План "Красный ноль"

Глава 13

Система редко мстит сразу.

Она не опускается до эмоций и не действует из раздражения. Если человек стал неудобным, его сначала проверяют на износ. Смотрят, выдержит ли он давление. Сломается ли сам. Согласится ли отступить, если дать ему понять, что он — крайний.

Я понял, что эта стадия началась, когда моё имя впервые появилось в протоколе.

Протокол был оформлен безупречно.

Никаких обвинений. Никаких оценок. Просто сухая фиксация: «Ответственный за аналитическое сопровождение — Лебедев». Формулировка была нейтральной, даже уважительной.

Именно поэтому она была опасной.

Я сидел за столом и перечитывал страницу снова и снова. Раньше ответственность всегда была коллективной, размытой, распределённой по формулировкам. Теперь она имела фамилию.

Мою.

— Это ожидаемо, — сказал Мельников, когда я показал ему протокол.

— Ожидаемо — не значит безопасно, — ответил я.

— В системе нет безопасных позиций, — сказал он спокойно. — Есть только устойчивые.

— И эта? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Пока — да.

Слово «пока» прозвучало слишком отчётливо.

Первые удары были непрямыми.

На совещаниях начали задавать вопросы, которые раньше не задавали. Не агрессивно — подчеркнуто вежливо. Каждый вопрос был формально корректным, но в сумме они создавали ощущение, что решение изначально было сомнительным.

— А были ли альтернативные сценарии?

— Почему выбран именно этот момент?

— Кто рекомендовал?

Я отвечал спокойно. Чётко. По существу.

Но я видел, как в протоколах появляются новые формулировки:

«по рекомендации»,

«по инициативе»,

«в рамках предложенной модели».

Инициатива постепенно персонифицировалась.

Вера заметила это раньше меня.

— Тебя выводят вперёд, — сказала она, когда мы встретились в коридоре. — Готовят почву.

— Для чего? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Чтобы в нужный момент сказать: это его решение.

— Оно и было моим, — ответил я.

— Нет, — сказала она. — Оно было твоим в рамках системы. А это разные вещи.

Она была права.

Система принимала решение до тех пор, пока оно было удобным. Теперь, когда последствия стали ощутимыми, ей понадобился носитель ответственности.

Следующий шаг был логичным.

Меня пригласили на расширенное совещание. Уровень — выше, чем раньше. Люди, которых я видел впервые. Иные интонации. Иные вопросы.

— Вы утверждаете, — сказал человек во главе стола, — что альтернатив не существовало?

— Я утверждаю, — ответил я, — что альтернативы были хуже.

— Это оценочное суждение, — сказал он.

— Любое решение — оценочное, — ответил я.

— Но не любое — столь рискованное, — заметил он.

Я сделал паузу.

— Риск был осознанным, — сказал я. — И ограниченным.

— Ограниченным для кого? — спросил он.

Я почувствовал, как в комнате изменилось напряжение.

— Для системы, — сказал я. — В долгосрочной перспективе.

Он усмехнулся.

— Система — понятие абстрактное. А последствия — вполне конкретные.

Я понял, к чему он ведёт.

После совещания Климов догнал меня.

— Ты держался, — сказал он.

— Пока, — ответил я.

Он кивнул.

— Они ищут точку, — сказал он. — Где можно будет зафиксировать ошибку.

— Она есть? — спросил я.

— Всегда есть, — ответил он. — Вопрос в том, кто её назовёт.

Параллельно начали исчезать мелкие привилегии.

Незаметно. Без объяснений.

В столовой снова иногда не хватало привычных блюд. В магазине у дома продавщица стала отвечать «нет» чаще. Бумаги начали приходить позже, чем раньше.

Система проверяла: насколько я завишу от удобства.

Я замечал это — и не реагировал.

Пока.

Кульминация наступила неожиданно.

На одном из совещаний Савельев сказал вслух то, что раньше только подразумевалось:

— Возможно, аналитическая модель была излишне оптимистичной.

Все взгляды повернулись ко мне.

— Вы согласны, Лебедев? — спросил он.

Это был момент выбора.

Согласиться — значит признать ошибку в формулировке, а значит, открыть путь к персональной ответственности. Возразить — значит обострить конфликт.

Я сделал вдох.

— Модель была корректной, — сказал я. — Оптимистичной была интерпретация.

— Чья? — спросил он.

— Коллективная, — ответил я. — В рамках принятых допущений.

В зале повисла тишина.

Я не отдал инициативу.

Но и не снял напряжение.

Вечером Вера пришла ко мне домой.

— Ты понимаешь, — сказала она, — что они попробуют ещё раз?

— Да.

— И в следующий раз будет жёстче.

— Я знаю.

Она посмотрела на меня долго.

— Тогда зачем ты держишься?

Я подумал.

— Потому что если я сейчас уступлю, — сказал я, — решение не станет лучше. Оно просто перестанет иметь автора.

— И что? — спросила она.

— А это значит, — сказал я, — что следующая ошибка будет уже без возможности её остановить.

Она вздохнула.

— Ты выбрал плохую позицию.

— Зато честную, — ответил я.

Поздно ночью я снова перечитывал протоколы.

Моё имя встречалось в них всё чаще. Пока — без оценок. Без обвинений. Но уже достаточно регулярно, чтобы это заметили.

Я понял: система не торопится.

Она ждёт момента, когда последствия станут достаточно ощутимыми, чтобы назначить виновного — не разрушив при этом собственную логику.

И этот момент приближается.