План "Красный ноль"

Глава 8

Кризисы редко объявляют о себе заранее.

В кино они начинаются со сводок, тревожной музыки и резких формулировок. В реальности всё происходит иначе. Кризис приходит тихо, в виде уточнений, переносов сроков и странных вопросов, на которые никто не хочет отвечать прямо.

Я заметил его по документам.

Это были не новые отчёты — наоборот, старые. Те, которые давно лежали в архивах и редко поднимались без серьёзной причины. Они начали всплывать один за другим, аккуратно, без шума. Их не рассылали массово, не обсуждали на совещаниях. Их просто передавали мне.

— Посмотрите, — сказал Мельников, передавая очередную папку. — Без выводов. Пока просто посмотрите.

Я открыл её вечером, уже дома.

Папка была плотной, тяжёлой. Внутри — сводки, расчёты, приложения. Я читал медленно, делая пометки карандашом, и постепенно понимал, что именно здесь не так.

Данные не сходились.

Не в привычном смысле — не «ошибка», не «неточность». Они сходились формально, но при этом исключали друг друга. Один показатель мог быть достигнут только за счёт провала другого. Любая попытка выровнять систему вела к перекосу.

Это была не локальная проблема.

Это был внешний контур.

На следующий день меня вызвали на совещание.

Не рабочее — закрытое. Без протокола, без лишних людей. В комнате было пятеро. Я знал троих: Климов, Мельников и Тарасов. Двое других были новыми.

— Познакомьтесь, — сказал Климов. — Геннадий Петрович Орлов, представитель промышленного блока. Виктор Андреевич Савельев, военные поставки.

Савельев выглядел жёстче остальных. Короткие фразы, прямой взгляд, минимум жестов.

— Переходим к делу, — сказал он, не тратя времени. — Нам нужно понимание, что происходит.

— С чем именно? — уточнил я.

— С ресурсами, — ответил Орлов. — С реальными, а не отчётными.

Это было плохое начало.

Я разложил документы на столе.

— Проблема не в одном показателе, — сказал я. — И не в одном направлении. Мы имеем дело с накопленным эффектом.

— Проще, — сказал Савельев.

— Проще не получится, — ответил я спокойно. — Система долго работала на компенсациях. Теперь компенсировать нечем.

В комнате повисла тишина.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Климов, — что мы подошли к пределу?

— Я хочу сказать, — ответил я, — что предел был пройден раньше. Просто теперь это стало заметно.

— И что вы предлагаете? — спросил Орлов.

Я посмотрел на него.

— Ничего, — сказал я. — Предлагать здесь нечего.

Это вызвало реакцию.

— Тогда зачем вы здесь? — резко спросил Савельев.

— Чтобы вы понимали последствия, — ответил я. — Любое решение теперь будет иметь цену. И эта цена — не только деньги.

— Люди? — спросил Тарасов.

— Люди, — подтвердил я. — И время.

Совещание затянулось.

Каждый тянул в свою сторону. Военные требовали приоритета. Промышленность — ресурсов. Экономический блок — стабилизации отчётов. Никто не говорил «невозможно». Все говорили «надо».

И я видел, как система делает привычный выбор.

Она переносит нагрузку.

— Мы можем временно закрыть дыру за счёт будущих поставок, — сказал Орлов.

— Это приведёт к провалу через год, — ответил я.

— Через год разберёмся, — сказал он.

Эта фраза прозвучала буднично.

Я понял: вот она, точка.

— Через год система будет в худшем состоянии, — сказал я. — И потребует ещё больших жертв.

— Зато сейчас всё будет работать, — сказал Савельев. — Нам нужен результат сейчас.

Он посмотрел на меня прямо.

— Вы ведь понимаете, что речь идёт не о цифрах?

Я понимал.

После совещания Мельников задержал меня.

— Вы были слишком прямолинейны, — сказал он.

— А нужно было мягче? — спросил я.

— Нужно было оставить пространство для манёвра, — ответил он. — Сейчас вы его сузили.

— Манёвр за счёт будущего — это не манёвр, — сказал я. — Это отсрочка.

Он вздохнул.

— Вы ещё не привыкли, — сказал он. — Здесь редко думают дальше квартала.

— Тогда зачем я вам? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Чтобы кто-то думал, — ответил он. — Даже если его не слушают.

Вера пришла ко мне вечером.

Она выглядела напряжённой, собранной, как перед плохой новостью.

— Ты был на совещании, — сказала она.

— Да.

— Они решили?

— Они отложили, — ответил я. — Это хуже.

Она села напротив.

— Ты понимаешь, что они делают? — спросила она.

— Да, — сказал я. — Они тратят время, которого у них нет.

— И ты им помогаешь, — сказала она.

Я молчал.

— Ты даёшь им расчёты, — продолжила она. — Обоснования. Ты делаешь это возможным.

— Если я не буду этого делать, — сказал я, — они сделают это без расчётов.

— И какая разница? — спросила она.

Я посмотрел на неё.

— Разница в том, — сказал я, — что тогда последствия будут ещё хуже.

Она покачала головой.

— Ты уже оправдываешься.

Это было больно. Потому что она была права.

Ночью я долго сидел над документами.

Я видел, как система выбирает не оптимальное решение, а наименее болезненное сегодня. Я видел, как она сознательно идёт на ухудшение завтра ради стабильности сейчас.

И я понял главное:

Некоторые процессы нельзя оптимизировать. Их можно только остановить или принять. Но система не умела ни того, ни другого. Она умела только расходовать.

Людей.

Ресурсы.

Будущее.

Я закрыл папку и откинулся на спинку стула. В этот момент я впервые подумал:

а что, если система выживет…

но цена окажется такой, что выживание потеряет смысл?