе не доверять.

— Не повторяй эту ошибку.

Я остро ощущаю его руку за моей спиной, близость его исписанной кожи, то, как он занимает пространство, которое не должно быть его, но которым он всё равно каким-то образом владеет.

Он мог бы позволить мне попасться на магию фейри. Но не позволил.

Почему?

Я смотрю на него. Он сдвинул левую руку, пальцы сомкнуты вокруг кружки эля, но он к ней не прикасался. В его теле есть напряжение, несмотря на ленивую, расслабленную позу, с которой он развалился в кабинке.

Когда мы только вошли, я чувствовал лишь запах еды и магии, но теперь, когда мы одни здесь, в глубине зала, я чувствую только его.

Специи, мускус, тьма и срочность.

Меня им переполняет.

Это снова магия? Он знал, что так будет? Это его способ отомстить мне за то, что я бросил его на Неверленде?

— Что будет, если ты выпьешь вино? — спрашиваю я.

Его взгляд режет меня. В глазах вспыхивает разврат, и тут же гаснет.

— Ты теряешь сдержанность, — отвечает он.

— Разве не это делает любой алкоголь?

— Ты не пьянеешь, Капитан, — он наклоняется ближе, чтобы прошептать мне на ухо: — Ты просто становишься смелее.

По позвоночнику пробегает дрожь.

Я бороздил моря Семи Островов. Я побывал на пяти из семи островов. Дрался с другими пиратами и убил куда больше.

И всё же иногда я понимаю, что мной в основном движет страх.

Страх того, кто я.

Страх того, кем я не являюсь.

Страх того, что случится, когда я посмотрю на себя в зеркало.

Быть смелым значит быть правдивым,⁶ а я соткан из лжи.

Мне понадобился ещё один ломоть хлеба с маслом и второй бокал эля, прежде чем туманность магии таверны рассеивается. Всё это время Крокодил наблюдает за залом, а меня игнорирует. И это даже к лучшему. Я боюсь того, что могу натворить, если он меня спровоцирует.

И всё же я бесконечно им заворожён и не могу оторвать взгляда.

Теперь он развалился в кабинке, подпершись локтем, одна нога вытянута под столом, другая закинута на лавку.

Когда-то он был всем, чего я боялся и что ненавидел.

Я и сейчас его ненавижу, да. Но больше не боюсь.

Во всяком случае, я больше не боюсь его так же.

Стоп, что я такое говорю? С Крокодилом не бывает полутонов. Мне нужно напоминать себе об этом. Нужно держать ухо востро, когда он рядом.

Он запрокидывает голову и впервые за долгие минуты обращает на меня внимание.

Свет таверны омывает его рассеянным золотом, и меня тянет к изгибу его губ, к этому острому, опасному рту. В животе взмывает, словно я еду на волне, способной убить корабль, посреди тёмной штормовой ночи.

Это непристойно, насколько он интимен и провокационен даже в покое.

Будь я на своём корабле, я бы вцепился в перила, держась из последних сил. Вот что я сейчас чувствую: будто мир вздыбился подо мной. Я одновременно в восторге и в ужасе от этого.

— Капитан, — говорит он и тянется ко мне, кладя ладонь мне на бедро, так, мать его, близко к моему члену.

Я дёргаюсь в сторону, коленом задеваю нижнюю часть стола, и приборы звякают о тарелку.

Крокодил хмурится, но в выражении примешано веселье.

— Где ты был только что? — он снова садится прямо и смотрит на меня с жгучей, прожигающей пристальностью.

— Что, ад тебя подери, ты имеешь в виду? Я прямо здесь.

В поту. В огне. Твёрдый как камень.

Он быстро скользит по лавке вниз, пока мы не прижимаемся друг к другу.

Я сглатываю.

— «Ложь, которую мне говорил мой Капитан», — он проводит языком по нижней губе, увлажняя её. И смеётся. — Так будут называться мои будущие мемуары.

Я фыркаю и тянусь к своему напитку. Что угодно, лишь бы отвлечься, спрятать дрожь в руках.

Мой капитан. МОЙ капитан?

Он наклоняется ближе. Рассматривает меня внимательнее, и океан снова вздымается.

— Есть ли на свете что-то более сексуальное, чем ёрзающий капитан корабля? — его губы изгибаются в улыбке. — Думаю, нет.

Христос всемогущий.

Он играет со мной, а я пляшу перед ним, как грёбаная марионетка.

— Заткнись, — говорю ему, потому что не могу придумать ничего более весомого.

— Заставь меня, Капитан, — бросает он вызов, упираясь языком в острый кончик резца. — Я могу придумать один очень забавный способ, как ты мог бы меня заткнуть.

— Кровавый ад,⁷ — я крепче сжимаю выпивку. Удивительно, что глина ещё не треснула.

— Я говорю об отсосе, Капитан.

— Да, я знаю.

— Хочешь знать, что я нахожу забавным в отсосах?

Да.

— Не особо, — я делаю долгий глоток эля, жалея, что это не что-то покрепче. Безопасно ли здесь пить ром? Почему мы пьём только эль? Я жестом подзываю Брайар. Она кивает и поднимает палец, показывая, что придётся подождать минуту.

Я перевожу взгляд на Рока. Он всё ещё смотрит на меня, но немного сдвинулся, так что ткань его рубашки плотно обтянула торс. Я знаю, что под ней скрываются твёрдые мышцы и такие глубокие рельефы, что я мог бы вылить на него свой стакан и наблюдать, как спиртное заполняет эти ложбины. Я мог бы пить из этих рек.

Внезапно я ловлю себя на фантазии о том, как стою перед ним на коленях, поклоняясь каждому сантиметру его тела.

Как мы вообще перешли на тему отсосов?

Крокодил щёлкает арахис, и я невольно вздрагиваю от громкого хруста скорлупы.

— Открой рот, — говорит он и перекатывает орешек между большим и указательным пальцами.

— Я не цирковое животное.

— Открой свой грёбаный рот, Капитан.

Я выдыхаю через нос, но затем делаю то, что он говорит.

Он бросает мне арахис, и я подыгрываю ему, легко ловя орех. Тот лопается на моих молярах, и насыщенный вкус заполняет рот.

Крокодил наблюдает за мной ещё пристальнее. Он смотрит, как я его проглатываю. Он смотрит на меня с таким видом, будто он доволен.

— Отсос — это дихотомия власти, — говорит он и выпрямляется, отряхивая руки от скорлупы. — Большинство людей думают, что стоять на коленях, когда тебя трахают в лицо — это позиция подчинения. Но мужчина никогда не бывает более уязвим, чем в тот момент, когда его член находится в чьём-то рту.⁸ Особенно во рту с острыми зубами.

Он улыбается мне, и мне приходится поудобнее устроиться на стуле, так как мой член зашевелился. Он знает, что делает. Крокодил всегда знает, что делает, всегда держит момент в своей крепкой хватке.

Не такой я представлял себе эту ночь. Всё пошло наперекосяк. Или, может быть, я сам потерял контроль над собой.

— О, смотри, — говорит он и кивает на входную дверь. — Она здесь.

Она? Точно. Девушка, с которой мы должны встретиться, чтобы собрать информацию о местонахождении Венди.

Я совершенно забыл.

Как же быстро мир расплывается, когда меня искушает зверь.