План "Красный ноль"

Глава 18

Решения наверху никогда не принимаются быстро.

Быстро принимаются только простые решения — те, у которых заранее есть назначенный ответственный. Сложные же решения требуют времени не потому, что их трудно просчитать, а потому что никто не хочет быть первым, кто согласится.

Я ждал три дня.

В эти дни меня не трогали.

Ни звонков.

Ни записок.

Ни «уточнений».

Это была не пауза — это было взвешивание. Система проверяла, не отступлю ли я сам. Не попытаюсь ли смягчить формулировки. Не предложу ли «компромисс», который позволит всем сохранить лицо.

Я ничего не делал.

Работал с цифрами.

Читал отчёты.

Молча фиксировал то, что происходило без моего участия.

И с каждым днём видел: решения продолжают приниматься — хуже, грубее, примитивнее.

Это подтверждало мою правоту.

И одновременно делало её опаснее.

На четвёртый день меня вызвали.

Не на совещание.

Не к председателю.

Меня пригласили в другое здание.

Это здание не было секретным. Его просто не упоминали вслух. Люди говорили: «там» — и этого было достаточно.

Комната, куда меня провели, была небольшой.

Окно. Стол. Три кресла.

В одном сидел председатель.

Во втором — человек, которого я раньше не видел.

Третье было свободно.

— Присаживайтесь, — сказал председатель.

Я сел.

— Это Александр Николаевич Морозов, — сказал он. — Он курирует вопросы стратегического планирования.

Формулировка была предельно широкой.

Морозов смотрел на меня спокойно. Без оценки. Без интереса. Как на элемент схемы.

— Вы поставили нас в сложное положение, — сказал он.

— Я обозначил проблему, — ответил я.

— Именно, — сказал он. — И сделали это публично.

— Я сделал это формально, — сказал я. — В рамках процедуры.

Он слегка улыбнулся.

— Процедуры существуют для стабильных процессов, — сказал он. — Когда процесс нестабилен, процедура становится оружием.

Я кивнул.

— Вы предложили выбор, — продолжил он. — Это нетипично.

— Потому что ситуация нетипична, — ответил я.

Он помолчал, затем спросил:

— Скажите, Лебедев, вы понимаете, чем отличается управление от реакции?

— Управление задаёт направление, — сказал я. — Реакция — гасит последствия.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда скажите: чем отличается управление от вмешательства?

Я подумал.

— Управление работает на горизонте, — сказал я. — Вмешательство — на точке.

Он кивнул.

— Именно, — сказал он. — Сейчас система живёт вмешательствами.

Он посмотрел на председателя, потом снова на меня.

— Вы предлагаете управление.

— Я предлагаю хотя бы его возможность, — ответил я.

Председатель вмешался:

— Вопрос в том, готовы ли мы дать вам соответствующий допуск.

— И в том, — добавил Морозов, — готовы ли вы нести последствия не отдельных решений, а целых направлений.

Он посмотрел мне в глаза.

— Вы понимаете, что это значит?

Я понимал.

Это означало, что ошибки перестанут быть исправимыми.

Что неверный выбор отзовётся не через месяц — через годы.

Что меня перестанут защищать формулировки.

— Понимаю, — сказал я.

— Тогда ответьте, — продолжил он. — Зачем вам это?

Это был главный вопрос.

Я подумал о комфорте, который уже стал фоном.

О провале, который произошёл не потому, что я не знал, а потому что меня обошли.

О людях, которые расплачивались за удобные решения.

— Потому что иначе я буду считать последствия решений, — сказал я, — которые мог бы предотвратить.

В комнате стало тихо.

Морозов откинулся на спинку кресла.

— Это плохая мотивация, — сказал он.

— Почему? — спросил я.

— Потому что она ведёт к выгоранию, — ответил он. — Люди с такой мотивацией либо ломаются, либо становятся циниками.

— Или учатся управлять, — сказал я.

Он усмехнулся.

— Самый редкий вариант.

Решение он озвучил не сразу.

Сначала были условия.

— Мы даём вам контур управления, — сказал Морозов. — Не полный. Но расширенный.

— Что это значит? — спросил я.

— Это значит, — сказал он, — что ваши аналитические выводы становятся обязательными к учёту при принятии решений по ряду направлений.

— А если их проигнорируют? — спросил я.

— Тогда это будет зафиксировано, — сказал он. — С фамилиями.

Это было важнее любого допуска.

— Взамен, — продолжил он, — вы берёте на себя ответственность не за корректность расчётов, а за логику направлений.

— Даже если решения принимаются не мной? — спросил я.

— Именно тогда, — сказал он.

Я понял:

теперь меня будут бить не за ошибки,

а за непредотвращённые решения.

— Есть ещё одно условие, — сказал председатель.

Я посмотрел на него.

— Вам потребуется команда.

— Она у меня есть, — ответил я.

— Нет, — сказал он. — Не такая.

Он сделал паузу.

— Мы переводим к вам часть людей. По нашему выбору.

Я понял.

— Чтобы контролировать? — спросил я.

— Чтобы интегрировать, — сказал Морозов. — Контроль — побочный эффект.

Я кивнул.

— Я согласен.

Формализация заняла неделю.

Новых кабинетов не было.

Новых должностей — тоже.

Были пометки.

Согласования.

Новые маршруты документов.

И главное — изменился тон.

Со мной перестали спорить.

Начали уточнять.

— Вы уверены?

— Это критично?

— А если мы отложим?

Я понял:

теперь решения замедлятся.

Это была победа.

И проклятие.

Первый момент осознания пришёл неожиданно.

Я получил сводку, где предлагалось решение, которое не входило в мои зоны ответственности.

Раньше я бы отложил.

Теперь я понял:

если я промолчу — решение пройдёт.

Я сделал пометку.

Через час мне перезвонили.

— Вы вмешались, — сказали мне.

— Я скорректировал направление, — ответил я.

На том конце помолчали.

— Это не ваше, — сказали мне.

— Теперь — моё, — ответил я.

И связь оборвалась.

В тот вечер Вера посмотрела на меня долго.

— Ты стал опасным, — сказала она.

— Для кого? — спросил я.

— Для всех, — ответила она. — Включая себя.

Я кивнул.

— Зато теперь я знаю, — сказал я, — что если система пойдёт не туда, я это увижу заранее.

— И сможешь остановить? — спросила она.

Я подумал.

— Попробовать, — сказал я.

Она вздохнула.

— Это больше, чем большинство.

Ночью я смотрел на город.

Он был тем же.

Люди — теми же.

Жизнь — обычной.

Но теперь я понимал:

некоторые решения, которые будут приняты завтра, изменят его через годы.

И эти решения пройдут через меня.

Не как приказы.

Не как директивы.

Как траектории.

Я стал частью механизма, который не исправляет ошибки,

а определяет, какие ошибки станут неизбежными.

И это был самый высокий уровень ответственности,

который я когда-либо мог себе представить.